my god, my universe

      Мун Чжо нашёл Чон У на кафельном полу ванной, где в воздухе витал едва уловимый, щекочущий ноздри запах рвоты. У молодого человека на глазах сверкали слёзы, наверное, от недомогания. Мун Чжо не мог не восхититься ими, этими алмазными искрами страдания.              — Кажется… кажется, мне нужно домой, — слабо произнёс Чон У. Его жалобный, надтреснутый голос в сочетании с тем, как он обхватил свои колени, задел незнакомую, глухую струну в доселе беззвучной пустоте груди Мун Чжо.              — Возможно, тебе и правда стоит уйти, — сказал Мун Чжо, тихо напевая и проводя пальцем по прохладной столешнице раковины, приближаясь к Чон У. Его нога остановилась прямо между ног Чон У, утверждая присутствие.              — Тебе не понравилось? — спросил он, сохраняя голос мягким, почти ласковым. Он наклонился вперёд, присев на корточки, чтобы встретиться с ним на уровне глаз. Он не упустил, как Чон У, кажется, ещё плотнее прижал к себе колени, когда он это сделал. Чон У заёрзал под его взглядом, меняя положение на холодной плитке.              — Что… что это вообще было? — сказал Чон У. Мун Чжо с восхищением отметил его милую и бесконечно раздражающую привычку отвечать вопросом на вопрос. — Это не кажется… нормальным. Нормальным для еды, — продолжил он, и в голосе его зазвучала смутная, но упрямая подозрительность.              — Это было человеческое мясо, — просто ответил Мун Чжо. Он позаботился о том, чтобы каждый слог был произнесён отчётливо, весомо, как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба.              В этот момент Чон У, казалось, замер. По крайней мере, для любого, кроме Мун Чжо, могло показаться, что он вовсе перестал двигаться. Что эти слова не произвели на него никакого эффекта.              Но Мун Чжо, конечно, знал. Сердце Чон У продолжало биться. Даже участилось, забилось трепетной птицей в клетке грудной клетки. Мун Чжо смаковал это ощущение, прислушиваясь к сбивчивому, прерывистому дыханию молодого человека. Его рот был слегка приоткрыт, а лицо в конце концов исказилось в неуверенную, судорожную улыбку.              Он рассмеялся — неловко и нелепо, как умел только Чон У. Мун Чжо наслаждался странным, будоражащим чувством, которое вызывал у него этот смех — щекочущим зудом под кожей.              — Ты серьёзно? — спросил Чон У после дополнительной, тягостной паузы.              Мун Чжо тихо вздохнул, с лёгким кряхтением устроившись на прохладной плитке. Его нога при этом намеренно толкнула пятку Чон У. Это лёгкое, якобы случайное прикосновение создало врата, путь для Мун Чжо, чтобы полностью упиваться исходящей от Чон У бурей. А Чон У так ничего и не понял.              — Значит, ты мне веришь? — отозвался Мун Чжо, перенимая привычку Чон У. — И кем, по-твоему, я вообще являюсь? — настаивал он, позволяя лёгкой, искусной обиде просочиться в голос. Ровно настолько, чтобы это заметили, но недостаточно для откровенной театральности.              Он почувствовал, как Чон У дрогнул. Затем вспышка — Чжи Ын. Девушка, смеющаяся и улыбающаяся где-то в снегу. Пьющая что-то из простой белой кружки. С розовым от холода носом и румяными щеками. Это были не воспоминания Мун Чжо. Что-то подсказывало ему, что это воспоминания Чон У. Он почувствовал, как нахмурил брови, и шестерёнки в его голове завертелись с незнакомой скоростью. Этого тоже никогда раньше не случалось.              Затем короткая фраза, перескочившая из головы Чон У в голову Мун Чжо. Та, что мгновенно подтвердила его подозрения.              Расслабься, Чон У.              Мун Чжо задумчиво замолчал. Чон У видел Чжи Ын, слышал её, — даже когда Мун Чжо сидел прямо перед ним. Даже когда его сердце билось для Мун Чжо.              — Я не… я не знаю, — ответил молодой человек, прерывая его мысли. Брови Мун Чжо поползли вверх.              — А я-то думал, ты знаешь меня лучше всех, — сказал он, и в его слова просочилась дразнящая, игривая интонация. Несмотря на себя, на его лице расцветала лёгкая, подлинная улыбка.              — Я и сейчас так считаю, — ответил Чон У, и его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. Это смутно напомнило старшему о Ки Хёке — том же стальном упрямстве. Упрямых он всегда любил.              Мун Чжо не смог сдержать лёгкую усмешку. В присутствии Чон У его охватывала какая-то извращённая, почти детская радость.              — Ты хочешь снова спросить меня о Чжи Ын? — спросил Мун Чжо. Он дразнил спящего медведя, и знал об этом, и жаждал его когтей.              Его план, должно быть, работал, потому что Чон У замер, стиснув челюсть. Его сердцебиение участилось, застучало тревожной дробью.              — Нет, — тихо, но чётко сказал он. Мун Чжо почувствовал, как ход его мыслей резко остановился — он не привык к отказам. Хотя это не означало, что такая неожиданная перемена не была приятной.              — Я хочу домой, — сказал молодой человек, и его взгляд, полный вызова и мольбы одновременно, скользнул вверх к глазам Мун Чжо. И что оставалось Мун Чжо, кроме как подчиниться этому приказу, обёрнутому в просьбу?       

***

             Мун Чжо медленно въехал на парковку, и Чон У почувствовал, как знакомое дребезжание старого двигателя прокатилось от его ног по всему телу. Старший переключил передачу, а затем заглушил мотор. Он откинулся на сиденье, повернув голову к Чон У.              Чон У делал всё возможное, чтобы избежать его взгляда. Но даже краем глаза он чувствовал то тревожащее, почти религиозное благоговение, с которым Мун Чжо, казалось, смотрел на него. Довольно смущённо он задумался, не так ли он сам выглядит, произнося проповедь, глядя на прихожан.              Воздух в машине был спёртым, таким же удушающим, как и в доме Мун Чжо. Он был чистым — подозрительно, стерильно чистым. Как и всё остальное в Мун Чжо. Возможно, это была просто зависть Чон У, его собственное вечное ощущение нечистоты.              Он не мог заставить себя двигаться. Всю поездку он наполовину восхищался тем, насколько чисты у Мун Чжо машина и навыки вождения, а наполовину жаждал провалиться сквозь землю. Головная боль стихла до слабой пульсации в висках, хотя тело всё ещё ныло.              Последние пару часов можно было бы списать на странный, кошмарный сон, и он бы охотно принял эту версию. Ради собственного здравомыслия, а не потому, что это был сколько-нибудь приемлемый ответ.              — На каком этаже ты живешь? — спросил Мун Чжо с абсолютно невозмутимым лицом. Его голос звучал так непринуждённо, так по-дружески, что Чон У едва не ответил сразу. Словно это была беседа двух хороших приятелей. Словно они вообще могли бы быть друзьями.              — Зачем тебе это знать? — отрывисто ответил Чон У. Он краем глаза увидел, как Мун Чжо улыбнулся этим словам, будто получил желанный подарок. Ему захотелось сорвать эту улыбку с его лица.              От этой внезапной, яростной мысли он замер. Он глубоко вздохнул. Разжал кулаки, о существовании которых даже не подозревал.              — В следующий раз, когда будешь в беде, я просто высажу тебя там, — просто сказал Мун Чжо.              Чон У беспокойно заёрзал, и мысль о том, что будет «следующий раз», поселила в его сознании нежелательные, тревожащие образы.              Он глубоко вдохнул и наконец потянулся, чтобы отстегнуть ремень безопасности. Он не понимал, почему волна странного разочарования разлилась по нему в этот момент. Словно он в глубине души желал, чтобы произошло что-то большее.              — Высадить меня здесь вполне достаточно, — пробормотал он, наконец бросая беглый, украдкой взгляд на Мун Чжо. Дыхание его на мгновение перехватило, и он отвернулся так резко, как только мог.              — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — спросил Мун Чжо. — Как разочаровывающе.              — А что я должен тебе сказать, Мун Чжо? — сказал Чон У, пытаясь сдержать гнев, готовый прорваться в голосе.              Мун Чжо ничего не сказал. Чон У обернулся, ожидая ответа. Скорее даже приглашая его, вызывая.              Когда ответа всё не было, он фыркнул и потянулся к дверной ручке. И тут он услышал голос Мун Чжо. Замер, пока слова медленно доходили до его сознания, проникая сквозь шум в ушах.              — А что, если ты ударишь меня снова?              Чон У хотелось рассмеяться. Отпустив ручку, он с лёгким стуком откинулся на кожаном сиденье, чувствуя, как оно поддается под его весом. Он сделал короткий, прерывистый вдох, прежде чем ответить.              — Ты… ты с ума сошёл? — спросил он, поворачивая голову к Мун Чжо и каким-то чудом сохраняя дрожащее подобие спокойствия в голосе. Он даже не понимал, почему всё ещё здесь. В ответ Мун Чжо наклонил голову вперёд, и шелковистые, тёмные пряди упали ему на глаза. Чон У попытался, но не смог игнорировать, насколько это действие было почти очаровательным, несмотря ни на что, на всю эту чудовищность.              Его рука дёрнулась у бедра. В этот момент, в полумраке салона, Мун Чжо был поистине прекрасен. На что-то достойное поклонения. Он отогнал эту мысль так же быстро, как она пришла, но она задержалась, жужжа на периферии сознания.              Он наблюдал, как Мун Чжо замолкает, а его взгляд ожидающе, почти жадно блуждает по лицу Чон У.              — Ты сумасшедший, — подтвердил Чон У.              — Кто из вас без греха, первый брось на нее камень, — ответил Мун Чжо, улыбаясь про себя. Чон У, против воли, фыркнул.              — Так значит, ты всё-таки квалифицирован быть священником, — сказал он.              — Разумеется, — сказал Мун Чжо.              — Просто не очень хорошим, — закончил Чон У. Он не хотел, чтобы эти слова прозвучали так игриво, почти флиртующе, как вышло.              — О, я превосходен, — ответил Мун Чжо, и в этом не было ни капли сомнения.              Чон У коротко, сдавленно рассмеялся, удивившись самому себе. Мун Чжо тоже рассмеялся — низко, бархатно.              Абсурдность всего этого накрыла Чон У с новой силой. Он только что смеялся. С Мун Чжо. Они смеялись вместе. В его машине.              Мун Чжо знал, где он живёт. Чон У всё ещё ничего не знал. Он даже не понимал, над чем, чёрт возьми, они смеялись.              — Почему ты стал священником, Мун Чжо? — спросил он, разрезая внезапно наступившую тишину. Это был вопрос, рождённый чистым, неутолимым любопытством. Возможно, тем же любопытством, что удерживало Чон У в этой проклятой машине.              Мун Чжо замер, устремив на Чон У пронзительный, анализирующий взгляд. Он тихо напел что-то себе под нос, прежде чем ответить.              — Чтобы встречать таких, как ты, — тихо, почти интимно сказал он. Затем улыбнулся той улыбкой, что не достигала глаз.              Чон У лишь сжал губы в ответ, обдумывая его слова, пытаясь докопаться до скрытого смысла.              — Зачем? — спросил он. — Я имею в виду… зачем тебе встречать кого-то вроде меня? — Он не смог удержаться, чтобы самоуничижение не просочилось в его голос, не окрасило его горечью.              — Потому что, — начал Мун Чжо вдумчиво, растягивая слова. — Это так забавно.              Услышь он эти слова из уст любого другого, они могли бы показаться детскими, нелепыми. Но выражение лица Мун Чжо было невозмутимым, серьёзным. Словно эти слова были для него смертельно серьёзными, глубочайшей истиной.              Чон У моргнул. Один раз, затем другой, пытаясь смыть этот образ. Он почувствовал, как его дыхание участилось, и отчаянно надеялся, что Мун Чжо не слышит, как бешено, как предательски бьётся его сердце.              — Забавно, — повторил он эхом. Слово продолжало звучать в его голове, настолько, что оно и сам голос Мун Чжо начали казаться ненормальными, оторванными от реальности.              — Разве тебе не забавно, Чон У-я? — сказал Мун Чжо, пододвигаясь чуть ближе.              Чон У замешкался, постукивая нервными пальцами по коленям.              — Казалось, ты получил удовольствие. У меня дома, — Мун Чжо бросил на него искоса взгляд, лёгкая, знающая усмешка играла на его губах. — Когда ударил меня.              Плечи Чон У опустились, в животе образовалась тяжёлая, холодная яма. Так они снова вернулись к пощёчине. К тому моменту, который он не мог выбросить из головы.              — Я не… мне это не понравилось, — сказал Чон У, но даже самому себе эти слова звучали фальшиво, жалко. Образ красной, отчётливой отметины на почти божественно бледной коже Мун Чжо задержался в глубине его сознания, как клеймо.              — Лжёшь, — констатировал Мун Чжо, и это было не обвинение, а простая, неоспоримая констатация факта.              Чон У сжал руки в кулаки так, что костяшки побелели, впиваясь ногтями в ладони.              — Мне не понравилось бить тебя, — сказал он, и голос его был сдавлен, полон самоотвращения. Слова вышли из его рта совершенно не такими, какими он их задумывал, и он возненавидел себя за это. Возненавидел себя за ложь. Он пытался не отводить взгляда, но не мог долго выдерживать этот всевидящий, спокойный взгляд Мун Чжо.              — Чон У-я… — мягко, почти печально начал тот. — Я ведь знаю тебя лучше всех, верно?              — Это даже близко не правда, — ответил Чон У, но в его голосе не было убеждённости, лишь усталое раздражение.              Мун Чжо теперь склонил голову набок и издал вздох, в котором, должно быть, звучала лёгкая, снисходительная усмешка.              — Кто же знает тебя лучше? — спросил старший. — Чжи Ын?              Эти слоги звучали неправильно, фальшиво, слетая с его губ. Что казалось ещё страннее — это язвительная, почти ироничная интонация его голоса. Чон У не мог не найти её немного поразительной, неожиданной. Было странно видеть Мун Чжо таким… обыденным, почти человечным. Но, честно говоря, это было даже приятно. Опасно приятно.              — Разве я не говорил не говорить о ней? — сказал Чон У, и голос его был напряжён, как струна. Но в словах, казалось, не было никакой силы, лишь беспомощность. Кожа под ним теперь казалась тканью того шарфа — шершавой, чужой. Он чувствовал себя предателем уже за то, что сидел здесь, что дышал одним воздухом с ним. — Ты с ней даже не разговаривал.              Тишина, последовавшая за этими словами, была более чем тревожной. Она была гулкой, угрожающей.              Он сжал губы, пытаясь удержать вопрос, готовый вырваться, пытаясь избежать повторения произошедшего ранее, того взрыва насилия. Его колено нервно подрагивало, выбивая неслышную дробь.              — Этот шарф. Где ты его… — начал он, а затем умолк, сдавив себе горло изнутри. Незаконченный вопрос повис между ними, тяжёлый и ядовитый. Мун Чжо повернул голову к лобовому стеклу и тихо напел что-то себе под нос — бессвязную, знакомую мелодию.              — Это сувенир, — просто сказал он, как будто это объясняло абсолютно всё.              У Чон У возникло здравое, спасительное ощущение, что, наверное, стоит закончить разговор на этом. Просто выйти из машины.              — Из какого места? — сказал он всё равно, против собственной воли. Хотя, возможно, лучшим, более страшным вопросом было бы «от кого?».              — Прямо отсюда, Чон У-я, — сказал Мун Чжо, и в его тоне звучала мягкая, терпеливая укоризна, словно он разговаривал с ребёнком, который просто не в состоянии понять очевидное. Словно то, что он говорил, вообще имело какой-либо внятный смысл.              — Не играй со мной в игры, Мун Чжо, — сказал Чон У, чувствуя, как раздражение накипает в нём, горячее и живое. Он наблюдал, как Мун Чжо медленно, почти демонстративно облизнул губы, и его взгляд, против воли, проследил за движением языка чуть дольше, чем следовало.              — Но это же забавно, — ответил Мун Чжо, снова поворачивая голову к Чон У. Ощущение от его глубокого, тёмного, абсолютно сосредоточенного взгляда вызвало внезапный, горячий укол в животе Чон У. Он даже не хотел думать, что это могло быть за чувство.              — Расслабься, Чон У-я, — сказал Мун Чжо. Замечание, казалось, было брошено мимоходом, небрежно. Но, услышав его, Чон У почувствовал, будто на него вылили ушат ледяной воды — и дело было не только в лёгком абсурде такой простоты, исходящей от Мун Чжо. Знакомость фразы была почти зловещей.              Тогда он вспомнил — Чжи Ын, сидящая верхом на нём в его же квартире. Её мягкие, тёплые губы на его губах. То, как они ощущались, скользя по его уху, когда она тихо, с любовью журила его.              Её руки, лежащие поверх его собственных, меняющие их положение по своему желанию, улыбающаяся ему при этом. Затем эта улыбка становится шире. Её широкие, невинные глаза становятся холодными и расчётливыми, чужими. Её приятная, хрупкая фигура превращается в ту, что Чон У предпочитал больше, несмотря ни на что, — в высокую, тёмную тень Мун Чжо.              Затем голос Мун Чжо, наложившийся на её воспоминание:              Позволь мне прикоснуться к тебе.              Чон У тут же, резко отвел взгляд от Мун Чжо, слегка кашлянув, чтобы скрыть ком в горле. Его рука снова потянулась к дверной ручке. Без особой цели, просто инстинктивная реакция, потребность в бегстве.              Словно отслеживая его малейшие движения, Мун Чжо нажал кнопку на двери со своей стороны. Неописуемая, леденящая тревога наполнила живот Чон У, когда он услышал, как все замки в машине разом щёлкнули. Он стремительно, почти панически снова обернулся к Мун Чжо.              Словно чувствуя его беспокойство, Мун Чжо спросил с искренним, почти заботливым любопытством: — Тебе некомфортно здесь, Чон У-я?              Рука Чон У легла на дверную ручку, сжимая холодный пластик. Ему отчаянно хотелось уйти, вырваться, но он не желал показывать Мун Чжо, как сильно он напуган сейчас. Не желал сдаваться ему когда-либо, будь то физически или морально.              — Комфортно, — вслух, скорее для себя, пробормотал Чон У, пытаясь убедить в этом прежде всего себя. Мун Чжо, конечно, уловил эту слабость.              — Тогда позволь мне помочь тебе, Чон У-я, — стал уговаривать он, и голос его стал ниже. Медленнее. Гипнотизирующе. Его взгляд упал на руку Чон У, лежащую на ручке, а затем на его подрагивающее, выдавшее всё колено. — Ты дрожишь.              Чон У застыл. Он ненавидел то, как звук его собственного тяжёлого, неровного дыхания заполнял гробовую тишину в машине. Я не боюсь, хотел сказать он. С чего бы ему бояться кого-то вроде Мун Чжо? Мун Чжо, которого вырастила та милая, болтливая старушка Бок Сун, которая готовит странное мясо и смеётся ещё более странным, визгливым смехом. Мун Чжо, бесконечно слепой в своём служении — который совершенно не похож на Чон У, к лучшему ли, к худшему ли.              И что такого, в сущности, страшного в преданности?       

***

             Чон У принимал в своей жизни множество странных, необъяснимых решений. Например, перевернул всё с ног на голову, чтобы стать пастором. Обещал жениться на Чжи Ын. А затем бросил её.              Но это, безусловно, было самым необъяснимым из всех. Он не знал, что могло заставить его пригласить Мун Чжо. В свой собственный дом, из всех возможных мест.              Даже поднимаясь по лестнице под тяжелые шаги Мун Чжо, отсчитывавшие последние секунды до неминуемой гибели, он не находил ни одного возможного объяснения тому, почему позволил Мун Чжо приблизиться к своей квартире.              Мун Чжо даже ничего не сказал — по крайней мере, ничего убедительного. Чон У списал это на руку Господа, на слабость, на безумие.              Он переступил через последнюю ступеньку и наконец остановился перед собственной дверью. Мун Чжо замер позади него. Он чувствовал его присутствие, нависшее за спиной словно физическое наказание. С опозданием он присел на корточки и приподнял горшок с увядшим растением рядом с нелепо яркой приветственной подстилкой — подарком от матери на новоселье. Под ней лежал ключ от дома, дразня его своей обыденностью.              Ему не нравилось, что Мун Чжо это видит. С опозданием он понял, что должен был попросить его отвернуться. Но разве можно было просить Мун Чжо о чём-либо?              Он вставил ключ в замок, медленно повернул. Прислушался к характерному, глухому щелчку. Дверь со скрипом открылась.              Его дом был грязным, заметил он с внезапной остротой. Может, это был контраст после дома Мун Чжо, такого чистого, что в нём почти нечем было дышать. Застоявшегося, как гроб.              Кровать Чон У была не заправлена, простыни смяты в беспомощный ком. На столе лежал раскрытый блокнот, а вокруг него на полу валялись десятки смятых, исписанных листов — свидетельства его бессонных ночей.              Его квартира не была столь роскошной, как жилище Мун Чжо — пусть то и было роскошным лишь по-своему, странно парадоксальным. Квартира Чон У была маленькой, но не в скромном смысле. Кухня у него имелась, но находилась всего в двух шагах от кровати. Что, впрочем, не имело значения, потому что он всё равно почти не готовил.              Чон У не мог сдержать волну острого, жгучего смущения, нахлынувшую на него при одном взгляде на это хаотическое отражение его души.              Он обернулся и увидел, что Мун Чжо всё ещё стоит в дверях. Он казался почти безмятежным, просто стоя там и оглядывая квартиру оценивающим, всевидящим взглядом. Чон У хотелось захлопнуть перед ним дверь. Прибрать всё, представить себя в лучшем свете. Спрятаться.              — Входи, — сказал он вместо этого, и слова прозвучали хрипло. — Чувствуй себя как дома. Он не хотел, но в его слова прокралась чрезмерная, горькая ирония, сделавшая их более жестокими, чем он намеревался. Мун Чжо, кажется, не заметил её — он никогда не замечал, или делал вид — и сделал шаг внутрь. Квартира словно сжалась, съёжилась от этого, его широкие плечи и высокий рост быстро заполнили всё пространство вокруг так, как Чон У никогда не мог.              Мун Чжо просто стоял, и это была картина, которую Чон У, наверное, не смог бы представить даже в самом кошмарном сне. Все вокруг него казалось таким… маленьким, ничтожным.              Затем — и, возможно, это ему почудилось — но он поклялся бы, что Мун Чжо глубоко, с наслаждением вдохнул. И когда он это сделал, Чон У почувствовал, как ему стало стыдно за запах, который мог от него исходить — запах пота, страха, немытого тела. Он не мылся со вчерашнего утра. Взглянув на часы, он увидел, что уже день, новый день, в который он впустил в свою жизнь чудовище.              — Я… я пойду приму душ, — тихо, почти беззвучно сказал он. Затем, снова окинув взглядом пустую, убогую квартиру, добавил: — Прости. Здесь особо нечего делать.              Может, тебе стоит просто уйти.              Вот что он хотел сказать. Так ведь? Но он не мог отрицать, что присутствие Мун Чжо здесь, на его собственной, убогой территории, приносило мучительное, щемящее удовольствие. Было сладко наконец-то что-то для Мун Чжо сделать — после всех тех унижений, предложить ему хоть какую-то, пусть жалкую, отдушину, подобие гостеприимства. Более того — было сладко ощутить это призрачное, зыбкое преимущество. Хоть в чём-то, хоть в этом извращённом смысле, оказаться выше.              — Я буду здесь, Чон У-я, — сказал Мун Чжо, и в его голосе не было ни тени сомнения. Только уверенность. Обещание.       

***

             Мун Чжо дождался, пока не услышал приглушённый шум воды, и лишь тогда начал двигаться. Ему действительно следовало бы проявить немного самообладания, но его любопытство никогда ещё не было так возбуждено, так алчно. Это был лучший, может быть, единственный шанс наконец выяснить, что же на самом деле скрывалось за стенами Чон У. Что его заводило.              Ему удавалось выхватывать те короткие, драгоценные мгновения уязвимости, вытягивать их из Чон У, когда получалось, но в остальном он не мог не чувствовать гложущую неудовлетворённость каждый раз, когда всё заканчивалось тем, что Чон У отстранялся, снова возводя стены. Ему нужно было нечто большее.              Нечто, что оправдало бы всё это долгое, изощрённое нагнетание. Нечто, что дало бы ему больше таких опьяняющих моментов, как тот, что был у него дома. Он содрогнулся сейчас, вспоминая жгучую, сладкую боль, искру, что жила и на его коже, и в воздухе ещё долго после того, как момент прошёл.              Его взгляд жадно, как у вора, скользнул по квартире, и его собственная слабая и постыдная извращённость задержалась на смятой кровати Чон У. Заманчиво, подумал он про себя. Но разве не этого он хочет сейчас? Не этого ли он добивался?              Мун Чжо двинулся дальше, сделав шаг вглубь квартиры. Затем его взгляд упал на стол Чон У, где лежал раскрытый, до боли знакомый чёрный блокнот. Рядом с ним — потрёпанный экземпляр Библии. Столь же исчерканный, как и блокнот.              Тогда старший улыбнулся про себя, и улыбка была подлинной, почти нежной. Он подошёл. Он всё ещё прислушивался к звуку воды, к знакомому шипению воздуха в трубах. Постоянно сохранял осознание каждого движения Чон У — как и делал с самой их первой встречи, с того самого взгляда в церкви.              Его палец почти благоговейно провёл по старому, поцарапанному дереву стола. Остановился, наткнувшись на шершавую обложку блокнота. Мун Чжо тихо напел что-то себе под нос, проводя рукой по пустой, ждущей странице. Он перевернул её — медленно, бережно, словно боялся, что она порвётся, что даже вещи Чон У были столь же хрупкими и пугливыми, как и он сам.              Его встретил неразборчивый, нервный почерк, чернильные кляксы и размазанные строчки. Читать это казалось почти интимным, святотатственным, и Мун Чжо не мог сдержать странной, щемящей нежности, охватившей его при одном взгляде на это. Это было больше, чем просто конспектирование. Это были лихорадочные аннотации, сотни цитат и отрывков, выписанные снова и снова, как заклинания.              Как один художник другому, Мун Чжо был искренне, глубоко впечатлён. Он почувствовал незнакомый, острый укол восхищения.              Затем — цитата, незнакомая поначалу. Та, которую Мун Чжо не мог узнать после десятилетий, проведённых в церкви, даже если не все они были полностью посвящены Богу.              Почерк, которым она была выведена, был мелким, нарочито аккуратным. Капля тщетной трезвости в пучине безумия.              «Я не могу заставить тебя понять. Я не могу заставить никого понять, что происходит внутри меня. Я не могу объяснить этого даже себе».              Он тихо напел что-то, узнав слова. Провёл по ним пальцем несколько раз, ощущая вмятины на бумаге. Тогда он вспомнил, как Чон У говорил ему, что изучал литературу. Вот она, его внутренняя литература.              Рядом — ещё надпись. Меньше, снова тем неразборчивым, рваным почерком, что был прежде. Но жирная, нажимная. Словно её раз за разом, с одержимостью обводила дрожащая рука.              «Он видит меня».              Мун Чжо застыл. Глубокое, всепоглощающее удовлетворение расцветало у него в груди, как тёмный цветок. Чувство, когда вкладываешь самую последнюю, ключевую деталь в грандиозный, сложнейший пазл. К его счастью, пазл, казалось, складывался сам, послушно подчиняясь его воле.              Он провёл пальцами по словам несколько раз, чувствуя, как бумага под ними стала тоньше, истерлась от частого прикосновения. Улыбка расползлась по его лицу, грозя прорваться тихим, торжествующим смехом.              Но не прорвалась. Потому что воздух в комнате внезапно застыл, сгустился. Затем Мун Чжо уловил знакомый, влажный запах — шампуня, чистого тела — и, похоже, в своём упоении он не заметил отсутствия звука льющейся воды.              А вместе с тем — не заметил, что Чон У стоит прямо за его спиной. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что это он, но он всё же обернулся. Движение было стремительным, резким — возможно, выдававшим слишком много его собственного волнения.              Глаза Чон У были широко раскрыты, все его тело напряжено, как струна. Мун Чжо поджал губы, медленно, почти небрежно закрывая блокнот. Он замер, позволяя себе насладиться тяжёлым, гулким стуком в груди Чон У, этой музыкой его паники.              Волосы Чон У были мокрыми, тёмными прядями, полотенце неплотно обвивало его бёдра. Несмотря на себя, Мун Чжо позволил взгляду задержаться на обнажённой, гладкой коже, которая, к его восхищённому удивлению, оказалась на оттенок смуглее, чем он представлял. И немного более рельефной, мускулистой, но всё же телом пастора, а не воина.              — Что ты делаешь? — сказал Чон У, и голос его был зловеще тихим, ровным. Настороженным — почти таким, каким когда-то был голос самого Мун Чжо в иные моменты.              Это заставило старшего поднять взгляд. Он не мог сдержать волнующего, почти ликующего чувства, подступившего к его груди, сжимающего пустоту. Лёгкие струйки воды украшали лицо Чон У, его губы были влажными и розовыми от пара. Рука Мун Чжо дёрнулась у бедра.              — Учусь, — спокойно, как ни в чём не бывало, сказал Мун Чжо.              Выражение лица Чон У исказилось во что-то знакомое, дорогое. Напряжённая челюсть, сведённые брови. Дрожащие, полные огня глаза. То же выражение, что было у него перед тем, как он ударил Мун Чжо. То самое.              — Я знал, что не должен был пускать тебя сюда, — его голос дрожал, но в нём была сталь.              Мун Чжо улыбнулся, с досадой качая головой, будто перед непослушным, но любимым ребёнком.              — Правда? — ответил он. — Но я же здесь.              Чон У сжал руки в кулаки. Теперь, когда для воображения оставалось значительно меньше, Мун Чжо мог видеть, как напряглись мускулы его плеч и предплечий от этого действия.              — Ты сам пустил меня, Чон У-я, — сказал он, хотя что-то тёмное и жаждущее зашевелилось у него в животе при этом зрелище. Что-то, жаждавшее большего, чем простой разговор. — Я здесь, чтобы остаться.              Чон У покачал головой, движение было резким, отрывистым.              — Нет. Я никогда… это не даёт тебе права рыться в моих вещах! — сказал он, повышая голос. Его руки дико, беспомощно указали на стол позади Мун Чжо.              — Тогда скажи мне уйти, — тихо, без единого колебания произнёс Мун Чжо.              Чон У замер. Его дыхание остановилось на кратчайший, мучительный миг.              — Что?              Мун Чжо сделал шаг ближе. Пол под ним жалобно скрипнул, выдавая свой возраст. Отстранённо он задался вопросом, старше ли этот пол самого Мун Чжо.              — Скажи мне убираться, — повторил он, растягивая слова.              Чон У не двинулся. Мун Чжо знал, что он не двинется.              Ещё один шаг ближе. Где-то за тонкими, предательскими стенами квартиры кто-то громко, беззаботно рассмеялся.              — Это всего два слова, — сказал он, и голос его стал ниже. Медленнее. Гипнотизирующе. — Тебе даже не обязательно быть вежливым — я бы даже предпочёл, чтобы ты не был.              Чон У лишь качал головой. Движения были разделены на два резких, механических действия — голова жёстко поворачивалась налево, затем направо. Словно он боролся сам с собой, разрываясь изнутри. Мун Чжо жаждал сфотографировать этот миг, врезать его в память навсегда.              — Я… я не могу, — слабо, почти шёпотом сказал Чон У.              Мун Чжо цокнул языком, выражая лёгкое, притворное разочарование.              — Почему нет, Чон У-я? — сказал он. — Я знаю, ты можешь. И многое другое.              Вопрос был бессмысленным, риторическим. Оба знали ответ. Оба играли в эту игру.              Чон У издал дрожащий, прерывистый вздох, облизнув пересохшие губы. С такого близкого расстояния Мун Чжо видел, что макушка его головы уже почти высохла, а на висках ещё блестели капли.              — Ну же, — стал уговаривать он. Подражая тому сладкому, вкрадчивому тону, каким уговаривают пугливое животное приблизиться к лакомству. Или к стальной ловушке.              Он сделал ещё один шаг. Оказалось, запах Чон У — чистого, напуганного, живого — был ещё сильнее, опьяняюще без одежды. От него также исходило влажное, животное тепло. Он почувствовал, как что-то опасное и древнее шевельнулось у него в груди, в той самой пустоте.              — Ты был прав, Чон У-я, — сказал он, и каждое слово было отчеканено. — Я вижу тебя.              Взгляд Чон У дрогнул, глаза на мгновение оторвались от всевидящего взора Мун Чжо, упав на его губы. Это было почти восхитительно. Триумф прожег его насквозь, как молния. Удовлетворение от того, что наконец пробил брешь, стал на шаг ближе к тому, чтобы сломать казавшуюся почти неприступной стену.              Ты тоже видишь меня. Я имею для тебя значение.              Вот что эхом звучало в голове Мун Чжо. Он позволял себе думать, надеяться, что Чон У думает то же самое.              Теперь их разделяло всего лишь дыхание. Как уже бывало бесчисленное количество раз, но никогда не было так необратимо. Мун Чжо не мог перестать вдыхать сейчас, вбирая в себя самую суть Чон У. Всё в нём переполняло его восхитительно-мучительным, невыносимым образом. Глаза Чон У снова встретились с глазами Мун Чжо — ему пришлось слегка приподнять подбородок, чтобы сделать это, и его тёплое, прерывистое дыхание смешалось с ровным, холодным дыханием Мун Чжо.              — Чон У, — тихо, с неподдельной нежностью произнёс он. — Не заставляй меня умолять.              При этих словах сердце Чон У забилось чаще, неритмично, бессмысленно, как пойманная птица. Мун Чжо хотел, чтобы этот дикий ритм диктовал каждое его следующее действие, каждый вздох.              — Это больно, — наконец выдавил Чон У, и это была не жалоба, а констатация.              — Мы больны, — был простой, безжалостный ответ старшего. — В этом нет ничего плохого. Такова природа таких, как мы.              — Ты не человек, — сказал Чон У, и голос его был сдавлен, полон ужаса и очарования. Мун Чжо снова и снова прокручивал в голове его лёгкую, предательскую дрожь. — Ты дьявол.              Именно это последнее, дрожащее слово наконец остановило Мун Чжо на месте. Он почувствовал, как его губы сами собой, без его воли растягиваются в широкую, подлинно счастливую улыбку. Чон У настороженно наблюдал за ним, делая неуверенный, маленький шаг назад.              — Ты прав, — сказал он, и голос его стал тише, интимнее. — Не поможешь ли мне раскаяться?              Лицо Чон У исказилось странной, нечитаемой гримасой. Отвращением, возможно. Или признанием. Мун Чжо не мог разобрать, его чувства были перегружены каждым ударом сердца молодого человека, каждым неровным вздохом.              Он одним стремительным, неотвратимым шагом сократил последние сантиметры между ними. Теперь он протянул руку к Чон У. На этот раз тот не отпрянул. Он принял её, позволил ей приблизиться, издав дрожащий, сдавленный вдох.              Мун Чжо тыльной стороной ладони коснулся его влажной щеки, медленно, почти благоговейно провёл вниз, наблюдая за каждой микрореакцией, пока рука не остановилась у его шеи, а большой палец не лёг точно на точку бешеного пульса. Он смаковал, как легко, как естественно мог бы остановить его. Превратить эту жизнь в ничто.              Он чувствовал каждый его удар, каждый трепет под кожей. Он сделал этот ритм своим. Сделал его своим.              И Чон У наклонился в это прикосновение, почти непроизвольно, и Мун Чжо почувствовал, как последние, невидимые стены между ними рушатся, обращаясь в прах. Триумф опалил Мун Чжо изнутри, чистым, ослепительным пламенем. Он наконец победил.              Чон У не мог понять, как это произошло. Будто время застыло, а какая-то посторонняя, чужая сила толкнула его вперёд. Это был не он. Хотя мгновением ранее…              Теперь всё его существо знало лишь одно: губы Мун Чжо на его губах — невыразимо мягки.              И вкус их сладок. Сладок, как всё на свете праведное и всё — ужасно порочное, смешанные воедино. Началось с нежности, почти молитвенной, — со стороны Мун Чжо. Какая-то извращённая благодарность. Мгновение, которое тот растягивал, смаковал. Их губы то едва размыкались, то снова сливались, дыхание сплеталось в единое целое.              Это было слишком бережно. Слишком прекрасно для всей гнетущей извращённости происходящего.              Чон У чувствовал потребность разбить эту хрупкую красоту вдребезги. Разрушить до последней йоты.              И он разрушил.              Неосознанно, повинуясь древнему, глубинному инстинкту — причинять боль. Сокрушать любое подобие любви или стабильности, что могло бы к нему приблизиться. Возможно, оттого, что в самой глубине души он знал: не заслуживает он этого. Подобный склад ума вырабатывается, когда тебя годами унижают — будь то друзья или собственная семья.              А быть может, причина была в том опьяняющем, почти эйфорическом наслаждении, что он испытывал при виде чужой боли.              На этот раз оно проявилось в звуке. В тихом, перехваченном вскрике Мун Чжо, когда его спина с глухим стуком ударилась о стол Чон У. Чон У жаждал проглотить этот звук целиком и извергнуть обратно удесятерённым. Кровь гудела в висках, сердце бешено колотилось в грудной клетке.              Он вновь наклонился, и их губы встретились снова. Но теперь это не имело ничего общего с прежней, почтительной нежностью.              Чон У хотел переполнить Мун Чжо до краёв, ошеломить его так же, как был ошеломлён сам. Он вскинул руку, вцепился в волосы Мун Чжо. Пальцы утопали в их мягкой, шёлковистой гуще. Это действие принесло странное, извращённое удовлетворение. Наградой стал ещё один вскрик, а следом — столь же сладостная задержка дыхания.              И тогда Мун Чжо улыбнулся. Прямо у него на губах. Той самой самодовольной, всеведущей улыбкой, за которую Чон У возненавидел его с первой же встречи. Внутри Чон У что-то надломилось с сухим треском.              Он даже не отдавал себе отчёта, что предпримет в ответ.              Он впился в губу Мун Чжо зубами.              Более того — он смаковал это. Погрузился с головой в ощущение: его зубы впиваются в нежную, удивительно полную кожу. Чон У никогда прежде не делал ничего подобного. Даже с Чжи Ын. Будь что-то такое, он бы, скорее, оказался на месте Мун Чжо.              Он клялся себе, что не ведает, зачем это творит. Обещал, даже совершая действие, — никогда не повторить. Заклинал себя никогда более не попадать в обстоятельства, где это придётся отрицать.              А затем он ощутил на языке странный металлический привкус. И с тяжёлым, тошным ударом под ложечкой осознал, что это.              Кровь Мун Чжо.              Через него прокатилась лавина чувств, и большая часть из них вызвала странное, дурманящее волнение во всём теле. Подумать только: кто-то — нечто вроде Мун Чжо, столь демоническое по сути, столь нечестивое — может истекать кровью. Так же, как и он сам.              А мысль о том, что это он, Чон У, извлекает из него эту кровь? Что наконец-то вершит над ним праведную кару?              Глубоко-глубоко, под горячим, густым туманом, застилавшим сознание, мелькнула странная догадка. Та самая, которую — если бы не все безумства последнего времени (и особенно этот миг) — он счёл бы невротичным бредом.              Может, в этом и есть его высшее предназначение. То, за чем он гнался с самого начала, ради чего бросил всё. Мун Чжо — само воплощение греха, а Чон У рождён, чтобы быть его возмездием.              Эта мысль тотчас потонула в том, что случилось дальше.              Их губы, их зубы сплелись вновь. Чон У не мог сдержать коротких, прерывистых вздохов между поцелуями, пытаясь заглотить хоть глоток воздуха. Потом — и он не знал, что побудило его к этому, быть может, старая привычка со времён Чжи Ын — он запустил руку под свитер Мун Чжо.              Кожа оказалась холодной, даже под толстой шерстью. Чон У не удержался, провёл ладонью по ней, позволил пальцам скользнуть по чёткому рельефу мышц на животе старшего. Он не мог оторвать свой рот от губ Мун Чжо. Даже сейчас.              Затем его пальцы наткнулись на нечто непривычное. Сперва он принял это за мышцу, но это была выпуклость, а не углубление под кожей. Чон У мгновенно опознал старый шрам — заживший, гладкий, похожий на те, что оставляла ему армейская служба.              Кончики его пальцев вновь скользнули по нему, исследуя, и он почувствовал, как всё тело Мун Чжо напряглось, а губы замерли в неподвижности. Чон У передвинул ладонь и нащупал ещё один. И ещё, и ещё — пока его руки скользили по упругому рельефу мышц. Шрамы были старыми, не такими свежими, как его собственные, оставленные всего пару лет назад, но шрамами они всё же были.              Мун Чжо резко отстранился, прервав движение его рук. Жест был отрывистым, лишённым той прохладной элегантности, что обычно его отличала.              Чон У отшатнулся, машинально проводя тыльной стороной ладони по губам.              Зрелище перед ним вырвало у сердца несколько ударов. По подбородку Мун Чжо струилась тонкая нить крови. Чон У был почти уверен, что кровь принадлежала старшему.              Мун Чжо тяжело, с надрывом дышал, его плечи вздымались и опадали. Он опирался о стол, слегка откинув голову. Чон У стоял в двух шагах, и ужас тяжёлым, ледяным молотом ударил ему под рёбра.              Он всегда знал, что с ним что-то не так. Но это было терпимо — главным образом потому, что он держал это в себе. Никогда не копался в этом, за исключением одного-единственного раза ещё в колледже, на факультете литературы, — но тот случай не в счёт, виной всему была гремучая смесь в его крови.              Но теперь он выплеснул всё это на Мун Чжо. Неужели тот действительно целовал его в ответ? Он не мог вспомнить.              Его руки судорожно сжимались и разжимались по швам. Что, если Мун Чжо расскажет об этом остальным в церкви? Что, если это было испытание, которое он только что провалил с оглушительным треском?              Сердце упало камнем при мысли о том, как на него теперь посмотрят. Как посмотрит Сок Юн. Посмотрит ли вообще.              — Мун Чжо, я… — начал он, и голос прозвучал слабо, слова пробивались сквозь собственное прерывистое дыхание. — Я…              — Не надо, — перебил его Мун Чжо. Голос его звучал странно сдавленно, так, как никогда прежде. Каждое слово, казалось, выворачивало его изнутри и сопровождалось тяжёлым всхлипом.              И, быть может, Чон У был слишком потрясён, чтобы мыслить здраво, но во рту Мун Чжо мелькнул непривычный, влажный блеск — будто зубы его стали длиннее, острее.              — Ты понимаешь, что ты со мной делаешь, Чон У-я? — спросил Мун Чжо, выдергивая его из этого мимолётного видения. Вопрос прозвучал тихо, но в голосе звенела дрожь. От этого звука сердце Чон У заколотилось с новой силой. Как можно звучать так уверенно, так самонадеянно — и при этом дрожать?              Затем Мун Чжо улыбнулся, тихо рассмеявшись про себя, и плечи его задрожали от этого беззвучного смеха.              — Мун Чжо? — окликнул его Чон У, сделав шаг вперёд, хотя всё его существо кричало, требовало бежать.              Голова старшего медленно склонилась, взгляд упал на Чон У. Тот замер на полпути, тело сковало внезапное напряжение. В животе всё сжалось в тугой комок, когда их взгляды встретились.              — Я больше не могу себя сдерживать, — произнёс Мун Чжо. Чон У не мог не заметить, насколько эти слова звучали как извинение. — Я не уверен, что смогу простить себя, если не наслажусь этим моментом сполна, — тихо, почти исповедально добавил он.              Чон У остолбенел, мысли встали как вкопанные. Эти и предыдущие слова эхом отдавались в его черепе.              — Каким… моментом? — выдавил он, хотя и не был уверен, что хочет услышать ответ. Он не смог удержаться, сделав шаг назад. Взгляд Мун Чжо зацепился за это движение.              — Ты уже бежишь, Чон У-я? — в голосе прозвучало разочарование. Он снова покачал головой. — Тебе не забрать это назад.              Сердце Чон У глухо, мерно стукнуло о рёбра. Теперь он почувствовал это наконец, внемля той непроглядной тьме в голосе Мун Чжо. Насколько же он в опасности.              Мун Чжо оттолкнулся от стола и сделал несколько неуверенных, шатких шагов вперёд. Один лишь вид его в этом ошеломлённом, почти беспомощном состоянии вызвал странное сжатие в груди Чон У. Но он не бежал — не мог. Ноги будто вросли в пол.              Всё вокруг Мун Чжо, казалось, застыло в тот миг. Тихое, но навязчивое тиканье часов, приглушённый гул телевизора за стеной. Даже собственное дыхание Чон У.              Мун Чжо, пошатываясь, приблизился и наконец оказался достаточно близко, чтобы Чон У разглядел его лицо.              Глаза его были почти полностью налиты кровью, и Чон У не понимал, чей стук отдаётся у него в висках — Мун Чжо или его собственный.              Высокая фигура старшего казалась самой грозной за всё время их знакомства, пока он надвигался, нависая тенью. Чон У осознал, что загнан в угол.              Каждый шаг давался Мун Чжо с трудом, будто простое движение отнимало последние силы. Чон У не мог оторвать взгляда от его глаз.              Затем Мун Чжо вновь пошатнулся, грузно упал на Чон У и тут же уткнулся лицом в его шею.              Его дыхание было лёгким, обжигающе тёплым на коже. Его губы приоткрылись, сомкнулись, затем вновь прильнули к шее. Чон У вздрогнул от этого лёгкого, почти перьевого прикосновения.              — Мун Чжо? — тихо позвал он. — Что… что с тобой?              Мун Чжо тяжело, с хрипом выдохнул. Он приложил к шее Чон У лёгкий, почти невесомый поцелуй. Тот знал, что должен оттолкнуть его, отринуть это, особенно учитывая всю абсурдность происходящего. Помолиться, быть может.              Вместо этого он поднял руку к волосам Мун Чжо, запустил пальцы в их мягкую, шёлковую гущу. В ответ услышал тихий, сдавленный вздох. Что-то странное и острое кольнуло Чон У под ложечкой.              — У нас не так много времени, — сказал Мун Чжо после недолгой паузы, и голос его всё ещё слегка дрожал. Чон У замер, его рука остановилась в волосах.              — Что ты имеешь в виду? — выдохнул он в ответ, лишь сейчас осознав, насколько скован — был скован всё это время.              — Тебе нужно остаться со мной, — прозвучало в тишине, и Чон У отстранился в лёгком шоке. Голова Мун Чжо на мгновение повисла в воздухе, где только что покоилась. Затем он выпрямился, но движение было медленным, дающимся через силу.              Челюсть Мун Чжо нервно дёрнулась, но глаза по-прежнему пылали. Чон У ненавидел тот взгляд, ту нежную одержимость в нём, даже когда Мун Чжо явно был не в себе.              — Я… мы же не… — начал было Чон У, пытаясь рассеять возможное недопонимание. Он ни за что, никогда не останется с Мун Чжо.              Мун Чжо прервал его резким, отрывистым движением головы.              — Не говори того, о чём можешь пожалеть, — произнёс старший, и на его губах расплылась лёгкая, усталая улыбка.              Чон У замешкался, и в этот момент Мун Чжо схватился за лоб почти резко, будто сквозь него пронзила внезапная боль. Дыхание его стало тяжёлым, хриплым, и когда он поднял взгляд…              — Чон У, — сдавленно, задыхаясь, выговорил он. — Тебе нужно меня связать.              — Что? — вырвалось у Чон У, и сердце его забилось с новой, бешеной силой. Вся комната поплыла перед глазами.              Мун Чжо кивнул подбородком в сторону ремня — одного из его ремней, небрежно брошенных на кровать.              — Свяжи мне руки, — сказал он, подойдя и взяв его. Он вложил кожаную полосу в неподвижные пальцы Чон У.              От этих слов, от вида того, что он держал в руках, у Чон У залились жаром уши. И от воспоминания о том, что случилось несколько минут назад.              — Мун Чжо, я не очень… — он неловко кашлянул. — Мне как-то не по себе…              — Ты хочешь продолжать дышать, Чон У-я? — перебил его Мун Чжо, и в голосе его, сквозь хрипоту, прозвучала неподдельная досада. Чон У замешкался, поджал губы, брови сошлись в недоумённой складке. Однако серьёзность в интонации Мун Чжо была столь непривычной, столь абсолютной, что он кивнул с безмолвной неохотой.              Мун Чжо издал ещё один прерывистый, дрожащий вздох и откинулся на кровать Чон У. Тот невольно поморщился, вспомнив все те ночи, что провёл, думая о старшем на этих же самых простынях.              Нелепо, но он отчаянно надеялся, что Мун Чжо не почувствует одним лишь прикосновением, как глубоко тот в него въелся, какое тёмное влияние приобрёл.              Мун Чжо протянул перед собой соединённые ладони. Игривая искорка в его глазах ещё тлела, даже под этой налитой кровью пеленой. Чон У отчаянно не хотел на него смотреть, но вынужден был, взяв в свои руки его холодные, более крупные кисти и обмотав ремень вокруг запястий и между ними.              Он замедлил движение, раздумывая над металлической пряжкой. Не хотел затягивать слишком туго. Его взгляд вопросительно скользнул по лицу Мун Чжо.              Тот лишь строго кивнул, и Чон У протянул ремень до конца, внимательно наблюдая за малейшим признаком боли. Но не увидел ничего. Лишь взгляд. Всепоглощающий.              — Жаль, что не при иных обстоятельствах, Чон У-я, — произнёс Мун Чжо, улыбаясь ему снизу вверх. Брови Чон У взлетели, а щёки предательски вспыхнули.              Улыбка сползла с лица Мун Чжо, когда из его груди вырвался очередной стон. Звук был почти жалким — почти, но не совсем.              — Найди что-нибудь, чтобы заткнуть мне рот. Я не смогу… я не смогу сдержаться, понимаешь.              Чон У недоверчиво покачал головой. Связать руки, а теперь ещё и кляп? Он что, совсем спятил?              — Нет, не понимаю, — воскликнул он, разводя руками в полном смятении.              — Найди что-нибудь, чтобы заткнуть мне рот, Чон У-я, — пробормотал Мун Чжо, и эти тихие, сдавленные слова привлекли больше внимания, чем любой крик. — Ты счастливчик, что я продержался так долго.              Чон У дико огляделся, но мозг отказывался работать, мысли путались, накатывала тошнота.              — Что угодно, Чон У-я. Скотч, тряпка, не имеет значения, — голос Мун Чжо просочился сквозь стиснутые зубы, и в нём теперь звучала настоятельная, почти животная потребность.              И тогда Чон У увидел его. Полотенце, одиноко висевшее на дверце давно неработающей духовки в углу комнаты.              Он бросился к нему, колени подкашивались, и схватил ткань. Материал был мягким, не слишком толстым. Должно было быть не больно.              Недоверие вновь кольнуло его под ложечкой, а рука, сжимавшая полотенце, слегка дрогнула. Он возненавидел себя за эту слабость.              Он скомкал тряпку и поспешными шагами направился к Мун Чжо, который теперь изо всех сил боролся со связкой, мышцы предплечий напряглись под кожей. Глаза Мун Чжо были крепко зажмурены, пока Чон У не подошёл на расстояние вытянутой руки. Когда он открыл их, они, казалось, сверкали влагой. Возможно, слезами. Чон У не позволил себе задержать на этом взгляд.              — Сделай это, Чон У-я, — выдавил Мун Чжо, и голос его был сдавлен чем-то, что вряд ли можно было назвать просто болью.              И Чон У сделал. Медленно, почти нежно вложил свёрнутое полотенце в приоткрытый рот Мун Чжо — что оказалось на удивление легко, благодаря податливой, почти благодарной покорности последнего.              Спина Мун Чжо откинулась на кровать, всё его тело затрепетало мелкой, частой дрожью. Движения были едва уловимы, но Чон У чувствовал их сквозь матрас. Он слышал сдавленное кряхтение Мун Чжо, рвущееся сквозь кляп — звук борьбы, боли и нечеловеческого усилия.              На шее у того вздулись и заиграли вены, и Чон У мог лишь беспомощно наблюдать, как он напрягается, пытаясь разорвать самодельные путы. Картина была одновременно жуткой и завораживающей.              Чон У не выдержал. Он закрыл глаза и начал молиться. Бормоча себе под нос слова о прощении, шепча мольбы о спасении — своём или Мун Чжо, он уже не знал. Он перекрестился раз, другой, затем в третий, судорожно, с отчаянием.              Но и под сомкнутыми веками его преследовал образ — глаза Мун Чжо, пылающие, будто выжженные на самой изнанке сознания. Его взгляд, благоговейный и налитый кровью, проникающий в самую душу.              Он снова открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как веки Мун Чжо дрогнули в последнем усилии и наконец сомкнулись.