my god, my universe

      Со Мун Чжо не верил в судьбу. В эту уготованную звёздами участь, в некую незыблемую цель, что ты обязан свершить, что бы ни уготовила жизнь. Эту концепцию ему всегда подсовывали в качестве жалкой отговорки — будь то собратья-священники, его собственная мать или старуха из приюта. И он всегда встречал её с горьким, едким презрением.              Вместо этого он верил в силу — во всех её ослепительных ипостасях. Взять что-то под свой контроль, подчинить, сломать под свою пяту. Или же быть сломленным чужой волей, отринув собственную.              Мун Чжо также верил в уважение. В верность. Служить и быть обслуженным.              И, в отличие от судьбы, с обеими этими вещами он сталкивался наяву — ещё тогда, когда жил.              Вернее, когда ещё чувствовал.              Чувствовал, как пыль забивает горло, пока он, притаившись за диваном в детстве, тихо задыхался от собственного страха. Слышал, как его мать кричит, тщетно пытаясь укротить отца, чьи кулаки молотили направо и налево. Разумеется, без всякого толку.              Или же в церкви. В своей первой церкви, той, куда он пришёл десятилетия назад, пытаясь вырваться из горького, жестокого круга насилия, столкнувшись с неизбежным превращением собственного разума в подобие отцовского.              Он видел её в чистом благоговении, застывшем в глазах прихожан, возведённых к Богу, к алтарю. В том, как они отрекались от разума, изливая бесконечные тайны и признания, лишь бы ухватиться за жалкую пародию на искупление и чистоту. И как легко Мун Чжо мог лепить их сознание, меняя объект их поклонения на что-то иное — зачастую на себя самого.              И с тех самых пор, с того рокового дня, когда его жажда крови пробудилась, а собственная кровь навеки похолодела в жилах, он смог почти что отточить своё понимание этих двух вещей — уважения и силы.              Особую тягу Мун Чжо ощущал к изъянам, что были с ними связаны. Он не знал, почему. Быть может, отзвук долгих лет в церкви, а может — проекция его собственного испорченного разума и идеалов.              Но неуверенность в себе, самонадеянность, чувство неполноценности или превосходства — простая, обнажённая человеческая суть — были так соблазнительны. До той степени, что поначалу даже произнесение проповедей давалось ему с трудом — его захлёстывало волной этих сладких, дурманящих ароматов.              Когда он переродился — избрал перерождение — в его груди разверзлась пустота. Всепоглощающая, не скованная рамками метафор. Нечто, что к тому же обострило его восприятие почти всего остального.              Мун Чжо чувствовал её постоянно — плату за то, чтобы стать тем, кем он жаждал стать. Её можно было заполнить — пусть и ненадолго. Но когда она была полной, это была чистая эйфория. И Мун Чжо был обречён вечно охотиться, снова и снова гнаться за этим опьянением.              Не самая плохая участь. Честно говоря, даже занятная — и Мун Чжо отдавал себе отчёт в цене, когда избирал свой путь.              Исповеди мятущихся прихожан, умоляющих избавить их от духа похоти, жадности и прочей чепухи, были одной из главных причин, по которым он находил такое наслаждение в роли священника. Исповедальня становилась пиром, роскошным пиршеством, уготованным специально для Мун Чжо.              И он всегда находил свою жертву. Порой он вёл долгую игру, медленно внедряясь в сознание жертвы, с наслаждением наблюдая, как та изнуряется сомнениями и страхом. В иные разы всё происходило стремительно, и, честно говоря, Мун Чжо находил это до скучного прозаичным.              Одним, однако, Мун Чжо мог гордиться: всё было чисто. Никаких улик, кроме брошенного опустошённого тела. Никаких привязанностей. Лишь переход к следующей жертве.              Для Мун Чжо это было сродни искусству. А в искусстве он не признавал ничего, кроме высшего мастерства.              Ничто по-настоящему не занимало его достаточно долго, чтобы захотеть оставить кого-то в живых. Вернее, не в живых — а превратить в подобного себе. Никто не был достоин этой силы.              Так было, пока он не встретил Чон У.              Войдя в церковь и увидев, как тот нервничает у алтаря. Услышав сладкий аромат его вины и неполноценности, ревность, что явственно затуманила его мысли. Мун Чжо был уверен, что нашёл свой новый проект.              Мун Чжо помнил, как тот встревожился, едва их взгляды встретились. Он чувствовал тревогу молодого человека, будто она была его собственной, — жужжащее, алчное ощущение в зияющей пустоте его груди.              Потом Чон У заговорил. Его голос дрожал, каждый слог отдавал жалкой дрожью. И всё же это никак не умаляло мощи, вложенной в его слова, той ярости и страсти. И всё это, казалось, было направлено на Мун Чжо.              На Мун Чжо, которого ничто ещё не пленяло сильнее. На Мун Чжо, который не мог оторвать взгляда от этого идеально-несовершенного человека. Его розовых губ, его кожи с изъянами. От того, как он сжимал кулаки в нервозности, как ловил его взгляд и держал — с решительным, непоколебимым упорством. Его гнев, едва сдерживаемый, обжигающий, что тут же отозвался гулом в груди Мун Чжо.              Такого он ещё не ведал. На сей раз всё, что клокотало в сердце и мыслях Чон У, было столь всепоглощающим. И Мун Чжо впитывал это большими, жадными глотками.              От одного лишь взгляда на него под ложечкой у Мун Чжо засосало — на этот раз его собственное чувство. Было ли это теплом? Или тревожным волнением, как при просмотре фильма ужасов или на вершине крутейшей петли американских горок.              Первое было невозможным по определению.              Для того, кто так боготворил силу и контроль, Мун Чжо с изумлением обнаруживал, что теряет и то, и другое, едва речь заходила о Чон У. В тот первый день ему стоило неимоверных усилий удержаться от прикосновений. А прикосновения… Боже, прикосновения были на порядок слаще простого наблюдения. Эмоции Чон У ощущались не как нечто, что Мун Чжо лишь предвкушал, как с другими, а как нечто, что они делили вместе. Удовольствие было колоссальным.              Он едва не впился в Чон У прямо в церкви, не испил до дна его гнев и страсть. И намёк на нечто иное — влечение, быть может? Восхитительно.              И всё же Мун Чжо и сам едва не попался в расставленные им же сети.              Это сбивало с толку. Мун Чжо становился до неприличия небрежным. И всё из-за одного-единственного человека. Было непривычно наконец-то лишиться власти, утратить контроль над самим собой. И всё же его переполняло странное, щекочущее нервы волнение.              Мун Чжо не понимал, почему чувства Чон У обрушивались на него с такой силой. Он даже не желал обратить его или просто убить. Возможно, из любопытства, а возможно, из-за чего-то более необузданного.              Чего-то более порочного, нежели восхищение, более первозданного, чем вожделение, и более чистого, чем голод. Как по-человечески — быть столь сокрушённым собственными чувствами. Позволить телу захлестнуть себя этим вызывающим привыкание ощущением. Его было одновременно и чересчур много, и вопиюще мало.              Он попросту не знал, что делать. От одной этой мысли его распирало от смеха. Мун Чжо всегда знал, что делать.              А сейчас Мун Чжо ведал лишь одно: он всегда должен быть рядом с Чон У.              Ничто не встанет на его пути — на их пути. Мун Чжо позаботится об этом.       

***

             Мун Чжо узнал, что Чон У пришёл раньше, ещё не видя его. Он почуял это по сладкому, розовому аромату, что заполнил его ноздри ещё у входа в церковь.              Дверь со скрипом поддалась, когда он толкнул её, прислонив чёрный зонт к стене. Чон У был там, точь-в-точь как он и представлял. Сгорбленные плечи, вечная неуверенность — он сидел на скамье в первом ряду.              Нелепо, но Мун Чжо едва не рассмеялся, лишь взглянув на него: в голове всплыло воспоминание о том, как всего пару дней назад тот был полностью в его власти.              Мгновение сладкого искушения для Мун Чжо. Окажись Чон У не столь восхитительно заманчив, это был бы тот самый миг, когда Мун Чжо впился бы в него, даровав Чон У часть себя в обмен на крохотный вкус юноши.              И всё же он удержался. Не только потому, что, признаться, был немного зол на Чон У, но потому, что жаждал увидеть больше. Мун Чжо не желал раскрывать себя пока что. Ему нужно было увидеть, как Чон У расслабится, в какой миг он почувствует себя в наибольшей безопасности. Как он отреагирует, когда Мун Чжо в идеальный момент отнимет всё это.              — Ты рано, Чон У-я, — наконец произнёс Мун Чжо после мгновений молчаливого наблюдения. Он позволил нотке одобрения окрасить его слова. После нескольких дней совместной работы Мун Чжо с удовольствием обнаружил, что Чон У всегда расцветал от похвалы.              Чон У вздрогнул, поднялся и повернулся к Мун Чжо. Тот, разумеется, не упустил, как лицо юноши озарилось.              Его вечно поражало, как легко люди привязываются. И что ещё сильнее сбивало с толку — так это то, как яростно Чон У отрицал эту привязанность, даже перед самим собой, до такой степени, что Мун Чжо буквально чувствовал её запах.              Но это пройдёт. В конце концов Чон У поймёт, что не сможет ничего утаить от Мун Чжо. Или, возможно, Мун Чжо придётся заставить его. Оба сценария казались ему в равной степени заманчивыми.              От его движения что-то упало со скамьи, и Чон У заметно поморщился, когда бумаги с шумом рассыпались по полу. Мун Чжо не смог сдержать улыбки, в которой, должно быть, читалась умилённость. Он не мог отделаться от ассоциации с оленёнком, чьи ноги слишком шатки и неуклюжи, чтобы удержать его тело. Это была одна из вещей, которые им предстояло исправить. Вместе, разумеется.              Мун Чжо направился к тому месту, где сидел Чон У. Каждый его шаг был обдуманным, неторопливым. Отсчёт до идеального момента. Теперь Чон У стоял перед ним на коленях, собирая разбросанные листы. Листы с аккуратным, уверенным почерком, принадлежавшим, по всей видимости, самому Чон У.              Мун Чжо вздохнул и тоже присел на корточки. Его колени хрустнули — немой упрёк возрасту. Чон У взглянул на звук, и на мгновение их взгляды встретились.              Мун Чжо видел, как всё тело Чон У напряглось, и сдержал улыбку, поджав губы. Вот оно. То самое влечение. И нечто большее — быть может, восхищение? — в глазах Чон У, скользивших по его лицу.              Чон У опустил голову, прячась от испепеляющего взгляда Мун Чжо. Тот почувствовал лёгкий укол раздражения.              Пальцы Чон У дрожали и путались, пока он собирал бумаги. Пальцы Мун Чжо подрагивали в предвкушении. Он жаждал снова протянуть руку, снова прикоснуться.              Но когда он всё же потянулся, напрягая разум и тело в поисках хоть намёка на утраченное ощущение, его вновь встретила ледяная пустота там, где прежде было жгучее чувство. Снова.              В последнее время Чон У возводил какие-то непостижимые стены, которые делали его чувства приглушёнными и заурядными — хотя для Мун Чжо он был всем угодно, только не этим.              Более того, Мун Чжо не мог не заметить, что рядом с Сок Юном сердце Чон У вновь оживало. Он чувствовал это, когда они разговаривали, вёдя приглушённые беседы, пока Мун Чжо оставался в стороне.              Ревность была странной штукой и одним из наименее любимых его ощущений. Даже если она исходила от него самого.              Убить Сок Юна было бы так просто. Удовлетворительно чисто. В последнее время он стал слишком большой помехой. Этот человек был слишком доверчив и наивен, чтобы вообще так долго продержаться. Но Чон У было бы слишком больно, и он закрылся бы — а это последнее, чего хотел Мун Чжо.              Ничего. Это не важно. Всё, что ему нужно, — это чтобы Чон У чувствовал себя в безопасности. Он хорош в таких вещах. С Сок Юном можно разобраться и позже.              — Ты много пишешь, да? — заметил Мун Чжо, когда беспорядок был устранён. Они снова сидели, и тепло Чон У окутывало его, даже несмотря на то, что их разделяли какие-то сантиметры.              Теперь в руках у Чон У были лишь блокнот и карандаш, но он издал согласный звук, не отрывая взгляда от Мун Чжо. Мун Чжо ничего не сказал, его собственный взгляд мягко подталкивал к откровенности. Он ждал, что тот выдаст себя дальнейшими словами. Чон У послушно следовал инструкциям.              — Это то, что я изучал в колледже. До того, как подал документы в семинарию, — сказал Чон У. Его колено вновь заходило ходуном. Мун Чжо мог бы схватить его, зафиксировать под своей властью, как делал прежде, но решил удержаться. Лучше было попрактиковаться в сдержанности.              — Ах. Значит, ты не всегда мечтал о сутане, — заметил Мун Чжо, ссылаясь на их более ранний разговор.              Чон У улыбнулся, его глаза превратились в щёлочки. Теплота между ними возросла.              — Да, пожалуй, что нет, — ответил Чон У. — Но мне было трудно остановиться. Все вокруг твердили, докучали, что у меня большой талант, что меня ждёт великое будущее. — Его голос окрасился беззаботной горечью. И Мун Чжо впитывал её, впитывал и впитывал.              — Но тебе ведь нравилось это, да? И всё же ты бросил? — спросил Мун Чжо после нескольких мгновений молчания. Его голос по-прежнему был мягким, зазывающим.              Чон У моргнул. Затем ещё раз, будто отгоняя наваждение.              — Да, — выдохнул он, и в этом тихом признании прозвучала лёгкая тень сожаления, что тут же, по незримой эстафете, отозвалась и в Мун Чжо.              Как занятно.              — Ты никогда не перестаёшь меня удивлять, — произнёс Мун Чжо. Он отчётливо слышал, как от этих слов у Чон У участился пульс. Ритм его сердца внятно говорил с Мун Чжо, нашёптывая ему о сокровенных желаниях юноши.              — Что? — спросил Чон У, сдвинув брови в недоумении.              — Ты поступил правильно, Чон У-я, — улыбнулся Мун Чжо, обращая лицо к алтарю. Голос его звучал приторно-сладко, до оскомины. — Я безмерно счастлив, что ты избрал истинный путь. Отринув всё суетное, мирское… В этом, полагаю, и заключена суть истинного служения.              Пустота в его груди нетерпеливо жаждала прежнего тепла. Он потянулся к нему всем своим естеством. В ответ — ничто. Мун Чжо с нахмуренным лицом вновь уставился на Чон У.              Чон У молчал, его дыхание было тихим и задумчивым. Сердце его больше не выбивало ритм страсти и открытости. Нет, Чон У был раздражён. Рассержен. Мун Чжо впитывал и это, пусть и не то, чего он жаждал. Всё что угодно, лишь бы не та затхлая пустота, что была прежде.              Гнев Чон У Мун Чжо чувствовал и раньше. Это было резкое, пульсирующее чувство, что врывалось в его сознание сокрушительной волной, чтобы так же внезапно отступить. Мимолётное, но самое мощное из всего, что ему доводилось испытывать.              В нём таился такой потенциал. Если бы Мун Чжо удалось его спровоцировать, высвободить… Что бы произошло? И, что важнее, каково бы это было? От одного представления его охватывал зудящий трепет.              В церковь донесся новый аромат. Незнакомый, но не в смысле редкости. Лёгкий, воздушный, с приторной слащинкой. Мун Чжо почувствовал, как по жилам разливается адреналин. Он понимал — время на исходе.              Мун Чжо уже открыл рот, его разум выстраивал верные слова, идеальный ход в этой односторонней шахматной партии.              Скрип двери прервал его. Голова Чон У повернулась на звук, и всё, что успело накопиться между ними, растворилось почти мгновенно. Мун Чжо сжал кулаки.              Ему захотелось приказать Чон У сосредоточиться на нём. Только на нём. Повернуть его голову обратно и зафиксировать на месте. И всё же он оставался недвижим, как изваяние.              В церковь вошла девушка, вероятно, ровесница Чон У. Невысокая, с волосами, спадавшими ниже плеч. От неё слабо пахло розами. Внутри неё билось сердце, столь же полное эмоций, как у Чон У. И всё же ни одна её частичка не была столь желанна для Мун Чжо, как он.              Мун Чжо уловил, как у Чон У перехватило дыхание. Его собственная челюсть дёрнулась от раздражения. Он и забыл, как слабы люди перед зовом плоти.              Сердцебиение Чон У участилось. Их взгляды встретились. На Мун Чжо она не удостоила его и взгляда. Чон У замер на месте. Брови Мун Чжо поползли к переносице. Это было не просто банальное влечение с первого взгляда.       

***

             — Ты знаешь её, Чон У-я? — тихо начал Мун Чжо, не отводя испепеляющего взгляда от лица юноши, выискивая малейшую реакцию.              Чон У на мгновение окаменел. Его рот беспомощно открывался и закрывался.              — Чжи Ын? — прошептал он, будто увидел призрака.              — Как… Ого, ты здесь, — пробормотал он, заплетающимся языком.              Чжи Ын смотрела на него, а затем рассмеялась. Звук был лёгким, воздушным, и от него у него снова перехватило дыхание.              Сколько времени прошло с тех пор, как он слышал этот смех?              — А ты — тут, — просто сказала она.              Чон У неловко улыбнулся, вытирая неестественно вспотевшие ладони о рясу.              Он чувствовал себя болтливым идиотом, просто стоя перед Чжи Ын. Рядом с ней он всегда терял дар речи.              — А это… прости, как тебя зовут? — Взгляд Чжи Ын скользнул с него, и её добрые глаза остановились на мужчине по соседству. На мужчине, о котором Чон У в этот миг совершенно забыл.              — Мун Чжо. Отец Мун Чжо, — голос Мун Чжо был низким, нарочито бесстрастным.              Чжи Ын, однако, улыбнулась. Естественно.              — Приятно познакомиться. Вы присматриваете за Чон У? — спросила Чжи Ын, глядя на самого Чон У, когда говорила о нём.              Тот старался поддерживать зрительный контакт, но в глубине души умолял Мун Чжо помолчать. Он не верил в магию, но всё же надеялся, что Мун Чжо каким-то непостижимым образом уловит его мысленный посыл.              Мун Чжо на мгновение скользнул взглядом по Чон У. Тот повернул голову, пытаясь передать безмолвное сообщение. В глазах старшего мужчины читалась какая-то особая, игривая усмешка, которую Чон У раньше у него не замечал. Она дразнила его, словно он был добычей.              Чон У сглотнул. Мун Чжо медленно облизнул губы, прежде чем открыть рот. И всё это время не переставал улыбаться.              — Скажите, а вы двое женаты? — произнёс Мун Чжо.              Чон У ошеломлённо моргнул. Ему пришлось заново осмыслить прозвучавшую фразу.              Чжи Ын моргнула. Затем ещё раз. Выражение её лица дрогнуло, когда она переводила взгляд между двумя мужчинами, бросая на Чон У недоуменный взгляд. Он хотел покачать головой, сделать что угодно, чтобы она поняла. Но не мог. Он застыл. Его сердце бешено колотилось.              — Или, быть может, помолвлены? — продолжил Мун Чжо, нарушая неловкое молчание и тем самым лишь усугубляя его.              Сердце Чон У провалилось куда-то в пятки. Атмосфера накалилась мгновенно. Ему захотелось сбежать, выпрыгнуть из собственной кожи.              — Я… э-э… — жалко пролепетал Чон У. Он беспомощно посмотрел на Чжи Ын.              Та раздражённо вздохнула. Словно её ничуть не удивило, что Чон У не смог за неё постоять. Чон У и сам не удивился. От этого не становилось легче.              Мун Чжо всё так же улыбался. Ждал ответа. Эта картина до боли напомнила Чон У о Сок Юне с его досадливо-трогательной непонятливостью.              — Нет, — после паузы ответила Чжи Ын. — Чон У струсил, не так ли? — Она снова рассмеялась.              Чон У улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, маской.              Мун Чжо в ответ усмехнулся — и это почему-то задело ещё сильнее, чем смех Чжи Ын. Он повернулся к Чон У, и, видимо, улыбка на лице юноши показалась ему недостаточно убедительной, потому что его собственная улыбка потухла, и он бросил Чон У взгляд, полный притворного сочувствия.              — Прости. Видимо, задел за живое, — сказал он. — Обычно это обязательное требование, по крайней мере, в моей прежней церкви. Чтобы пастор был женат.              Чжи Ын замерла на мгновение, а затем снова рассмеялась.              — Боже, вы забавный, — сказала она.              Мун Чжо лишь сохранял на лице лёгкую, учтивую улыбку.              Уши Чон У пылали от стыда. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.              — Так зачем же ты пришла? — спросил Чон У, вздрогнув от колючего ветра и ёжась на церковных ступенях. Тонкая ряса плохо защищала от зимней пронизи.              Чжи Ын тихо вздохнула, устремив взгляд в затянутое облаками небо. Она сидела в паре дюймов от него, и он не мог заставить себя отвести от неё глаза. Свет из церкви всё ещё лился сквозь витражи, отбрасывая синеватые тени на её лицо.              — Вообще-то, это немного глупо, — пробормотала она.              — Расскажи, — мягко настоял Чон У. Он наклонился к ней плечом, словно желая подтолкнуть, но замер в считанных сантиметрах. Это было бы уже слишком. Ему почудилось, что Чжи Ын закатила глаза.              — Наверное, думала, что это поможет… залечить раны. Ну знаешь, навестить родные места, — нерешительно сказала она и взглянула на него. Его рот был приоткрыт, брови сведены.              — Думаешь, это глупо? — улыбнулась Чжи Ын.              — Нет, прости. Я как-то забыл, что это твой родной город, — виновато произнёс он, и на его лице расплылась такая же улыбка. Улыбка Чжи Ын померкла.              — Верно. Потому что ты никогда не слушал, — сказала она. У Чон У похолодело внутри.              — Нет, я не это… я не это имел в виду, — слова не хотели выходить достаточно быстро. Он уже начал трясти головой, словно этого жеста было достаточно для оправдания.              Она смотрела на него мгновение, её лицо оставалось невозмутимым. Потом лёд тронулся. Она громко рассмеялась. Чон У застыл, с недоверием глядя на неё.              — Боже, Чон У, тебе правда нужно научиться расслабляться, — рассмеялась она.              — Я расслаблен. Просто немного ошеломлён, — сказал он, тактично решив не комментировать, что ей не следовало так всуе поминать Господа.              Это был верный ход, потому что он вызвал у Чжи Ын новый смех. Теперь он смеялся вместе с ней.              Их смех стих, и над ними повисла комфортно-знакомая тишина.              — Так почему ты ушёл, Чон У? — наконец произнесла Чжи Ын, и голос её понизился. Она всё ещё улыбалась, но он не мог не заметить серьёзности в её глазах. — Ты просто был сбит с толку?              — Пасторы могут быть женаты. Тот парень — Мун Чжо, или как там его, сказал, что обычно так и бывает, — голос её стал громче, взволнованнее. — Разве ты не знал этого? — Её взгляд скользнул по нему раз, другой. Под этим взглядом он чувствовал себя ничтожеством.              — Ты хотя бы подумал обо мне, прежде чем сделать… что бы то ни было, — она показала на него, на его рясу.              Он сжал губы, сделал глубокий вдох, прежде чем ответить. Чон У хотел, чтобы его слова были умными, богоугодными, такими, что докажут ей — всё это было не зря. Что он обрёл своё место и ничто, даже она, не сможет его отвлечь.              — Я не знаю, — было всё, что он смог выдавить из себя. И он действительно, искренне не знал. Чон У сглотнул комок в горле, моргая, чтобы отогнать набежавшую влагу. Должно быть, ветер сильно усилился.              Он почувствовал на себе взгляд Чжи Ын. Её рука сдвинулась, оказавшись рядом с его рукой. От неё исходило тепло, то самое, в которое он когда-то кутался в ночи куда теплее этой.              — Теперь я здесь, — тихо сказала она. — Если есть… что-то, что ты захочешь наконец понять. — Слова повисли в воздухе. Чон У не хотел физически признавать их. Казалось, сделать это — значит признаться в чём-то, в чём он не был виновен.              — Ты остаёшься? — спросил он через мгновение. Его голос всё ещё дрожал.              — Угу. Я наконец-то нашла здесь работу, — сказала она, вытягивая ноги на ступенях. — Помнишь, я ещё пару лет назад всё искала?              — Да, — сказал он. — В тот раз я слушал, — едко добавил он, когда пауза затянулась. Чжи Ын снова улыбнулась, но на сей раз слабо. Чон У вдруг страстно захотел снова рассмешить её. Но он был так измотан.       

***

             Мун Чжо наблюдал, как Чжи Ын поднялась, улыбаясь Чон У. Она протянула руку, и сидящий Чон У потянулся, чтобы взять её, прежде чем тоже встать.              Они обменялись парой слов. Чон У улыбался. Мун Чжо был теперь слишком далеко, чтобы почувствовать, была ли эта улыбка искренней. Но он видел, что нет.              Мун Чжо смотрел, как Чжи Ын уходит. Чон У постоял мгновение, провожая её взглядом. Потом повернулся и зашёл внутрь.              Дверь с глухим стуком закрылась за Чон У. Мун Чжо встретил его улыбкой. Чон У не ответил тем же. Вместо этого он замер. А внутри у него бушевала слепая, калёная ярость.              — Она милая, — сказал Мун Чжо. Свет свечей колебался вокруг них, отбрасывая пляшущие тени.              — Ага, — было всё, что выдавил Чон У. Стены снова воздвиглись. Гнев превратился в приглушённую пульсацию в сознании Мун Чжо.              — Ты снова в гневе, — констатировал Мун Чжо.              — Немного, — отрывисто бросил тот. Он прошёл мимо Мун Чжо громкими, быстрыми шагами. Их плечи столкнулись. Мун Чжо поймал его за запястье, не позволяя уйти.              — Значит, она важна для тебя, — сказал Мун Чжо. Его пальцы обхватили запястье Чон У, нежно потирая тёплую кожу. Чон У вырвался из его хватки. Мун Чжо знал, что тот мог бы дернуть и сильнее.              — А что, если так? — повысил голос Чон У. Мун Чжо не смог сдержаться. Он рассмеялся. Он отпустил запястье, хотя потом почувствовал странную опустошённость. Чон У отступил. Мун Чжо слышал, как сердце юноши бьётся всё чаще, создавая музыку для него одного.              — Ты оставил её, — тихо сказал Мун Чжо, делая шаг вперёд. Тот отвел взгляд, и от него исходила почти осязаемая волна сожаления.              Мун Чжо поднял руку и всего одним пальцем вернул его голову к себе. Чон У почти не сопротивлялся.              — Не стыдись. Она лишь сковывала тебя, — мягко прошептал он. Руки Чон У дрожали по швам, сжатые в кулаки. Мун Чжо не мог перестать улыбаться.              Чон У схватил его за запястье и опустил его руку. Мун Чжо тоже не сопротивлялся.              — Просто… помолчи. Ладно? Можешь ты это сделать? — пробормотал он. Его рука всё ещё лежала на запястье Мун Чжо, тёплая, затопляя его тело самой сущностью Чон У, его чувствами. Возможно, некоторые из этих чувств были теперь и его собственными.              Мун Чжо наклонился чуть ближе.              — Хорошо, — просто сказал он. Их лбы почти соприкасались. Рука, что держала его, дрожала. Мун Чжо глубоко вдохнул. Пахло так восхитительно, что аж мурашки побежали по коже.              Чон У, ты — чистая поэзия. И я жажду стать твоим автором, — с беспомощной ясностью подумал Мун Чжо.              — Пока что, — усмехнулся он.