my god, my universe

      Дверь своей квартиры Чон У захлопнул с такой силой, что зазвенели стёкла в оконных рамах. Он рухнул на диван, и из груди вырвался тяжкий, вымученный вздох, будто он тащил на себе все тяготы этого дня. Швырнутый в сторону рюкзак гулко шлёпнулся о пол, и эта единственная трещина в тишине прозвучала оглушительно. Он чувствовал себя опустошённым до самого дна, выжатым досуха, будто из него вытянули не просто соки, а самую душу.              — Милый? — окликнул его тихий, до боли знакомый голос.              Послышался лёгкий шорох с кухни, смежной с гостиной, и шаги, приближавшиеся к нему. Чон У с трудом разлепил веки и увидел Чжи Ын, свою девушку. Она сочувственно улыбнулась ему, и он не смог сдержать ответной, уставшей улыбки. Чжи Ын прислонилась к косяку, тихо вздохнув.              — Тяжёлый был день? — спросила она, уже зная ответ.              — Ещё какой, — усмехнулся в ответ Чон У, потирая переносицу. Он потянулся к пульту, включил телевизор и начал бесцельно перебирать каналы, уставясь в мерцающую пустоту экрана.              Чжи Ын оттолкнулась от стены и подошла, чтобы сесть на диван позади его развалявшегося тела. Чон У взглянул на неё, и по его губам скользнула мягкая улыбка. В такие мгновения его девушка казалась ему особенно прекрасной — без малейшей краски на лице, с запрокинутой головой и закрытыми глазами, вся — воплощение расслабленной, домашней неги.              — А про мой день спросить не хочешь? — сказала Чжи Ын после затянувшейся паузы.              Чон У почувствовал знакомый, едкий укол вины. Он снова забыл быть внимательным, предупредительным парнем.              — Верно, прости. Как прошёл твой день? — спросил он, приглушив звук телевизора.              Чжи Ын повернулась к нему, и её взгляд стал неожиданно серьёзным.              — Эх. Не очень хочется говорить, — ответила она после лёгкого колебания.              Чон У невольно почувствовал облегчение, как это часто бывало, когда удавалось избежать сложного разговора. Одно неверное слово — и вот он уже недостоин быть её парнем, уже виноват, уже оправдывается.              Затем он почувствовал её руку на своём бедре, медленно скользящую по коже поверх брюк. Ладонь была холодной — что было странно, ведь Чжи Ын всегда была тёплой, как солнечный зайчик. Чон У повернулся к ней, не решаясь сразу отреагировать.              — Мне жаль, что у тебя был такой трудный день, — тихо пробормотала Чжи Ын, и в её голосе проскользнул незнакомый, томный оттенок.              Дыхание Чон У спёрлось от этого звука. Чжи Ын наблюдала за ним, склонив голову набок. Уголок её губ дрогнул в странной, не свойственной ей усмешке.              — Я могу помочь тебе почувствовать себя лучше, — прошептала она.              Чон У сглотнул; горло было на удивление сухим.              — Хорошо, — голос Чон У прозвучал слабо и искренне. И ему тут же захотелось задавить в себе эту слабость.              Чжи Ын тихо фыркнула, придвинулась ближе, подняла ноги и устроилась так, чтобы оседлать его бёдра. Затем её губы коснулись его. Они были на удивление шершавыми, непривычно грубыми. Чон У сжал кулаки, впиваясь пальцами в мягкую ткань дивана.              Чжи Ын ненадолго оторвалась и переложила его руки себе на талию. Чон У крепко зажмурился, сгорая от стыда. Он всегда был ужасно неловок в близости.              Теперь её губы скользили по его шее, и голова Чон У откинулась назад, а сам он вздрагивал и ёрзал от этих влажных прикосновений. Он сильнее сжал её талию, и сверху донёсся раздражённый, сдавленный голос Чжи Ын.              — Расслабься немного, Чон У… — прошептала она, прежде чем продолжить осыпать поцелуями его шею.              Но Чон У не мог. Сейчас это казалось почти невозможным. Он хотел сказать об этом, но боязнь разрушить момент, вызвать очередной упрёк, была слишком серьёзной расплатой.              Затем его глаза широко распахнулись, и он с шипением выдохнул от неожиданности. Острая, жгучая боль пронзила шею. Чжи Ын только что укусила его. В шоке Чон У поднял руку, чтобы потереть укушенное место. Когда он отнял пальцы, на коже выступила ярко-алая капля. Его собственная кровь.              — Чжи Ын, что ты… — Но перед ним была уже не Чжи Ын.              Это был Мун Чжо. Бледный и прекрасный, как изваянный из мрамора демон, смотрящий на него сверху вниз, с его же колен. Чон У снова застыл на месте, адреналин ударил в виски, пульсируя в жилах. Он беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.              — Что случилось, милый? — спросил Мун Чжо, притворно хмурясь от его дискомфорта.              Дыхание Чон У участилось, стало прерывистым, пока он пытался отодвинуться, вырваться. Но он был в ловушке, зажатый между мягкой спинкой дивана и телом Мун Чжо.              Мун Чжо нахмурился, наклонился, чтобы вновь прикоснуться к его губам. Тот инстинктивно отпрянул, не настолько оцепенев, чтобы не сопротивляться. Мун Чжо отстранился, смотря на Чон У с театральным разочарованием. Тот почувствовал унизительное желание сжаться в комок.              — Я заставляю тебя чувствовать себя неловко? — спросил Мун Чжо мягко и нежно, и эти слова прозвучали дьявольски, до боли знакомо. Его дыхание, холодное, щекотало кожу Чон У.              Чон У почувствовал, как сам быстро замотал головой, почему-то пытаясь искренне угодить Мун Чжо даже в этот самый страшный миг.              — Ты даже не позволяешь мне прикасаться к тебе, — теперь Мун Чжо надулся, изображая обиду. Чон У уставился на него с открытым ртом, почти поражённый этим циничным спектаклем.              — Позволь мне прикоснуться к тебе, — сказал Мун Чжо тише, склоняясь к нему, подстрекая, соблазняя.              Его голос исказился, неестественно понизился, стал хриплым и густым. Его вес полностью лёг на Чон У. Тот издал напряжённый стон, когда между ними возникло трение от движения Мун Чжо. Сердце колотилось в висках, заглушая все звуки.              Холодные руки легли на его шею, там, где до этого были руки Чжи Ын. Затем они проникли под рубашку, совершая мелкие, раздражающие круговые движения. Чон У вздрагивал и содрогался, реагируя на каждое прикосновение. Он был парализован, ни одна часть его тела не подчинялась ему.              Мун Чжо улыбнулся, и, к ужасу Чон У, снова наклонился, с закрытыми глазами, склонив голову к его шее.       

***

      На улице было ещё темно, когда Чон У проснулся, задыхаясь. Его мутило от лёгкого головокружения, а пот неприятной плёнкой покрыл лицо. По телу разливалась странная, греховная смесь адреналина и облегчения. Облегчения от того, что это не было явью. Адреналина от осознания, что что-то в нём самом сломалось, пошло наперекосяк.              Сердце стучало в ушах, и от этого гуда его подташнивало. Он потянулся к тумбочке, щёлкнул выключателем лампы и сбросил с себя одеяло, которое душило его сильнее самого кошмара. И тут он осознал.              Чон У был возбуждён. Возбуждён сильнее, чем когда-либо в снах о любой женщине, и уж тем более наяву с самой Чжи Ын. Он снова натянул на себя одеяло, с детской наивностью уверенный, что если не будет смотреть, то все в конце концов пройдёт само собой.              Но он не мог игнорировать навязчивое, постыдное ощущение, равно как и пульсирующий жар, разливавшийся по всему телу. Его чётки лежали на комоде, прямо напротив кровати. Чон У подумал, не убрать ли их в другую комнату, подальше от глаз.              Он не мог перестать думать. Об укусе Чжи Ын, о губах Мун Чжо, о том, как выглядело его тело над ним. Какими на ощупь могли бы быть эти губы.              Снова выключив свет, Чон У погрузился обратно в постель. Его руки, почти против его воли, опустились ниже, забравшись под пояс пижамных штанов. Он содрогнулся, когда холодные пальцы коснулись тёплой кожи.              Когда он впервые прикоснулся к себе, Чон У выдохнул дрожащий, стыдливый вздох.              Прошло много времени с тех пор, как Чон У последний раз занимался этим. Конечно, с принятием сана даются обеты, чистота, которую нужно блюсти. Но сейчас он действительно не мог игнорировать странные, давящие ощущения и интенсивный жар внизу живота.              Он уже зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Он взял себя в руку, дёрнул раз, другой.              Мгновенно в голове снова возникло лицо Мун Чжо, длинные тёмные ресницы насмешливо взмахнули перед ним. Розовые, усмехающиеся губы улыбались ему. Чон У задышал тяжелее, пытаясь выбросить эти образы из головы.              Он в таком состоянии, потому что снова видел во сне Чжи Ын, потому что у него не было секса целую вечность. Должно быть, в этом причина, убеждал себя он.              Невыносимо потел под одеялом, волосы неприятно прилипли ко лбу.              Пытался думать о Чжи Ын, о её мягких пухлых губах, о её округлой, тёплой коже. Не помогало. Мягкие пухлые губы превращались в более узкие, изящные. Округлая, живая кожа становилась бледной, почти фарфоровой. Чон У тяжело дышал, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь силой заставить свой разум думать о правильном, дозволенном.              Какими бы были те губы на его? Твёрдыми и шершавыми, как выглядели? Или мягкими и застенчивыми, как у Чжи Ын? Затем он вспомнил кровь. Собственную кровь, стекающую с губ Мун Чжо в его кошмаре.              Чон У простонал в подушку, вдыхая запах собственного пота, его рука двигалась всё быстрее и быстрее, пока он гнался за запретным, позорным наслаждением.              Затем он вспомнил, как быстро сдался под напором Мун Чжо во сне. Это не заняло ни мгновения раздумий или колебаний. И Мун Чжо, даже в его грёзах, казалось, воспринимал это как нечто само собой разумеющееся. Как должное.              Когда узел в животе наконец развязался, он все это время думал о Мун Чжо. О его дыхании на своей шее, о его руке на своей ноге.              Когда он успокоился, короткое наслаждение почти мгновенно сменилось всепоглощающим, гнетущим стыдом. Ясность его ситуации накрыла его, как ушат ледяной воды.              Он чувствовал влажность на своей руке, физическое свидетельство своего греха. Но он отказывался открывать глаза.              «Боже всемилостивый, прости мои прегрешения».              Он повторял эти слова лихорадочно, снова и снова в уме. Бормотал их себе, шептал вслух раз за разом. Но Чон У не мог заставить себя сказать что-либо ещё. Он не боялся признаться в этом Богу, нет. Он боялся признаться самому себе.              Чон У нравились женщины. То, что он сделал, было невозможно с человеческой точки зрения, не говоря уже о религиозной правильности. Особенно так, как отреагировало — и до сих пор отзывалось — его тело.              Он застыл в постели, его сердцебиение постепенно замедлялось. В конце концов, он открыл глаза, и ужасная смесь смятения и тревоги поднялась в животе, пока Чон У смотрел в потолок, прислушиваясь к звуку собственного дыхания в течение долгих, мучительных мгновений. Он был вынужден заставить свой разум замолчать.              Нехотя, когда привкус собственного дыхания стал невыносимым, а ощущение на руке — слишком отвратительным, чтобы игнорировать, он наконец поднялся, с трудом покинув постель. Пол скрипел под его босыми шагами, пока он шёл к двери напротив. Почти ослепляя себя, он включил свет в ванной.              Он был вынужден выкинуть образ Мун Чжо из головы, разглядывая себя в зеркале. Его глаза были немного налиты кровью, а кожа покрыта холодным потом. Чон У изо всех сил пытался заставить себя думать о Чжи Ын, впиваясь пальцами в холодные края раковины.              Он думал о том, как она выглядела сверху, улыбаясь ему, целуя его. Или как выглядела снизу, с розовеющими щеками, задыхаясь и вздрагивая от его прикосновений.              Ничего не работало. Что бы он ни представлял, образ Чжи Ын всегда превращался в Мун Чжо. Тёмные, всевидящие глаза Мун Чжо, смотрящие на него снизу вверх. Кожа Мун Чжо на его собственной. Чон У чувствовал его холодность уже от одной мысли.              Он содрогнулся, опустив голову. Больше он не поднимал глаз, вымыл руки с мылом и вернулся в постель, чувствуя себя грязным.       

***

             Чон У закрыл глаза, прислушиваясь к привычным шорохам и шелесту, когда люди поднимались со скамей. Чувство нормальности, рутины было почти целительным после прошлой недели, которая была не чем иным, как чередой странностей и внутренних потрясений.              Хорошей новостью было и то, что проповедь читал не он, а Сок Юн. Его голос обладал собственной, умиротворяющей харизмой, и при этом он умел внушать ту самую тихую, внимательную почтительность, к которой так тщетно стремился Чон У.              Лёгкое движение в углу зала привлекло его внимание. Мун Чжо, напротив него, стоял, зеркально повторяя его позу. Его взгляд был прикован к Сок Юну, внимательный. Наблюдающий. Выжидающий.              Он пытался игнорировать Мун Чжо с того самого позорного сна. Это было несложно, учитывая, что Сок Юн всегда был рядом, чтобы занять его внимание вместо Чон У. Тем не менее, эффект от его присутствия оставался прежним — давящим.              Потому что Мун Чжо не переставал смотреть. И Чон У видел это во снах, снова и снова. Иногда Мун Чжо не делал ничего иного, кроме того, что делал в реальности.              Он просто наблюдал. Его широкие, гипнотические глаза, столь магнитные и пугающие, заполняли все его мысли, и наяву, и во сне. И они вызывали в нём глухой, ядовитый гнев. Временами это заходило слишком далеко, до точки, где он не мог себя сдержать. В самых страшных снах он причинял боль Мун Чжо.              Иногда словами, кричал, чтобы тот оставил его в покое. Швырял оскорбления, обзывательства. Псих. Урод. Исчадие.              В другие времена — кулаками. Ножом. Сны заканчивались тёмно-красной кровью, забрызгавшей бледную, совершенную кожу Мун Чжо, рисующей на ней прекрасные, ужасные узоры.              В обоих случаях Мун Чжо не делал ничего, кроме как наблюдал. Он не переставал смотреть на Чон У тем ужасным, всепонимающим, насмешливым взглядом.              Взглядом превосходства. Божественности. Взглядом, говорившим Чон У, что он не может спрятаться. Нигде.              И что бы ни было, он всегда просыпался так же, как в ту позорную ночь — запыхавшимся, со слезами на глазах. И с неоспоримой, животной потребностью в наслаждении. Но он больше не прикасался к себе.              Он не мог заставить себя. Даже если бы он сделал это, Чон У смутно чувствовал, что этого будет недостаточно. Это лишь заставило бы его хотеть большего, сильнее.              Теперь он чувствовал на себе взгляд Мун Чжо сильнее, чем когда-либо, прямо здесь, в церкви. На мгновение Чон У подумал, не посметь ли взглянуть в ответ, встретить его взгляд с той же твёрдостью и пристальностью, под которой, казалось, Мун Чжо держал его.              Но прежде чем он успел что-либо предпринять, Мун Чжо уже подошёл к алтарю, чтобы разливать вино для причастия. Люди выстроились в очередь, проходя мимо Чон У, стоявшего в стороне.              Уши Чон У пылали от стыда, и он знал, что они порозовели. Они могли бы хотя бы притвориться, что уважают его. В церкви, не меньше.              Мун Чжо взял в свои бледные, ухоженные руки чашу с церковным вином. Взгляд Чон У приковался к тому, как его длинные пальцы изящно обхватили её. Его собственные руки беспомощно теребили складки рясы.              Люди выстраивались перед ним, многие смотрят на Мун Чжо с благоговением, другие с безразличием — тем, что было так знакомо и больно самому Чон У.              Чон У немного расслабился при виде этого. Это делало Мун Чжо чуть менее пугающим для него. Чуть более человечным, уязвимым для той же самой паствы.              Затем он увидел группу молодых женщин, возбуждённо шепчущихся в очереди. Они широко, восторженно улыбались, постоянно поглядывая на Мун Чжо, некоторые даже прикрывали лица, смущённо хихикая. Чон У не узнал в них постоянных прихожанок. Он почувствовал лёгкое, едкое раздражение.              Конечно, найдутся те, кто будет обожать Мун Чжо. Не то чтобы он был непривлекательным. Но это неуважительно — во время священного обряда так открыто выражать свои, совсем не духовные, интересы. Особенно по отношению к священнику. Чон У фыркнул, с силой отводя взгляд от группы.              Одну за другой Мун Чжо подносил чашу к губам людей в очереди. Одаряя их своими сдержанными улыбками, повторяя те же священные строки, которые Чон У слышал от священников снова и снова. Однако в низком, нежном голосе Мун Чжо они казались новыми, будто он слышал их впервые.              — Ты не подойдёшь? — спросил Сок Юн, прерывая его минутное затмение. Тот заставил себя отвернуться, посмотрев на старшего товарища.              — Эм… — взгляд Чон У снова предательски метнулся к Мун Чжо.              Мун Чжо ритмично наклонял чашу, его губы раскрывались, чтобы произнести необходимые слова для того, кого он обслуживал. Но его глаза, тёмные и неотрывные, были прикованы только к Чон У.              И Чон У, пойманный на месте преступления, смотрел прямо в ответ. Его сердце провалилось куда-то в желудок.              — Чон У, — снова сказал Сок Юн, на этот раз твёрже, заслонив собой Мун Чжо. — Что происходит в последнее время? Ты всю неделю как в тумане, — спросил он, и обеспокоенность в его голосе не могла скрыть лёгкого разочарования.              Ничто не должно стоять между Чон У и его служением. И ничто не стояло за последние пару лет. Мун Чжо сумел разрушить это равновесие всего за две недели. Чон У сглотнул воздух, горло было сухим и скрипучим.              — Простите, отец, — сказал Чон У, поджав губы. Его взгляд опустился на отполированный каменный пол. Смотреть в добрые, понимающие глаза Сок Юна было невыносимо, ему хотелось во всём признаться, выложить свою муку. Хотя он знал, что все и так написано у него на лице.              — Не извиняйся. Скажи, что случилось, — голос Сок Юна был полон его обычной, неизменной доброты. Чон У неловко переминался с ноги на ногу. Ощущение было таким, будто он стоит в исповедальне, а не в центре зала.              Чон У не раз думал о том, чтобы признаться во всём за последнюю неделю. Рассказать Сок Юну, что происходит, или просто попросить совета, возможно, под завесой анонимности исповеди. Всё что угодно, чтобы облегчить груз, возложенный на него его же разумом и телом.              Но он так и не мог заставить себя сформулировать, что с ним творится. Так же как и смириться с тем, что может произойти, если об этом узнают.              Он только что изгнал себя из своей прошлой жизни. Быть изгнанным из церкви, этого последнего пристанища, было бы для него концом.              Он слышал истории о бывших священниках и пасторах, которые влюблялись, слишком поражённые мирским, чтобы выполнять свой долг и отбрасывать подобные искушения.              Чон У в душе всегда презирал их, внутренне насмехаясь над их неспособностью оставаться преданными и целеустремлёнными. Но теперь, чувствуя, как впиваются в него клыки чего-то, что не могло быть простой влюблённостью, — хотя она была столь же, если не более, порочной и затягивающей — Чон У ощутил некое искажённое, горькое понимание их.              Такое, которое он никогда бы не позволил себе почувствовать до появления Мун Чжо.              — Всё… всё в порядке, — вот всё, что смог выдавить из себя Чон У, и прозвучало это довольно жалко и неубедительно. Сок Юн в ответ раздражённо, по-отцовски вздохнул. Чон У почувствовал острый укол вины за то, что побеспокоил его, за свою слабость.              — Я уверен, что так. Просто помни. Каждое препятствие — это не наказание, а возможность. Ты можешь доказать себя, свою преданность Ему даже в самые тёмные моменты, — убеждал Чон У Сок Юн, с чистой, непоколебимой преданностью и решимостью во взгляде.              Чон У подавил внезапное, греховное желание закатить глаза. Слова Сок Юна прекрасно действовали на легковерных, набожных прихожан, но не на него, который и сам был не новичок в составлении проповедей. Особенно когда слышал одни и те же избитые, утешительные фразы, повторяемые снова и снова, порой из своих же уст.              — Спасибо, — сказал он после неловкой паузы, не зная, как ещё отреагировать на эти слова. Ответ был слабым, неуместным. И всё же было неправильно, грубо просто отмахнуться от его совета.              — К сожалению, это не освобождает тебя от причастия, — сказал Сок Юн, с искоркой привычной, дружеской усмешки в глазах, и в его голосе прозвучала игривая нотка. Но насмешка была немного искусственной, не способной скрыть его истинную озабоченность. И разочарование. Чон У изо всех сил постарался отразить это выражение в ответ, надев собственную, привычную маску послушного ученика.              Пройдя мимо Сок Юна, он увидел, что Мун Чжо, как и большая часть прихожан, уже исчез, растворился в толпе.              Атмосфера в церкви, хотя и динамичная, подчинялась строгому распорядку. Мгновения утренней тишины, за которыми следовала небольшая толпа днём, к мессе. Это был один из любимых моментов Чон У.              Было затишье после бури. Тишина, с приглушёнными, эхом разносящимися разговорами, висящими в воздухе. Лишь несколько человек, часто один или двое, оставались после службы.              Они молились. Тихо, с тем самым благоговением — настоящим, сырым и нефильтрованным, которое Чон У мог понять и уважать. Тусклый свет свечей мерцал на их лицах, церковь была окрашена в прекрасное, умиротворяющее освещение. Чон У не был романтиком, но он мог оценить хорошую, спокойную атмосферу.              Теперь она нравилась ему меньше. В последнее время Чон У предпочёл бы не оставаться наедине со своими мыслями. Чем меньше ему приходилось думать, тем лучше. Хотя быть одному было всё же лучше, чем оставаться наедине с Мун Чжо.              Чон У подошёл к алтарю, где Мун Чжо оставил чашу. Подняв её, он почувствовал, что она на удивление лёгкая, почти невесомая. Его пальцы скользнули по гладкому, прохладному золоту, ощущая благородную тяжесть металла.              Он поднёс чашу к губам, закрыл глаза и наклонил её, чтобы сделать небольшой глоток. Он удивился, когда жидкость, коснувшаяся его языка, оказалась леденяще холодной. Когда он попытался поставить чашу обратно, та не поддалась. Другая, невидимая сила удерживала её на месте, непрерывно вливая жидкость ему в рот, заливая его.              Его глаза распахнулись от ужаса. Чон У чуть не поперхнулся, увидев, что на него смотрит Мун Чжо, сладко и понимающе улыбаясь. Волна паники накрыла его с головой, он закашлялся, вино застряло комом в горле.              — Чон У-я, разливать вино для причастия — моя обязанность, — сказал Мун Чжо, и его голос истекал ядовитой нежностью. — Давай я помогу.              Жидкость лилась в горло Чон У, неприятно прилипая к его стенкам. Её ледяной холод лишь усиливал сюрреалистичный дискомфорт от ситуации. Чон У попытался сглотнуть, но её было слишком много. Вино начало переливаться через край, заливая его рот, и чаша задрожала в его ослабевшей руке.              Он попытался отстраниться, но хватка Мун Чжо на чаше была стальной, нечеловечески твёрдой. Если бы Чон У не сосредотачивался на том, чтобы не подавиться, он бы удивился этой силе. Смотря на Мун Чжо, не скажешь, что он настолько силён. Не то чтобы он выглядел хилым, но Чон У не считал себя слишком слабым. Он должен был бы легко справиться с ним.              Мун Чжо лишь улыбался этой борьбе, выглядел дьявольски, демонически довольным. Его хватка на чаше лишь усиливалась.              — Вот так, — Чон У услышал его шёпот прямо у своего уха. — Ещё чуть-чуть.              Наконец, Чон У с силой оттолкнул его руку, и вино пролилось на его ризу, оставив холодное, липкое, тёмное пятно. Он закашлялся, его горло было переполнено ледяной, обжигающей жидкостью.              Жидкость просочилась сквозь тонкую ткань на кожу, и он поморщился от дискомфорта. Когда он закончил откашливаться, он поднял взгляд, полный гнева и убеждённости. Он увидел, как Мун Чжо смотрит на него сверху вниз с широко раскрытыми от притворного шока глазами.              — Чон У-я, ты в порядке? — спросил Мун Чжо, ставя чашу и направляясь к нему с протянутой, якобы помогающей рукой. Чон У без промедления снова отступил. Ни за что на свете он не позволит Мун Чжо приблизиться к нему снова.              И все же он тут же пожалел об этом движении, увидев искренне, театрально обиженное выражение, появившееся на лице Мун Чжо. В его животе шевельнулась какая-то дурацкая, нежеланная симпатия.              — Это просто, чтобы вытереть тебя, — сказал Мун Чжо, поднимая руку в расслабленном кулаке и показывая белый, безупречный носовой платок, который держал. Чон У почувствовал новый укол вины.              Он почувствовал себя глупо, иррационально за то, что думал, будто Мун Чжо, сам священник, питает какие-либо злые, недобрые намерения. Это его собственный разум осквернён, а не Мун Чжо. Это он во всём виноват.              Отбросив это чувство, он сделал шаг вперёд и взял предложенный платок, его тёплые, живые пальцы на мгновение коснулись холодных, как мрамор, пальцев Мун Чжо, прежде чем он бесполезно начал вытирать мокрое пятно. Ткань его ризы была слишком тёмной, чтобы разглядеть, где именно оно.              Мун Чжо понаблюдал за его неуклюжими движениями мгновение, затем легко вздохнул и выхватил платок до того, как Чон У успел среагировать.              — Это никуда не годится, — пробормотал Мун Чжо и взялся вытирать его сам. Чон У напрягся, всем телом готовясь к его прикосновению, к этому испытанию.              Он снова наклонился, и Чон У поклялся бы, что ему померещилось, как Мун Чжо при этом глубоко, почти по-звериному вдохнул запах его кожи.              Пальцы Мун Чжо, длинные и изящные, снова были на нём, аккуратно, почти с благоговением вытирая пятно платком. Каждое движение было идеально выверенным и отточенным. Было завораживающе, гипнотизирующе наблюдать за движением его рук.              Чон У не мог не напрягаться, не мог не помнить о своих снах, настойчивых и повторяющихся, преследующих. Он изо всех сил старался не смотреть на губы Мун Чжо, о которых он мечтал и которыми задавался последние несколько ночей.              Вместо этого он уставился на макушку Мун Чжо, на его идеально уложенные чёрные волосы. К несчастью, это оказалось ненамного лучше, чем смотреть на его губы.              Его пронзали странные, противоречивые ощущения от вида того, как Мун Чжо, столь уважаемый и владеющий собой, склоняется, чтобы обслужить его, очистить его. В отдалённом уголке сознания он с горьким удивлением подумал, что бы подумали те девушки, увидев Мун Чжо сейчас. Под контролем Чон У, у него в услужении.              И несмотря на все усилия подавить свои ужасно искажённые, греховные мысли, его рука дёрнулась у бедра, побуждая его прикоснуться к Мун Чжо, провести пальцами по его шелковистым волосам. Чон У приказал своей руке замолчать, впиваясь ногтями в ладонь.              — Чон У-я, ты на меня злишься? — тихо, почти по-детски сказал Мун Чжо, его голос прорезал напряжённую, гулкую тишину.              — Ты давно со мной не разговаривал, — продолжил он, когда Чон У молчал, скованный стыдом. — Я что-то сделал не так? Я бы не хотел думать, что случайно тебя обидел.              Чон У потребовалось мгновение, чтобы осмыслить эти слова, прежде чем на него накатила новая, удушающая волна вины.              Всё это время он проецировал свои собственные, низменные чувства на Мун Чжо. Чувства, которые были слишком грязны, слишком греховны для такого, как он. Этот человек, вероятно, был слишком чист, невинен, чтобы даже постичь, о чём думал Чон У. А его сны? Они могли бы вогнать в кому любого святого.              Ему пришлось сглотнуть плотный, болезненный ком в горле, прежде чем ответить.              — Я не злюсь. Прости, просто была тяжёлая неделя, — Чон У виновато, неестественно усмехнулся. — Ты был не единственным, кто это заметил, так что, полагаю, это было более очевидно, чем я думал.              Мун Чжо рассмеялся от души, выпрямляясь во весь свой рост. Его смех был вдвое громче смеха Чон У и странно, нездорово отдавался эхом под сводами церкви. Скорее, это было похоже на плохую, утрированную имитацию его собственного смеха, а не на искреннюю реакцию на сказанное.              — Что случилось? — спросил Мун Чжо, вертя скомканный платок в своих бледных пальцах. Взгляд Чон У метнулся к Мун Чжо, затем забегал по церкви с животной тревогой. Она была почти пуста. Довольно тихо, за исключением лёгких, отдалённых звуков, которые издавал Сок Юн, перемещаясь где-то в глубине, работая не покладая рук.              — Что? Что ты имеешь в виду? — неуверенно, оборонительно произнёс он. Ему категорически не нравилось, куда мог завести этот разговор. Мун Чжо наклонил голову вперёд, его глаза, как сканеры, обежали лицо Чон У с притворной озабоченностью.              — Что случилось за эту неделю, из-за чего ты перестал со мной разговаривать? — спросил Мун Чжо, делая маленький, но ощутимый шаг ближе к Чон У.              — А, э-э… Просто проблемы со сном, — пролепетал Чон У, инстинктивно отступая от Мун Чжо. Тот даже не замедлил, чтобы сократить дистанцию одним лёгким, грациозным шагом, словно танцуя.              Мун Чжо остановился в своём движении к Чон У. Тот видел, как он осмысливает сказанное, слегка хмуря свои идеальные брови. Затем его выражение вновь озарилось притворным, наигранным любопытством.              — Это то, о чём ты говорил с Сок Юном? — голос Мун Чжо стал значительно тише, интимнее.              — Что? — переспросил Чон У, немного ошеломлённый этой осведомлённостью. Хотя его собственный голос тоже невольно стал лёгким шёпотом, отражая тон Мун Чжо. Тот усмехнулся, словно добившись своего. Чон У прикусил внутреннюю сторону щеки, раздражённый тем, что снова стал источником развлечения для этого человека.              — Проблемы со сном? — повторил Мун Чжо, выделяя каждый слог, словно Чон У был ребёнком, не способным понять с первого раза.              — Да. В общем, что-то в этом роде, — неуверенно, уклончиво ответил Чон У.              Мун Чжо нахмурился, на мгновение отводя взгляд от Чон У, разглядывая распятие. Отсутствие его всевидящего взгляда заставило Чон У почувствовать странную, тревожную пустоту.              — Ты, кажется, часто с ним разговариваешь, — тихо, с лёгкой укоризной заметил Мун Чжо, его взгляд вернулся к Чон У, впиваясь в него. В его глазах зажёгся слабый, ревнивый огонёк.              — Ты на него равняешься? — спросил он, продвигаясь дальше, в его личное пространство.              Чон У взъерошился, как кот, встретив его взгляд с внезапной вспышкой гнева.              — Полагаю, можно и так сказать, — сказал Чон У, отмахиваясь так, как он надеялся, что это выглядело небрежно и безразлично.              Если бы он говорил правду, ему пришлось бы погрузиться в целый год восхищения Сок Юном, зависти к его лёгкости, к его дару. Но было немного неловко, смущающе говорить о другом мужчине в таком ключе, поэтому он промолчал. Даже если сам Мун Чжо был чем-то большим, чем просто неловкость.              Мун Чжо тихо, многозначительно напел, его глаза блуждали по Чон У, словно составляя его каталог.              — Что ж, ладно, — сказал Мун Чжо тоном, ясно указывающим, что он не верит Чон У ни на йоту. Чон У не ожидал ничего иного от этого сложного, непостижимого мужчины. Мун Чжо положил тяжёлую, властную руку на плечо Чон У, в знак того, что должно было ощущаться как братская поддержка, товарищество.              Это был знакомый, почти ритуальный жест — тот, что он часто делил с Сок Юном. Однако с Сок Юном это заставляло Чон У чувствовать себя принятым, нужным. Он был уважаем, равен тому, на кого так сильно равнялся.              Но с Мун Чжо это ощущалось так, будто тот метит его, оставляя свой незримый след на Чон У одним лишь прикосновением. Это было куда больше, чем просто неудобство. Это было пугающе. Чон У снова не мог не думать о своём сне, о том, что последовало за ним.              — Тогда увидимся позже, Чон У-я. Спокойной ночи, — тихо, почти ласково сказал Мун Чжо, его голос вновь приобрёл тот приглушённый, интимный оттенок, что был ранее. Словно даже небольшие знаки вежливости, которыми они теперь обменивались, должны храниться в строжайшем секрете. Чон У не мог не согласиться, он и сам чувствовал то же самое.              Его рука задержалась на плече Чон У на лишнее, тягучее мгновение, которое, поклялся бы Чон У, длилось целую вечность.              — Больше так не игнорируй меня, хорошо? — мягко, но со сталью в голосе сказал Мун Чжо. — Я думаю… я думаю, хорошее общение важно, не находишь?              Чон У не стал утруждать себя ответом. Он знал, что любой ответ лишь запутает и без того сложный, страшный клубок их отношений.              Это не имело значения в любом случае. Мун Чжо не дал ему времени ответить, убрав руку и плавно пройдя мимо, как тень. Его шаги, чёткие и уверенные, отдавались эхом под сводами пустеющего зала, пока он не скрылся за дверью.              Чон У остался совершенно недвижим, под тяжёлым, всевидящим взглядом распятия перед ним, встречающим его собственный, полный смятения. Дверь с гулким стуком захлопнулась, когда Мун Чжо покинул церковь. Его руки, сжатые в тугие, бессильные кулаки, дрожали у бёдер. Он стоял так долго, пока тишина не стала оглушительной.