Короткие рассказы с трагическим концом

      Стэн       «Где он, блять?» — только это и крутится в голове, пока мой взгляд блуждает по переполненной церкви.       Здесь полно людей, которых Кенни и я знали всю жизнь. Пока они озираются по сторонам, мой взгляд на секунду встречается с глазами пожилого мужчины в очках с чёрной оправой. Он слегка кивает мне, и я киваю в ответ и снова возвращаюсь к поискам. Все снуют туда-сюда, переговариваются вполголоса, а я могу только искать Кайла. Вспоминаю наш короткий разговор два дня назад.       — Алло? — он ответил с первого гудка.       Я замешкался на несколько секунд — его голос был совсем другим, не таким, как в детстве. Конечно, это естественно: он, как и все, прошел через пубертат. Разницу следовало ожидать, но почему-то я был к ней не готов.       — Алло? — повторил он, и в голосе послышалось легкое раздражение.       — Кайл? — хотя я знал, что это он. Кенни, который узнал от Айка, сказал, что Кайл живет в одноместной комнате, так что ошибиться было невозможно.       — Да?       — Это Стэн.       — Какой Стэн? — спросил он с недоумением. И это меня внезапно взбесило.       Как он смеет не помнить меня?       — Стэн Марш. Из Южного парка, — отрезал я сердито. Не дав ему вставить слова, я услышал, как его дыхание дрогнуло в трубке. — Слушай, Кенни… Кенни Маккормик умер. Помнишь нашего старого друга» — я снова не дал ему ответить. — На этот раз всё по-настоящему. Похороны через два дня, в той же церкви, в два. Приедешь?       На том конце долго молчали.       — Да, — наконец ответил он.       — Хорошо, — бросил я и резко положил трубку.       Это было сложнее, чем я думал. Бебе смотрела на меня, когда я вышел в гостиную.       — Ну? — спросила она.       — Он приедет.       Я уставился в пол, но почувствовал, как она подошла, опустилась рядом на колени и стала гладить меня по спине.       — И как он?       — Не знаю, не спрашивал.       — Ты не хотел поговорить? — удивилась она. — Узнать, чем он жил все эти десять лет?       — Как-то странно звать его на похороны Кенни, а потом спрашивать: «Ну, как жизнь без меня?»       — Стэн… — мягко упрекнула она.       — Не надо, Бебе, — прервал я её. Она отступила, а сейчас наблюдала, как я поворачиваю голову во все стороны, высматривая рыжие волосы.       — Может, он покрасил волосы, — вдруг сказала она, точно угадав мои мысли. Я посмотрел на нее и покачал головой.       — Стал ли он там ретро-хиппи-готом — не важно. Кайл не стал бы красить волосы.       — Стэн, люди меняются с девяти лет, — возразила она. Я снова покачал головой.       Может, люди и меняются. Может, и он изменился. Но Кайл не покрасил бы волосы. Я знаю Кайла. Даже спустя столько лет.       — Прошу всех занять свои места, мы начинаем, — объявил священник.       Я смотрел, как люди рассаживаются по скамьям в своих выцветших черных костюмах. Бебе села и потянула меня за рукав; я медленно последовал за ней, всё ещё оглядываясь по сторонам.       — Извините, это место занято? — прошептала незнакомая женщина, уже начав садиться рядом со мной.       — Да, занято! — резко ответил я, и Бебе тут же дернула меня за рукав.       — Стэнли Марш! — предупреждающе прошипела она мне на ухо, а затем обратилась к женщине, которая застыла в неловкой позе, смущённая моей реакцией. — Всё в порядке, прошу, садитесь. Место свободно, — и снова взгляд её вернулся ко мне, полный укора.       — О чём ты? — зашипел я в ответ, чувствуя, как закипаю. — Это место для Кайла, и ты это прекрасно знаешь!       — Кайла здесь нет! А когда он появится, он не станет пробираться к переднему ряду посреди службы! У него, я уверена, манеры получше, чем у тебя сейчас! Это похороны, Стэн, а не футбольный матч, нельзя занимать места и заставлять людей через нас перелезать! Я сгорбился, сдавленно вздохнул и грузно опустился на скамью. Бебе мягко сжала мою руку, и её взгляд смягчился.       — Я уверена, он где-то сзади и просто не увидел тебя. Может, он просто немного опаздывает.       — Кто, чёрт возьми, опаздывает на похороны? — пробормотал я, отворачиваясь.       — Тише, начинается. И не ругайся в церкви, — тихо ответила она.       Я вздохнул и посмотрел направо, поверх головы Бебе, на молчаливого Картмана. Он сидел с руками на коленях, уставившись в пустоту. С тех пор как умер Кенни, все ходили вокруг него на цыпочках. Он не кричал, не оскорблял никого — просто молчал, перемещаясь в прострации и не реагируя на обращения. Все думали, он убит горем, но я-то знал — дело не в этом.       Я перевёл взгляд на священника у алтаря. Картман не горевал. Я не знал, что с ним случилось, но скорбь о «друге» тут была ни при чём. Они с Кенни никогда не ладили, а с годами их вражда только обострилась. После ухода Кайла Кенни стал главной мишенью для его уродливых шуток, пока однажды тот не избил его так, что Картман оказался в больнице, а Кенни — в сизо для несовершеннолетних. С тех пор они не общались. И вот он здесь, без приглашения, в первом ряду на похоронах. Дело не в раскаянии или желании проститься. Что-то было не так, и я бы узнал что, даже если бы это убило меня.       Всю церемонию я сдерживал подступающие слёзы, несколько раз с силой вытирая глаза. Я ни за что не заплачу на похоронах Кенни.       Я протянул руку, ища руку Бебе, краем глаза заметил, как она повернулась ко мне. Она крепко сжала мои пальцы и снова уставилась вперёд. Когда начались прощальные речи, я наблюдал, как несколько «избранных» по очереди выходили к кафедре. Я не слушал. Никому из них не было дела до Кенни. Никому. Я знал это, они знали это, Кенни знал это, и весь город знал. Но мы все предпочитали делать вид.       Мне отчаянно хотелось продолжить поиски Кайла, но я не мог позволить себе вертеть головой, сидя в первом ряду — это выглядело бы слишком вызывающе. Хотя мне и не было дела до этих придурков у микрофона.       — Можно плакать, дорогой, — тихо прошептала Бебе, склонившись ко мне.       «Нет, это не так, — подумал я, — но объяснять сейчас нет сил».       Пока брат Кенни зачитывал свою банальную речь, мои мысли уплыли на неделю назад, когда Кенни был ещё жив. Тёплая, не по-зимнему мягкая ночь. Мы с Кенни «одолжили» — то есть, стащили — грузовик его отца и укатили на нём за город. Теперь мы лежали на холодном кузове, уставившись в звёздное небо посреди футбольного поля нашей старой школы.       — Спасибо, что приехал со мной, — тихо сказал он.       — Да, без проблем… — ответил я. В последние недели он странно себя вёл, и с каждым днём это становилось только заметнее. Он всё вспоминал да таскал меня по местам, где мы не были годами.       — Я знаю, ты занят — свадьба, всё это… Ценю, что выкроил время.       — Кенни, — я нахмурился, не отрывая взгляда от Млечного Пути. — Ты говоришь так, будто я тебя в упор не вижу.       — Нет, просто ты реально погружен в подготовку.       — Ладно, — пробурчал я. — Зачем мы здесь, вообще? Звёзды — это здорово, но… есть причина?       Он молчал так долго, что я решил — уснул.       — Кенни? — позвал я, поворачивая голову. В тесноте кузова и кромешной тьме я почти не видел его лица.       — Я на днях завещание написал, — наконец произнёс он.       — Что?       — Завещание.       — …Зачем?       — А в армии знаешь, перед отправкой в какую-нибудь дыру, заставляют завещание писать? Жёстко, да? Словно они уверены, что ты не вернёшься. Не очень-то успокаивает, — он уклонился от ответа.       Или нет? Я не был уверен.       — Ты… в армию собрался?       — Ага, конечно, Стэн.              — Тогда при чём тут завещание?       — …Не спрашивай сейчас, ладно? Не надо. Потом сам всё расскажу.       — …Ладно.       — Короче, я его написал. . Хочу, чтобы ты глянул.       — Оно у тебя с собой?       — Ага, — он пошарил в карманах и достал сложенный лист. — Зажигалка есть?       Я нашёл в кармане, чиркнул. Огонёк осветил белую бумагу.       Я удивился: документ выглядел официально, с печатями и подписями. Аккуратный текст, римские цифры, шрифт Courier New. Заголовок: «Последняя воля Кеннета (Кенни) Маккормика».       Длинное, насыщенное тяжёлыми формулировками.       — И что там? — спросил я.       — Первая половина — юридическая вода, только для юристов. Прочти последние два абзаца.       Я водил пальцем по строчкам, раз за разом взглядывая на него. Он не отрывал глаз от неба. Я дочитал, убрал онемевший палец с раскалённого колесика зажигалки и бросил её на кузов, чтобы остыла.       — Ну и? — спросил он через несколько минут, давая мне прийти в себя.       — Кенни… — начал я неуверенно, но он меня перебил.       — Неплохо накопил, а? — в его голосе звучала гордость — и было чем гордиться. Для парня, у которого, как я думал, за душой ни гроша, особенно в девятнадцать, это были огромные деньги.       До меня наконец дошло. С четырнадцати лет Кенни вкалывал на двух работах: в авторемонтной мастерской и в забегаловке на выезде из Южного Парка. Летом, пока мы с остальными бездельничали, он пахал по полной, часто по десять часов, а ещё подрабатывал в той дыре-баре, где брали несовершеннолетних. Как-то раз я спросил его о том месте, он только пожал плечами: «Дыра дырой, но платят хорошо. Да и менеджер Дейл — норм парень». Я никогда не задумывался, куда уходят все эти деньги. Он купил себе скромную, но надежную машину, чтобы ездить на работу, но на этом всё. Теперь стало ясно: всё уходило на банковский счёт, который за годы принёс немалые проценты.       — Но твои родители… брат… — снова начал я, и снова он меня перебил.       — Нахер их. Я даже видеозавещание записал, на всякий случай. Они не получат ни цента. Всё железно.       — Но они же твоя семья, — упрямо буркнул я.       — Чёрта с два! Семья — это не те, у кого с тобой общие гены. Семья — это те, по кому скучаешь, когда далеко. А это явно не те ублюдки, что меня растили. И не этот говнюк-брат. Это ты, чувак. Ты — всё, что у меня есть. Ты — единственный, по кому я буду скучать. Ты и Кай…»       На этот раз перебил я:       — Мы же не видели Кайла и не слыли о нём почти одиннадцать лет!       — Мне всё равно, — тихо, но твёрдо сказал он. — Он всё равно один из лучших друзей, что были у меня в жизни. И я хочу оставить ему что-нибудь… когда умру по-настоящему.       — Да ты, блять, не умрёшь! Хватит нести эту хрень! — я почти крикнул от злости, сжимая кулаки.       Но Кенни продолжил, будто не слыша меня.       — Стэн?       — Что? — выдохнул я, всё ещё кипя.       — Проследи, чтобы этот жирный ублюдок не получил ни цента. Ни одного гребаного цента. Ненавижу это признавать, но Картман чертовски умен. Если кто-то и найдёт лазейку в завещании — так это он. Так что пригляди за ним, ладно?       — …Да. Конечно.       — Спасибо.       В этот момент зазвонил мой телефон       — Алло? — поднёс я трубку к уху, краем глаза заметив, как Кенни в темноте хрустнул костяшками пальцев. — Привет, дорогая. Скоро. Ложись спать. Увидимся, когда вернусь.       Бебе сказала ещё пару слов, и мы положили трубки.       — Извини, — сказал я Кенни. В темноте он, казалось, лишь пожал плечами. — Но это напомнило мне кое-что, — добавил я.       — Что?       — Я хочу, чтобы ты был моим шафером.       Даже в темноте я увидел, как он улыбнулся.       — Твоим шафером?       — Да. Я хотел спросить тебя несколько недель назад, но ты был какой-то… — я запнулся. Я собирался спросить его как раз тогда, когда он начал вести себя странно, не по-старому. И это меня остановило.       — Понимаю, о чём ты, — закончил он мысль за меня.       — Ну так что?       Он тихо рассмеялся. Я с недоумением нахмурился.       — Что смешного?       — Ничего. Просто… — он сделал паузу. — Когда мы были маленькими, я всегда думал, что шафером у тебя будет Кайл.       Я вздохнул. Не понимал, почему Кайл вдруг стал центром всех наших разговоров последних двух недель. Да, я изредка вспоминал о нём, натыкаясь в гараже на старые школьные альбомы, но не больше. Кайл был другом из прошлого, по которому скучаешь какое-то время, а потом жизнь идёт дальше.       Кенни снова тихо рассмеялся:       — Тебя бесит, что я всё время о нём твержу, да?       — Немного, — ответил я.       — Ничего не поделаешь. Составление завещания заставило вспомнить. Мой адвокат офигел, когда я сказал, что оставляю всё, что имею, всего двум людям, одного из которых не видел больше десяти лет.       — Я не могу взять все эти деньги.       — Можешь. И ты возьмёшь не всё. Половина — Кайлу.       — Нет, Кенни.       — Сочти это подарком за все дни рождения и Рождество, на которые я тебе ничего не дарил.       — Мы договаривались не дарить друг другу подарки.       — С опозданием: с Днём рождения и Рождеством, Стэн.       Я сделал паузу.       — Будь моим шафером, Кенни. Ты ещё не согласился.       Он вздохнул, и в темноте я разглядел, как он потер лоб.       — Нет, Стэн», — был его ответ. — Я не могу.       — Почему, блядь?       — По нескольким причинам, — он опустил руку. — Во-первых, мне некомфортно в этой роли. Мне плевать, что ты думаешь, или сколько прошло лет, но это роль Кайла.       Я мысленно выругался, чувствуя, как закипаю.       — Во-вторых, — продолжил он. — меня не будет на твоей свадьбе.       — Что? Почему? — перебил я его, но он сделал вид, что не слышит.       — И в-третьих… я не одобряю твой брак с Бебе. И никогда не одобрял.       Я не знал, с чего начать. Все три причины оглушили меня, и я не мог выбрать, с какой разобраться первой. Но в тот вечер Кенни, казалось, был настроен терпеливо и готов был ответить на все мои вопросы. Прежде чем потребовать ответов, я снова достал телефон и перезвонил Бебе, сказав, что останусь с Кенни до утра.       Резкий толчок от Бебе заставил меня моргнуть и вынырнуть из воспоминаний. В церкви стояла тишина, и все взгляды были прикованы ко мне. Настала моя очередь говорить о моём мёртвом друге.       Я прочистил горло, поднялся и направился к кафедре. Бросил взгляд на открытый гроб, на бледное лицо Кенни. Даже после смерти он ухмылялся. Я обвёл взглядом море людей и тут же понял: Кайла, друга, которому Кенни завещал половину своей жизни, не было ни на одной из этих скамеек. Этот ублюдок так и не появился.       Кто-то кашлянул. Я тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на заготовленной речи. Я репетировал её миллион раз — перед зеркалом, перед плюшевым мишкой, которого подарил Бебе в прошлый День святого Валентина. Но сейчас все слова разлетелись. Всё, что я мог — это смотреть на людей, которые смотрели на меня в ожидании. Думая о Кенни и не видя Кайла, я не мог сдержать ярости, глядя на всех этих лицемеров с их фальшивыми слезами, большинства из которых я в жизни не видел.       Кто вы вообще такие? — пронеслось у меня в голове. Наверное, пришли ради бесплатной еды после службы. Никто из них не любил Кенни. Никто не заботился о нём так, как я. И я решил дать им это понять.       — Кто вы такие?.. — начал я. — Кто вы все такие?       Я видел, как люди переглядываются, видел настороженный взгляд Бебе.       — Пришли на эти похороны, поднялись на эту трибуну, говорите о парне, которого никто из вас не знал. Никто из вас, — я многозначительно посмотрел на мистера и миссис Маккормик, — даже вы двое, не заботились о парне в этом гробу. Никто.       В зале раздались возмущённые вздохи, а у Бебе отвисла челюсть.       — Где вы были ночью, когда умер хомяк Кенни, и ему было двенадцать? Кто из вас вообще знал, что у него был хомяк? Где ты был, — я ткнул пальцем в случайного человека, — когда Кенни учился водить и врезался в столб на Пятой улице? А ты, — я перевёл взгляд на другого, — где ты был, когда он болел мононуклеозом и целый год не мог ходить в школу? Кто научил его всему, что он пропустил? Кто помогал ему списывать на экзаменах? Кто вытаскивал его из тюрьмы больше раз, чем я хочу помнить? Кто держал его за волосы, пока он блевал в урну, после того как научился воровать в винной лавке и перебирал? И самое главное! — я закричал во весь голос, пока Бебе и моя мать уже шли ко мне, чтобы увести с трибуны. — Самое главное, кто ходил на все его гребаные похороны? С детского сада и до сегодняшнего дня! Кто был на всех тысячах двухстах семидесяти семи похоронах? Я! А вы, ублюдки? Никто из вас! Только я!       В этот момент Бебе и мать с помощью отца стаскивают меня с трибуны и волокут к скамье. Мне плевать на шокированные взгляды и раздражённые лица. Я злюсь больше всего из-за того, что большинство выглядит виновато — потому что они знают: я прав.       — Э-э… — священник прочистил горло, возвращаясь к алтарю. — Понимаю, все переполнены эмоциями, — Его взгляд, полный сочувствия, встречает мой, но я отвожу глаза, сжимая кулаки. — Но, может, кто-то ещё хочет сказать несколько слов о Кенни?       Не дав никому опомниться, я резко встаю, вырываясь из цепких рук Бебе и матери.       — Стэн! — шипят они в унисон.       — Нет! — почти кричу я, глядя на священника. — Я не позволю какому-нибудь придурку нести тут свою дурацкую ложь о Кенни!       На пятках разворачиваюсь и выхожу через заднюю дверь, оставляя за спиной приглушённый ропот. Я думал, что не могу злиться сильнее, пока не услышал, как чей-то слабый голос снова предлагает «сказать пару слов». Как будто моя речь ничего не значила. Как будто меня и не было.       Я бегу по городу, не глядя по сторонам. Ноги сами несут меня знакомой дорогой. Вот и он — старый мост через пересыхающий ручей. Русло почти не видно, всё заросло бурьяном и кустарником. Мы с Кенни расчистили это место в шестом классе, когда, бродя без цели, услышали под мостом журчание воды.       Здесь мы впервые выпили пива, впервые покурили травку, листали украденные порножурналы и прятали всё это от родителей. Став старше, мы приходили сюда, когда не хотели, чтобы нас нашли. Мы всё ещё иногда курили и пили, но уже не с тем азартом, как в юности.       Сюда же мы приходили плакать: когда в школе становилось невмоготу, когда Шелли доводила меня до слёз, когда родители Кенни снова ссорились. Теперь я плачу здесь, потому что не сдержал обещания, данного Кенни. И если есть место, где он простил бы мне эти слёзы, так это здесь — под мостом, который мы нашли и обустроили вместе.       Я сжимаюсь в комок, прислонившись к холодному бетону. Сначала это всего пара предательских капель, но прежде чем я успеваю опомниться, меня накрывает волна. Я опускаю голову на колени, вспоминая то дурацкое обещание — не плакать. Оно было частью того самого разговора, и я снова возвращаюсь к нему мыслями, к тому месту, где прервался.       — Я даже не знаю, с чего начать, — медленно говорю я, приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть на блондинистого друга.       — Спроси то, что на самом деле хочешь знать, — отвечает он, и на его губах играет лёгкая улыбка.       Я хмурюсь:       — Думаешь, я не знаю, о чём спросить в первую очередь?       — Знаю. Тебя жжёт, почему я не приду на свадьбу. А ответ прост… я скоро умру.       — Ты вечно умираешь.       — На этот раз — навсегда, — он произносит это так, будто долго шёл к этому выводу и наконец смирился. Но мне всё равно — я ненавижу эти его слова.       — Я же сказал — хватит нести эту чушь, — резко бросаю я.       — Ладно.       Но позже тем же вечером он снова к этому возвращается.       — А Бебе? — тихо спрашиваю я, переходя ко второй причине. — Почему ты против?       — Бесконечно против, — отрезает он со свойственной ему прямотой.       — Почему?       — Потому что вы не подходите друг другу. Она, конечно, милая, Стэн, но не для тебя.       — А кто тогда для меня?       — …       — Я спросил — кто, Кенни? Раз уж ты так, блядь, хорошо разбираешься, кто кому подходит.       — Ну…       — И лучше не смей говорить, что это ты, а то я не задумываясь набью тебе морду.       Он смеётся:       — Нет, я не думаю, что это я. Я не знаю, кто, но это не Бебе.       Я раздражённо фыркаю.       — Ложись обратно, — он меняет тему. — Ты загораживаешь Малую Медведицу.       — Я не загораживаю, она вон там! — я показываю на другую часть неба.       И слышу его смех, пока опускаюсь спиной на холодный металл кузова.       — Ага, вот она.       Тишина снова окутала нас. Он поднял руки и начал пальцем вырисовывать в воздухе воображаемые созвездия.       — Стэн, а дашь мне пару обещаний?       — Смотря каких, — устало бросил я.       — Ничего криминального.       — Например?       — Сначала пообещаешь выполнить, а потом я скажу.              — Ладно. Обещаю.       — …На моих похоронах ты не будешь плакать.       — Что? Опять за своё! Ты же сказал, прекратить нести эту чушь!       — В любой день, когда я умру. Завтра, через неделю или через шестьдесят лет.       — Да зачем, блять? Для чего вообще похороны, как не для слёз?       — Грусти сколько влезет. Но не плачь.       — Почему?       — Ненавижу, когда люди плачут, — на этом его объяснения закончились. — И не вздумай отказываться — ты уже обещал.       — Чёрт с тобой. Ладно. А второе?       — Оно для меня очень важно, — он замолча, подбирая слова. — Обещай, что ты приведёшь Кайла на мои похороны. Что бы ни случилось.       Я повернул голову и увидел, что он уже смотрит на меня. Наши носы почти соприкоснулись, и я уловил слабый запах мятной жвачки, которую он жевал.       — Я не знаю, где он, — тихо сказала я.       — Он в Стэнфорде, — так же тихо ответил он.       — Откуда тебе знать?       — Айк сказал.       — Ты нашёл Айка? — я опешил. Я и не знал, что он поддерживал связь с приёмным братом Кайла.       — В Myspace. Так ты обещаешь?       — Я думал, суть этих обещаний — слепо соглашаться?       — Да, но для этого хочется получить двойную уверенность.       В тот вечер у меня кружилась голова от всего, что Кенни показал, рассказал и потребовал. Его навязчивая идея с неизбежной смертью заставила меня через девять дней почти ожидать звонка от его матери с известием, что он мёртв и на этот раз не воскреснет. Но от этого не становилось легче — ведь теперь мне предстояло найти старого друга.       — Обещай мне, Стэн, — настоятельно повторил Кенни, не дождавшись моего ответа.       — Если ты общаешься с Айком, почему бы самому не позвать Кайла?       — Потому что я прошу тебя, — он сел, выпрямившись, и я инстинктивно сделал то же самое. Мы сидели, уставившись друг на друга.       Он так и не спросил, почему я так неохотно соглашаюсь. Дело было не в том, чтобы найти Кайла — я теперь знал, что он в Стэнфорде, нужно было лишь найти студенческий справочник и позвонить. Но что-то во мне яростно сопротивлялось самой идее возобновить контакт с Кайлом. Я до сих пор не понимаю, почему.       — Хорошо. Обещаю.       В темноте он улыбнулся, и я помню, как ответил ему слабой, натянутой улыбкой. Он спрыгнул с кузова, обошел грузовик и устроился за рулем, ведя себя так, будто всего нашего разговора — с его неминуемой смертью — попросту не было.       — Поедим чего-нибудь? — предложил он, распахивая водительскую дверь. Я спрыгнул с кузова и открыл пассажирскую.       — Ага, — буркнул я, мы залезли в его потрёпанную машину. Мы оставили позади футбольное поле и звёзды, и в круглосуточной закусочной говорили обо всём на свете, кроме главного. Когда принесли счёт, Кенни посмотрел на меня и попросил заплатить. Я возмущённо уставился на него. Он рассмеялся и забрал чек.       — Да шучу я, Стэн, не кипятись, — сказал он с хитрой ухмылкой.              Когда он остановил машину у моего дома, я какое-то время сидел неподвижно.       — Не жди от меня неловкого прощального поцелуя, — чертыхнулся он через мгновение.       Обычно я бы ударил его по плечу или огрызнулся. Но я не сделал этого, потому что в голове засел один-единственный вопрос. Он заметил моё замешательство, и его улыбка потухла.       — В чём дело?       — Кенни… — я посмотрел на него. — А как ты хочешь умереть?       Я не ожидал, что спрошу об этом. По его широко раскрытым глазам было видно, что и он — тоже. На самом деле, я хотел спросить, откуда у него эта уверенность, что смерть близка. Но вместо этого с языка сорвалось нечто другое.       Он задумался, даже отвернулся на мгновение, прежде чем снова встретиться со мной взглядом. Выражение его лица было непривычно лёгким — серьёзным, но без тяжести.       — Я хочу умереть, делая что-то захватывающее.       Позже, когда я узнал, что он разбился в подпольных уличных гонках на горном серпантине, это показалось мне почти самоубийством. Если кто и понимал, насколько хрупка жизнь, так это Кенни. Он не мог не знать, что гонки на том автомобиле по узким, обледеневшим дорогам убьют его.       Но это не было самоубийством. Он не хотел умирать. Он просто знал, что умрёт. И, как сам и сказал, выбрал уйти, делая что-то захватывающее. Так что вместо того, чтобы ждать, пока на него рухнет дерево, он выбрал свой собственный финал.       Тот разговор был не последним. Мы виделись ещё несколько раз в следующие дни, пока меня не поглотила подготовка к свадьбе, а его — работа. Но это была наша последняя настоящая беседа.       И теперь, вспоминая её, я думаю об обещаниях, которые он у меня выпросил.       Я не сдержал ни одного.       Я плакал. А Кайл так и не пришёл.