Зайчик: Тень зверей

      Вот снова я посреди душных коридоров. По ним то и дело бегала детвора из начальных классов. В туалетах одиннадцатиклассники, как в моей прошлой школе, потихоньку покуривали дешёвые сигареты, кто-то стоял на шухере, чтобы вдруг не пришёл дежурный учитель. Одноклассницы хохотали и точили лясы у подоконников. День шёл своим вчерашним ходом, с той лишь разницей, что я подозрительно не помнил его начала и умудрился попасть в учебный переплёт. Сегодня было несколько самостоятельных, вместо биологии четвёртым уроком был русский язык, на котором я сидел с самим Семёном, что более не пытался меня как-то сбить с мысли или провести своей ручкой по классной работе.       Пятый урок, вновь русский, но внезапно для меня одного Лилия Павловна заявила о том, что нас ожидает сочинение по тексту Крылова. Мало того, что текст принадлежал вовсе не баснописцу, в голову перестали приходить хоть какие-то идеи. Так ещё приходилось перечитывать одну и ту же строчку несколько раз — она всё брыкалась и сопротивлялась, не хотела улечься в памяти. В конце-концов мне удалось написать лишь несколько предложений несвязанной белиберды, будто человека, которого вот-вот заберёт горячка, заставили писать завещание. Мало того, я не сдал работу, а Лилия Павловна и бровью не повела, когда очкастый жулик решил просто взять и подождать звонка, чтобы потом покинуть кабинет с тетрадью в руках.       У лестницы уже разговаривали между собой Рома и Бяша, а на пару с ними был ещё… Куров? Глазам своим не мог поверить: Егор в посёлке почти столько же, сколько и я, а он за это время уже успел сдружиться с моими ребятами? Эти двое приняли эту ложку дёгтя в бочке мёда к себе? Чудо ужасное, не иначе.       Я хотел к ним подойти, как вдруг сзади меня окликнула ненаглядная дочка классной руководительницы.       — Антон, — будто вдали раздался голос Кати.       Не дав мне одуматься, Екатерина бросилась на меня с внезапными объятьями. Я в замешательстве взглянул на девчонку, что уткнулась носом мне в шею, впившись в спину своими острыми ногтями.       — Кать, — раздался мой обескураженный голос, — что это с тобой?       — Как что? — староста усилила хватку. — Я скучала по тебе, думала, что ты не придёшь. Мы все тут запереживали, правда!       «Скучала по тебе» — фраза сбила меня с толку. Смирнова будто бы озвучивала слова моей бывшей одноклассницы, с которой я виделся за пару дней до переезда. Но что тогда, что сейчас эти слова не таили в себе ни доли правды. Катька же меня с момента неловкого приземления меня на её грудь возненавидела, она явно за день не смогла бы решиться простить меня.       — Что ты делаешь? — промямлил я, когда начал ловить на себе взгляды Ромы и компании. — Катя, отпусти! Не смешно уже!       Девочка вытащила нос из моей рубашки и стала медленно расслаблять хват, пока не отошла от меня. В глазах её разразилось смятение, недоверие, может даже предательство. Прищурившись слегка, она нахмурила брови.       — То есть, для тебя это смешно? Смешно, что мне было страшно за тебя, когда ты утёк с той девчонкой в лес? — её тон стал возмущённым и крайне недовольным. — Какой же ты подонок… Ты хоть представляешь, как Полиночка отреагирует на то, что ты решил за другой приударить? Это я только пыталась ей подражать, а что будет в действительности…       — Что ты несёшь, Смирнова? — недоумевал я.       — «Откуда она знает про нас с Полиной?» — взволновался внутренний голос.       — То и несу, Петров. Подонок ты и кобель. Да-да-да. Решил за всеми побегать разом: сначала ко мне пристал, облапал у всех на глазах, как законченный насильник, а потом с Полиной ворковал.       — Я же тебе тогда сказал: это вышло случайно, — пытался донести до Кати правду — вокруг нас уже собиралась толпа.       — Ты не только кобель, но и трепло, — прыснула ядом Катька, отчего так и хотелось её заткнуть. — Ах, точно, совсем забыла! А слыхали ли вы, как Петров Бабурину врезал? Это же каким надо быть уродом, чтоб в первый же день так над одноклассниками издеваться?!       Я проворчал и, сам того не замечая, стал повышать голос:       — Сёма сам в этом виноват. Между прочим он меня и толкнул в тебя. Он во всем виноват!       Русоволосая разразилась хохотом:       — Ах-ха-ха-ха! Слышали? Вы слышали? Этот ненормальный ещё и трус, раз на себя не готов вину принимать. Всё на нашего Семёна сбрасывает, хотя тот ни в чём не виноват. Петров — самый настоящий крысёныш. Да-да! Такому и место в компании Пятифана, — змея коснулась подбородка, оскалившись в стервозной ухмылке. — Мне о нашем Антошке всё известно. Так же известно, что он влился в банду Ромы Пятифанова. Ой, девоньки, сумочки свои-то при себе держите, а то, того гляди, пропадать начнут. В случае чего, будем знать: это наш новенький постарался. Хотя что сумки — в целом глядите в оба, а то этот ненормальный что угодно учудить может.       — Замолчи. Заткнись! — сжав кулаки, вскрикнул я.       — Вот-вот! О чём я и говорю! Псих неадекватный, как раскричался. Кто знает, может он Вовочку в лес уволок… Раз Петров смеет ровесников бить, до девочек домогаться, то вполне может и убить. Не зря его мать-истеричка таблетками пичкает.       В этот момент, внутри меня всё вспыхнуло. Как эта сука смеет называть мою маму истеричкой?! Я пригрозил однокласснице подойдя ближе:       — Ещё хоть слово в сторону кого-то из моих родных и…       — И что? — перебив, задрала нос Катя. — Врежешь мне? Прям как твой папаша твою мамочку? — она вновь ухмыльнулась. — Ну давай, попробуй, ничтожество. Рискни, если настолько конченный. Конченный, как…       Голова вскипала от злости, и произошло неизбежное. Кулак окаменел, как у человека, взглянувшего на Медузу Горгону, а затем, как в лесной стычке, замахнулся и кинулся на Катину физиономию. Костяшки врезались в нежную скулу, заставив одноклассницу вскрикнуть от боли. Она сделала пару резких шагов, прежде чем упасть плашмя на спину и удариться затылком о школьный паркет, клацнув зубами. Вокруг все ахнули, вскрикнули, раздались испуганные, возмущённые и осуждающие голоса. Из толпы вышли и ринулись на помощь к однокласснице Полина, Рома, Бяша и Сёма. Только когда я увидел ужаснувшееся лицо скрипачки, меня зажгло ещё сильнее — но это было не пламя ярости, а пламя вины, стыда и позора.       — Катенька! — вскрикнула Лилия Павловна, сбежав на крик дочери.       — Не дышит, — прощупав пульс, напряженно произнёс Семён.       — Убил, — испугавшись, заблеял Бяша. — Бе-бе-бедную Катю убил, на!       Глаза опустились к лежащей Смирновой, чьё расслабившееся лицо обрело фарфоровый оттенок. Я протёр глаза, навернувшиеся слёзы, решив, что это наваждение — вот же, губы розовенькие, здоровые. Но затем пришло осознание: это была помада, а неокрашенная часть губ была обескровлена. Катя, похоже, крепко приложилась затылком о пол; однажды я увидел, ещё в городе, как убегавший от кого-то маргинал врезался в пожилого старика, сбив его с ног, и тот ударился с такой силой, что старик, считай, пал замертво. А теперь это произошло с молодой девочкой, моей одноклассницей.       — Тох… Что ты наделал?! — с тревогой завертел головой Рома, его слова были столь тихими среди кучи ошарашенных голосов.       Не успел я и слова вымолвить, как на меня крикнула Полина, её лицо обратилось в красный помидор, алые капилляры окружили радужку глаза, контрастируя между синим океаном и рекой крови, по щекам стекали слёзы.       — Катя! — завыла скрипачка. — Как ты мог, Антон?! Я думала, ты спокойный, воспитанный — а ты… хуже бандитов!       — Полин, я не… — к девочке аккуратно потянулась моя рука, которой несколько секунд назад обрёл Катю на вечный сон.       — Убери свои лапы, чудовище! — отступила Полина, завидя во мне далеко не человека. — Пойди прочь!       На защиту девочки пошёл Рома, оградив её от меня. Когда раздался и его настороженный и недружелюбный голос, я почувствовал, что падаю у всех на глазах ниже плинтуса:       — Отойди, от неё, Петров, пока не пожалел! Кто терь знает, что от тебя ожидать: не дай Бог опять с катушек слетишь!       — Гнать его надо, — раздался в толпе чей-то голос, это был Куров. — Гнать отсюда это животное! Чужакам здесь не место!       — А сам-то ты кто, петух?! — невольно выплюнул я ядовито-диким тоном, и так же невольно отлепил ноги от пола, ринувшись к Егору.       Но вдруг в солнечное сплетение влетел Ромин кулак, создав внутри меня вакуум. Закашляв, моё резко ослабевшее тело предательски пало, и тут же ко мне подбежали Семён с Бяшей и скрутили мне руки. Потом меня подняли; услышав требования толпы, которое стадом пошло за Куровым, я весь сжался.       — В окно чужака, труса! — кричало племя, из которого гнали изгоя.       Я пытался сопротивляться, но крепкие руки держали меня в мёртвой хватке, а когда стал лягаться, сзади кто-то взял за голеностоп, и я потерял весь контроль над собой. Мальчики из толпы уже подходили к окнам, чтобы открыть их и опалить меня леденящим дыханием древней тайги. За мгновение перед открытием, я увидел в отражении на своём месте далеко не себя, а мелкого трусливого зайку в школьной форме и очках, которые позже с меня сняли. И тут меня стали раскачивать под возглас: «Долой чужого! Долой чужого! Долой чужого!», а затем с последним качком меня вышвырнули на улицу.       Надрывая горло криком, я стал стремительно лететь вниз, пока плашмя не погрузился с головой в сугроб. Только потом я услышал чьё-то восклицание:       — Пусть лес его судит! Пусть зверьё наказание ему выбирает!       — То-о-оша! — вдруг раздался какой-то посторонний, отдалённый зов. — Вставай! Прошу!       Когда мне с трудом удалось вырваться из сугроба-желудка, я вначале не осознал: мир вокруг стал больше в сто крат, ели подросли до сталинских высоток, сугробы обратились в холмы, а школа превратилась в громадную кирпичную коробку. Взглянув на свои руки, я не увидел свои родные нежные ладони. Я пялился на тёмно-серые лапы, которые было невозможно повернуть к себе лицом. Но мне было и так понятно, что я увижу животные подушечки на лапках. Подмывало закричать, но из нутра вырвался визг, подобный крику младенца, зовущего мать. Однако рядом мамочки не было, я был один посреди пустого поля. Неподалёку я услышал длинными ушами звук взмывающих огромных крыльев.       Всё во мне сжалось в ледяной ком. Не птица. Нет — что-то древнее, слепленное из ночных кошмаров и лесного мрака. Оно не просто летело — оно разрезало воздух, и ужасающий свист достиг моих чутких ушей. Инстинкт, дикий и бездумный, выстрелил адреналином в кровь. Я рванул с места, не выбирая направления.       Лапы, эти чужие, проворные лапы, мелькали, взбивая снежную пыль. Я мчался через поле к спасительной черноте леса, где в паутине ветвей можно было легко потеряться. Снег хрустел, оседал под бешеным бегом, холодный воздух обжигал крохотные. Но за спиной нависало нечто тяжелее страха. Я слышал, как маховые перья с шелестящим скрежетом, будто точильная сталь о кремень, взрезали морозную тишину. Оно не спешило — парило, выслеживая.       — Тошенька, — в очередной раз услышал, как кто-то зовёт меня, — скорее-скорее! — но голос не был где-то в лесу, что-то внутри меня подзывало нежным, но напуганным голоском.       Я влетел в лес, петляя между стволами-исполинами и перепрыгивая через валежник. Тени обступали, цеплялись, пытаясь замедлить. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. С криком, который был лишь жалким писком, я сделал отчаянный прыжок в сторону, под низко нависшую еловую лапу. Острый сук оцарапал бок, но я проскочил. На мгновение — тишина. Я замер, прижавшись к стволу, весь дрожа, сливаясь с сероватой корой. Может, потеряла? Может…       Тень упала на снег передо мной. Медленно, невероятно медленно, я поднял взгляд. Она висела прямо надо мной, между ветвей, заблокировав выход. Луна, проглянувшая сквозь разрыв в облаках, серебрила края её перьев, которые были не гладкими, а клочковатыми, торчащими, как у старой, облезлой хищной птицы. Когти, вцепившиеся в сук, были черными и кривыми, будто корни мертвого дерева. А глаза — две узкие желтые щели, лишенные глубины, плоские и всевидящие. В них не было ни злобы, ни голода — только холодное, безразличное ожидание; она хотела поиграться, прежде чем убить.       Я отпрянул, развернулся, рванул прочь от этого места. Проваливаясь в снег по брюхо, я выскакивал, отчаянно работая всеми четырьмя лапами. Лес внезапно кончился. Я выбежал на открытое, лунное поле. И понял свою ошибку.       Сзади раздался мощный, упругий взмах. Я побежал зигзагами, но чувствовал, как воздух сгущается за спиной, как тень настигает, перекрывая лунный свет.       Внезапный удар пришёл не в спину, а вскользь, сбоку. Острый кончик клюва, холодный как лед, пронзил мне плечо и с силой вогнал в снежную целину. Боль, острая и оглушающая, пронзила всё тело. Я завизжал, забился, но был пригвождён к земле, как булавкой насекомое. Снег вокруг быстро окрасился в темно-красный оттенок.       Я задрал голову, пытаясь дышать, и увидел бестию вновь. Она стояла рядом, огромная и невозмутимая, положив одну когтистую лапу мне на спину. Вес её придавливал, выжимая последний воздух из легких. Я хрипел, пытаясь понять — аист? Стерх? Дятел-пересмешник, выросший до ужасающих размеров? Но в это образе было что-то от каждой из этих птиц, сплавленное в нечто чужеродное и абсолютно правильное в своей чудовищности. Очередной лесной судья. Исполнитель приговора.       Её голова склонилась ко мне. Желтые щели-глаза разглядывали свою добычу, смотря прямо в душу. Клюв, с которого капала моя кровь, медленно приподнялся, задрался назад, застыв на мгновение в неестественном, мертвом угле. Я увидел в его полированной поверхности отражение — крошечное, искаженное лицо зайца с полными ужаса глазами. Понял, что это последнее, что я увижу.       — Тоша, умоляю!       Тяжёлый клюв-ледоруб ринулся вниз, прицелившись мне в голову. Оставалось мгновение до того, как крупное остриё вопьётся в череп, как вдруг!..

***

      Я резко вдохнул, и так же резко открыл глаза. Надо мной нависала сестра, которая толкала меня в бок.       — Тошенька, вставай, скорее! — затопала ножками Оля, дрожа от страха. — Сова пришла…       Сердце колотилось, выпрыгивая через край. По виску стекало что-то инородное. Моя ладонь — родная человеческая ладонь — потянулась ко лбу и не ощупала ни дыры, ни клюва, был только липкий холодный пот. Я лежал в своей кровати. Это был лишь сон воспалённого сознания. Весь, от начала и до конца.       — Оля, — прохрипел я, — ёлки-палки, напугала.       — Сова, Тош, — продолжала Оля, — она приснилась мне… а когда я встала, то увидела её у себя за шторами, — она оглянулась и приглушённо вскрикнула. — Она тут!       Я с трудом поднялся, огляделся, пытаясь выискать Олину сову. Никого. Но потом взгляд пал на шторы, и там действительно что-то сидело. Но на ткани, на которую падал едва просачивающийся свет фонарного столба, как из проектора, вырисовывалась лишь тень — крупная округлая тень. Оля вскочила и залезла на мою кровать, протиснувшись за мной и прижавшись к стенке.       — Прогони её, Тошенька! Я бою-уху-усь, — захныкала перепуганная сестрёнка.       Неужели то, что я вижу, в самом деле огромная птица. Мне хоть и было страшно подниматься и идти в сторону окна, ведь там могла быть та кошмарная длинноклювая тварь, если не сова, но стопы-таки стали раз за разом отталкиваться и ступать на холодный пол.       И вот я стоял перед тенью. Теперь, с моего ракурса, она казалась не такой внушительной, размером была такого же, как мой портфель, например. Но меня встревожила одна вещь: тень падала на штору так, словно была не снаружи, а внутри дома. Мне не хотелось раздвигать этот зловещий занавес. Перед этим я сделал глубокий вдох, слыша периодически Олин голос, обещающий ночному гостю, что никогда не будет проказничать.       Момент настал. Я резко одёрнул штору в сторону, готовясь увидеть хищницу. Но полуслепое зрение распознало лишь собственный портфель. Через рот выдохнул. Однако за расслаблением последовало чувство жалости за сестру. Кошмары с совой вновь стали беспокоить бедную Олю.       Всё началось с того проклятого мартовского дня, когда наступили бабушкины похороны. Народ собрался почти со всего посёлка. Ещё бы, бабулю, по её же словам, многие знали, и поэтому на кладбище собрался такой люд. Тогда никто ничего не ожидал — все оплакивали, поминали усопшую Ирину Константиновну. Среди небольшой толпы я заприметил молодую шатенку лет двадцати-двадцати пяти. Она была одета в тёмную кожаную куртку и на плече у неё сидел её необыкновенный питомец, филин с серо-кремовым оперением и крупными глазищами-янтарями. С самого начала меня пугало, как птица пялилась неподвижными глазами в пустоту, иногда поворачивая голову развёрнутым углом, как пластмассовая фигурка солдата с подвижными конечностями.       Когда обряд кончился и мы попрощались с бабулей, все разошлись. В один момент Оля, позвав маму, сказала ей, что её настораживает это «огромное чудо-юдо», а потом указала на филина, который будто бы услышал, как его обозвали, но был спокоен. И только тогда, когда мама с папой отошли, попросив меня побыть рядом с Олей, я не углядел и не предотвратил момент, когда сестрёнка решила подразнить «чудо»: кривлялась, размахивала. Птица по итогу не стала терпеть такого поведения — прыгнула с плеча хозяйки, полетев в Олину сторону. Это чёртово пернатое создание напало на сестру, которая, испугавшись, закричала, что есть мочи. Птица летала над Оленькой, а потом когтями вцепилась в её шапку, сорвав её. Я ничего не смог сделать, кроме как размахивать перед птицей руками, потому как боялся, что если ударю пернатого, могу его прибить, убив чужого питомца. Только когда встряла сама девушка и прибежали родители, филин успокоился и вернулся к хозяйке. Такая потом ругань стояла между родителями и молодой девицей, пока я успокаивал сестру. И как я был рад, что на ней не было ни единой царапины. Филин был со стриженными когтями и не мог навредить Оле. Но он смог впечатать в молоденькой девочке страх перед большими птицами, похожих на сов, от которого Оля долгое время не могла спать.       Вот поэтому, ещё из-за детского воображения, моей сестре мерещится большая страшная птица.       Тяжело вздохнув, я взял портфель и стянул его с подоконника. Но оказалось, что за окном, которое он скрывал, и вправду сидела мелкая сова, которая от испуга выпучила глаза, с шумом спрыгнула с карниза и взлетела, напугав нас с Олей. Рюкзак выпал из рук и грохнулся на пол. В родительской что-то скрипнуло.       Мне не до конца было понятно, почему птица решила присесть у моего окошка. Но потом, прищурившись, я плохим зрением смог увидеть: на карнизе что-то поблёскивало среди бурых перьев. Мои очки. Те самые, что с меня сорвал Семён.       — «Откуда они здесь?», — спросил в мыслях сам себя, но ответа не получил.       Не уж то дар тайги? Их принесла та совушка? Я подумал, что, может быть, на Сёму тогда напала хищница, покоцала его пухлую физиономию и отобрала у него очки, оставив убегать. Где тогда была сова всё это время, раз только сейчас решила вернуть украденное. В любом случае, спасибо тому, кто их вернул.       Я оторвал утеплитель и полоски приклеенных газет и открыл окно, мороз впился мелкими иголочками в кожу. От сквозняка на стенах зашевелились рисунки и плакат с вокалистом Queen. Окуляры оказались в руке, я их тщательно рассмотрел. Ни единой трещины, только капли от растаявших снежинок, даже крови не было.       — Вы чего тут устроили? — вошла в комнату мама и, увидев открытое окно и сидящую на моей кровати босую Олю, возмутилась. — Ты зачем окно открыл, Антон? Жарко, что ли?! Не болели давно?! А ты чего вскочила так рано, по холодному полу босиком ходишь?       — Там была сова! — сказала сестрёнка, позже обратив зелёные глаза ко мне. — Тоша её прогнал.       — Мам, — промямлил вначале я, но потом прокашлялся, — там правда сова была. Посмотри, вот перья, следы.       Мама недоверчиво подошла, взглянула на карниз, а потом тут же закрыла окно, прогнав меня от него.       — Ты лучше б в школу собирался, — строго прогремела мама, — вместо того, чтобы сов гонять. Села, может, поспать птица, а ты её шугаешь. Одевайся давай, а я Олю уложу. Пойдём, доченька.       — Нет, мам! — возразила Оля. — Сова может вернуться!       — Твой брат прогнал сову, она больше не придёт. Всё, марш в комнату, — Оля лишь послушно последовала за мамой.       Мать вернулась и решила меня предупредить:       — С тобой я позже поговорю — не думай, что тебя это не коснётся, — затем она увидела очки в моей руке. — Это ведь не запасные. Где они были?       — Ну… — надо было что-то придумать, и я придумал, — я их в портфель положил, а потом забыл.       — Ох, — вздохнула мама, приложив ко лбу ладонь и покачав головой. — Вырастила раздолбая на свою голову. Антон, будь вни-ма-тель-ней. Тренируй память тогда, раз забываешь. И не клади больше очки в рюкзак: не дай Бог, учебниками придавишь и сломаешь… — уходя, она добавила. — Скорей одевайся, не хватало ещё, чтобы ты опоздал.       Мама ушла в Олину комнату.       Я тяжело перевел дух, сжав веки. Затылок ныл, будто я и правда ударился о паркет. В ушах еще стоял свист крыльев и эхо толпы: «Долой чужого!». Вернувшись к кровати, моё тело приняло горизонтальное положение. Открыл глаза и уставился в потолок, пытаясь вдохнуть спокойствие, вытеснить остаточный ужас. Но глубоко внутри, в самой глубине, где прятались тёмные мысли, тихо шевельнулось холодное, липкое знание. Оно было не о птице, не о сове. Оно было о том, что кричала Катя. О том, что видел в отражении окна. И о том, что иногда сны — это не просто картинки. Иногда это трещины, и сквозь них начинает сочиться то, что ты так старательно загоняешь в самые дальние чуланы своего сознания.

***

      Я вновь пришёл в школу. После вчерашнего совсем не хотелось ни с кем пересекаться: ни с Катей, ни с Сёмой, ни с Ромой, ни даже с Полиной. Уж слишком изнурённо становилось мне при одной только мысли, что придётся с ними поговорить.       Поднявшись на второй этаж, я увидел в очередной раз толпу учеников, собравшихся у доски с расписанием.       — «Что на этот раз решили пялится ученики, если не на то же объявление?» — раздражённо спросил внутренний голос.       Потом я понял, что их интересовало какая-то новая распечатанная бумажка. Людей было не так много, поэтому на сей раз было легче разглядеть что красовалось у расписания. И тут я обомлел, увидев знакомое лицо с именем на листе.

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК!

Бабурин Семен, 17 лет.

Ученик 9 «В» класса. 11 января утром ушел в школу и до настоящего времени его местонахождение неизвестно. Приметы: рост 175-180 см, глаза серые, волосы рыжие, тучного телосложения. Был одет: темно-коричневая дубленка, бежевый шарф, черная норковая шапка, сапоги Аляска. Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Семена, просьба позвонить по телефонам:

3-67-22 или 02 — милиция

3-10-42 — бабушка Семена

      Слева от текста красовалось чёрно-белое фото Семёна в белой глаженной рубашке. Его прыщавое лицо смягчилось в сдержанной улыбке, которую, казалось, мне и хотелось на нём увидеть вчера. На фотографии Сёма выглядел как положено в школьных альбомах. Но на этой мрачной распечатке, повествующей о его пропаже, он походил больше на покойника, нежели на ученика, запечатлевшего себя на приятной фотосессии. Я представил могильный камень, на котором красовалась чёрно-белое лицо покоящегося Бабурина, и сердцу стало туго.       Я услышал, как ребята шептались между собой:       — Это тот, от которого Бабурин огрёб…       — Думаешь, это он?       — Я слышала, он со странностями.       А потом некоторые из толпы покинули её, видимо, почувствовав себя в опасности рядом со мной. Меня подозревали в пропаже Бабурина — это было очевидно. Меня боялись. С одной стороны, меня это принуждало чувствовать себя уважаемым: прочие хулиганы подумают дважды, прежде чем запереть в туалете; но с другой… С другой, более рациональной точки зрения, уже мог разойтись слух, что Сёма убит моей рукой, и ученики просто бояться не так покосить на меня взгляд, после чего я добавлю уже их в чёрный список. От этого казалось, что я стал одиноким волком среди дрожащих стад, хотя мне просто хотелось влиться в это общество и подружиться с кем-то.       Направившись в другое крыло школы, на физику, я продолжал ловить на себе настороженные глаза, уши ухватывали гадкие шепотки. Когда решил взглянуть на девчонок, скопившихся у подоконников, те стали переглядываться, явно думая: «Он так пялится — значит, нас хочет в лес уволочить…». Я сиюминутно отвернулся, испытав тот тяжкий груз, который на себе носили пойманные убийцы, насильники и педофилы. Интересно, тот парень из Ленинграда подсознательно жалел о содеянном или же убийство было хладнокровным? Представлять себя на его месте вовсе не хотелось…       Кабинет 274, физика. Я собирался войти в открытый кабинет, как вдруг меня остановила Полина, которую я не заметил сидящую на скамейке.       — Не заходи, — сказала она, — пока нельзя, нам не разрешали.       — П-привет, Полин, — просипел мой голос, из-за чего пришлось повторить. — А что, учителя пока нет?       — Да, привет, — позабыла поздороваться черновласая. — Виктор Савельевич как раз в классе, просто пока не впускает никого. Класс проветривает, — тут девочка наклонилась ко мне. — Слышал, что Семён пропал?       — «А что? — спросил внутренний голос. — Я похож на единственного, кто не в курсе о его исчезновении?»       — Слышал, ещё бы, — уже ответил мой голос.       — Не знаешь, что с ним произошло? У вас ничего не было после уроков? Он точно не подкараулил тебя?       — Ну, — замялся, не зная, как ответить, — как сказать…       — Да говори, как есть.       Как есть — не получилось, ложь непроизвольно впилась в Полинины уши:       — Они с Ромкой и Бяшей меня встретили, но бить не стали. Бабурин просто извинился передо мной, и всё. Разошлись. Знаю, звучит неправдоподобно, но так и было.       — Прям так? — удивилась скрипачка, а потом нахмурила брови, словно пыталась совместить мои слова с какими-то известными фактами. — Странно, на него это не похоже. Может, он правда изменился? Или просто Пятифанова доконал? Охотнее верится во второе.       В момент раздумий девочки я осмотрелся и увидел сидящих рядом друг с другом Ромку, Бяшу и Катю. Завидев меня, Роман подозрительно поморщился.       Что если Рома причастен к пропаже толстого? Вспомнилась его фраза: «Завтра в школе тебя выцепим, Хрюндель! Эдик узнает — шею тебе свернёт! А если не он, так я тебе горло перережу, слышишь!». Неужели Рома всерьёз грозился Семёну расправой? Хотя, я видел Бабурина в чаще леса перед приходом гиганта. Паззл совсем не хотел складываться. Действительно ли рыжий в ужасе убегал от зверя? Куда он потом делся? Не ушло и не настигло ли зверьё Сёму, когда меня нашёл папа? Так много вопросов — так мало ответов. Я услышал Катин голос, болтающий с бывшими Сёмиными дружками:       — И вы хотите сказать, что он был с вами, пока вы не отвлеклись, а потом его как будто ветром сдуло? Нет, его точно похитил маньяк…       — Да прикуси ты, Катька, на, — возразил Бяша. — При нас с Ромычем Сёмка в говно собачье навернулся, и дублёнку замарал. Вот мы чутка поржали над ним.       За бурятом продолжил Пятифанов:       — Он потом, как обычно, на нас обиделся и свинтил.       — С бабкой, поди, посрался и сдымил. Найдётся, отвечаю.       — Угу, — закатив глаза, скрестила руки Катерина, — найдётся, конечно. Даже если его найдут, то скорее в овраге со вспоротым брюхом.       — Кать, перестань, — Ромка хотел положить руку ей на плечо, но та повернулась к нему и показала фигу. — Да я же по-дружески.       — Знаю. Мне твои улюлюкивания ни к чему. Бяшу обнимай, — потом Смирнову что-то потянуло взглянуть на меня.       И этот взгляд. Презрительный, обиженный, который словно не спадал с неё со вчерашнего дня. Тут я услышал самое обидное, что было адресовано за всё время здесь, обвинения:       — Знаете, ребят? Я вот думала-думала и поняла наконец. Не надо быть Коломбо, чтобы догадаться, что с Бабуриным стряслось, — затем она, подобно ребёнку в песочнице, у которого отняли игрушку, небрежно указала на меня пальцем. — Да-да, миленький, о тебе речь идёт. Не этот ли молодой человек, господа близсидящие, на Семёна зуб имел? Кто его вчера при всех ударил? А потом, может, утащил за бурелом да прибил? Петров, вядома ж!       Ромка лишь фыркнул на Катины догадки:       — Н-да, баб Кать… картины всей не знаешь, а уже выводы делаешь.       — Я тебе дам «баб Кать», — сжала кулак Смирнова, — спартовец нестриженный!       — Да ты послушай; мы с Тохой пересеклись вчера, случайно. Вспомнили, что срачка у них с Сёмой была, ну и перетёрли с ним тет-а-тет.       — Прям так? — изумилась девчонка. — Без крови?       — Бля, Катюх, ты же знаешь: нам с кровью уже нельзя, — то ли мне повезло, то ли Рома провидец, но наша ложь была схожа.       Тут на ругань, как лань на манок, из кабинета физики вышел ранее не виданный мной Виктор Савельевич. Это был мужик пожилого возраста в маленьких круглых очках, телосложением меньше Бабурина, но не худой, с густыми серыми бровями, небольшой лысиной и усами, как у Павла Петрович из «Отцы и дети» в одном из портретов. Одет он был в чёрного цвета пиджак, голубую рубашку; также на нём были тёмно-синий галстук в полоску, чёрные брюки и кожаные туфли.       — Кто тут у нас так на язык остёр, что матом ругаться вздумал? Пятифанов, небось? — Ромка поджал губы. — Будете в числе первых, кого спрашивать буду. Заходите.       Все пришедшие слезли со скамеек, подоконников, и поплелись в кабинет. Когда пошёл я, учитель-физик меня остановил и с подозрением меня осмотрел:       — А вы куда? Идите на свой урок, молодой человек. Тут девятый «В» учиться будет.       — Это новенький, Виктор Савельич, — выручила меня Смирнова.       — Петров? — спросил учитель.       — Петров…       Мужчина пощупал ус и отёр руку о пиджак, процедив:       — И вас буду спрашивать. Заходите.       Неловкий знакомство закончилось, и моя нога ступила за порог. Мой образ, отпугнувший несколько ребят, дёргал в них желание прижаться к стенам, пока он шёл, как зомби, к задней парте. Место Семёна было свободно, невольно пришла мысль сесть на опустевшее жильё дикаря, которое никем не охранялось.       Прозвенел звонок. Виктор Савельевич начал урок с проверки домашней работы, стал просить тетради и задавать вопросы по теме. Очередь дошла до меня. Виктор Савельевич проверял мою тетрадь тщательно, а затем спросил:       — Скажите мне, Петров Антон: как направлено ускорение искусственного спутника Земли?       Я ответил:       — Ускорение направлено к центру Земли. Также, поскольку спутник движется по орбите Земли, то есть по окружности, равномерно, то это ускорение будет центростремительным.       — Угу. Запишите формулу центростремительного ускорения. Вон мел, — он указал на доску. — А пока, ещё вопрос: какие силы воздействуют на искусственный спутник? Различны, или совпадают, направления векторов сил и центростремительного ускорения? Мне также нужны формулы.       — На спутник действует… только одна сила, сила тяготения, — я написал формулу с гравитационной постоянной. — Направления ускорения a и силы тяготения F совпадают…       — Согласно какому закону Ньютона?       Перебрав и повторив в голове знакомые три закона, я определился с ответом:       — В-второму…       Виктор Савельевич слушал меня, глядя поверх очков. Его взгляд был тяжёлым и холодным, как пятикилограммовая гиря, положенная на грудь. Он оценивал не столько слова, сколько меня самого: мой дрожащий голос и слишком усердный скрип мела. Я знал, что отвечаю правильно. Более того, я старался выдать ответ идеально, как в учебнике. Но чем безупречнее звучали формулы, тем глубже становилась складка между его седыми бровями.       Он поймал меня на слове, когда я, запнувшись, искал формулировку про второй закон.       — Достаточно, — отрезал он, и в классе воцарилась мёртвая тишина. — Садитесь. Четыре.       Я замер, не веря своим ушам. Горло сдавило.       — Но… почему?.. — выдавил я.       — Потому, Петров, что знание — это не только правильный ответ, — холодно, с высокомерной усмешкой в уголке губ произнёс Виктор Савельевич. — Это ещё и скорость мысли, и ясность изложения. Вы тянули время, как будто жвачку жевали. На уроке физики мы думаем быстро и говорим чётко. Невыносимо наблюдать, как человек, знающий ответ, танцует вокруг него языком. Вы лишили класс двух минут. За нерациональное использование времени — минус балл. Садитесь.       Это было ясно. Ясно, как пощёчина. Жгучая, унизительная несправедливость подкатила комом к горлу. Я опустился на стул, сжимая кулаки под партой. Он специально! Он видел, что я новенький, и решил опустить. В глазах потемнело от обиды.       А он уже скользнул глазами по классу.       — Пятифанов. Выходите.       Несколько человек в классе посмеялось. Романа медленно и лениво вынесло к доске. Виктор Савельевич посмотрел на него с тем же высокомерным безразличием.       — Вопрос попроще, раз уж вы так щедры на острые словечки в коридоре. Космонавт Алексей Леонов впервые в истории вышел из корабля в открытый космос. Был ли он в это время в состоянии невесомости? И если да, то почему?       Рома почесал затылок, уставился на доску, будто там была нарисована шпаргалка.       — Дайте подумать… корабль-то летел. И он снаружи. Значит, да, был. Невесомость.       — «Значит, был» — это не физика, это шаманство, Пятифанов, — язвительно бросил учитель. — Обоснуйте.       Я услышал, как усмехнулся Бяша:       — Ну давай, «спартовец нестриженный», выкручивайся, на.       Но Рома, нахмурившись, начал говорить. Коряво, путая термины, он выдавил из себя что-то про движение с одной скоростью, про падение на Землю и промах. Виктор Савельевич давил на него, задавал уточняющие вопросы, и — о чудо — Рома вдруг начинал отвечать увереннее, сам себя поправлял. Из этого хаоса слов, к моему изумлению, стал вырисовываться… правильный ответ. Кривой, косой, но суть — верная.       — Ладно, — вздохнул учитель, ставя в журнал отметку. — Пять. Вы молодец, что уловили суть явления. Садитесь.       Во мне что-то оборвалось. Глухая, бессильная ярость закипела в животе. Мне — четвёрка за «мямленье»; ему, который едва связал три слова, который вчера грозился резать горло, — пятёрка и «молодец»?!       Чистокровная, вопиющая несправедливость ударила по вискам, затуманив зрение. Я смотрел, как Рома, выдохнув, шёл на место, и ловил его довольный, едва уловимый взгляд на Катю, которой он показал такую же дулю. А затем он сел обратно к соседу.       — Вы, Роман, — промолвил Виктор Савельевич, — просветите и своего друга Будаева в физике, а то по самостоятельным трудно сказать, что он кончит четверть на «желаемую четвёрку».       И тут в думе зародилось иное восприятие, другие эмоции, заткнувшие прежний зов, требовавший порядка. Я ещё раз утвердился в какой-никакой, но смекалистости Ромы. На этом уроке мне удалось увидеть, что он — человек думающий и рассуждающий, хоть и хулиган.

***

      Две физики подряд меня знатно помотали. Полина поведала мне, что Виктор Савельевич сначала предвзято относиться к новеньким, а четвёрка у хороших учеников на его уроках — самая пятёрка. Заниженная оценка означала, что он увидел во мне мыслящего молодца, но не такого, как Рома, а который знает предмет наизусть. Проще говоря, зануда и ботаник.       Третий урок был у Лилии Павловны. Стоило раздаться трели звонка, как тут же вошёл наш классный руководитель:       — Так, заканчиваем бардак. Класс, встаньте.       При параде в кабинет за Лилией Павловной вошёл знакомый милиционер Тихонов. Высокий, статный мужчина. На вид, ровесник отца, тридцать пять-сорок лет; лицо уже просело в некоторых местах морщинами. Как положено, он носил милицейскую униформу с погонами старшего лейтенанта МВД России, тёмные берцы и меховую шапку, которую он снял.       — Кхм, — прокашлялся Тихонов. — Здрасьте.       — Здрав-ствуй-те! — организованно поприветствовал сотрудника весь класс.       — Молодцы мои, — про себя произнесла Лилия Павловна. — Познакомьтесь — это старший лейтенант Константин Владимирович Тихонов. Так получилось, что сегодня лейтенант будет проводить лекции по безопасности и задавать вопросы для многих классов, в том числе и нашего. Поэтому русского языка не будет.       Услышанное обрадовало моих одноклассников:       — Ура! — кричали они. — Лучше лекции слушать, чем сочинения писать.       — Но! — воскликнула учительница, — домашнее задание на сегодня остаётся на следующий урок, плюс повторение тринадцатого параграфа.       Я лучше отличусь от всего класса и проведу хоть сотню часов за текстом и со своими раздумьями, чем цеплять на себя косые взгляды. И тут один из них уставился на меня. Речь шла о самом милиционере. Вновь эти усталые, глубокие глаза, глядящие прямо в душу. Тихонов, как Шварценеггер в роли Терминатора, отсканировал меня, распознав во мне своего Джона Коннора, и зашагал к моему месту. Тук-тук-тук — забилось от страха сердце. Весь класс наблюдал за вышагивающим Тихоновым, как зеваки за палачом. В горле закопошился сгусток воздуха, желающий вырваться вскриком, но я его сдавил.       — «Спокойно, — прожурчало в голове, — дыши спокойно. Ты никого не убивал. Ты ни в чём не виноват.»       Зная ответ, Тихонов строго спросил:       — Петров Антон?       — Д-да, верно, — вдруг усомнился я, будто соврал. Когда мне сказали встать, по телу раздался скрип коленных суставов.       Милицейский впился карими глазами в мои, словно представлял меня в нацеплянных им наручниках. Но его интонация не грозилась наказанием, я услышал спокойный, интересующийся голос:       — Ты ведь в школу через лес ходишь?       — Ну, да. Через лес.       Милиционер положил на парту серую картонную папку с надписью: «ЛИЧНОЕ ДЕЛО №131». Когда Тихонов развязал узелок и открыл папку, краем глаза удалось увидеть бумаги и фотографию, на которой запечатлели следы на грязном снегу, похоже, звериные. Из «дела» красноватая рука достала тетрадку. «Для работ по Алгебре. 9 класса В. средней школы №70. Петрова Антона.»       — Тракторист наш, — пояснил Константин Владимирович, — вчера вечером по лесу проезжал, тетрадь с твоими данными нашёл. Там же он парня, по описанию схожего с Бабуриным, видал. Не объяснишь, как тетрадь там оказалась.       — Выпала, наверное, когда я на льду поскользнулся. Там же дорога расчищенная, а я рюкзак закрыть забыл.       — Ясно, — вновь посмотрел на тетрадь милиционер, а потом вручил её мне. — Больше не теряй, — последовал ещё один вопрос. — С самим Семёном общался?       — Нет, — помотал своей головой. — Но мы с ним повздорили вчера. Весь день подтрунивал, мягко скажем… И я его ударил, — продемонстрировал замах и показал на себе, что вмазал Сёме по уху.       — Все знают, — вставила свои липовые пять копеек, — Петров Бабурина ненавидел.       Ах ты сука сварливая! Хотелось в девку зубами вцепиться или по губам хорошенько треснуть.       — Катерина, ну-ка цыц! — стукнула по столу Лилия Павловна, а затем подошла к нам с лейтенантом и оградила меня. — Бабурин — подросток проблемный, с шилом кое-где.       Прочистив горло, я продолжил:       — Можете у моих одноклассников спросить. Многие видели это.       — А после школы ты сразу домой пошёл, — задал Тихонов неудобный вопрос.       Я глянул на Ромку с Бяшей, которые вдвоём внимали мои объяснения. Поняв, что мне не хватает слов-денег до остановки «Удача», Пятифанов поднял руку и отчеканил:       — Можно сказать? — все, в том числе и взрослые обратили взгляд к Роме. — В защиту Петрова скажу, что мы с Бяшей его видели после школы, идущего домой. Сёма был с нами. Они вдвоём поговорили и, скажем так, помирились. В снежки играть пошли. Всё время, пока мы Антона не проводили, Сёма был с нами. Потом мы разошлись; Бабурина больше никто не видел. Поэтому Петров чист.       Милиционер косо бросил взгляд на Рому, а потом, словно сравнив нас вместе, посмотрел на меня. Очевидно, что Тихонову показалась странной возникшая дружба тихого и хрупкого очкарика со своевольным и крепким хулиганом. Но лейтенант только выдал, вздохнув:       — Понятно… Лилия Павловна, думаю, пора начинать.       — Да, Константин Владимирович, — кивнул педагог. — Так, класс, а сейчас лейтенант проведёт лекцию и расскажет о правилах, которые необходимо вам соблюдать.       — Так преступник есть? — спросил чей-то картавый голос.       — Неужели? Семёна и вправду похитили! — прикрыла рот Смирнова.       — Пока мы ничего вам сказать не можем, — успокоил обеспокоившихся ребят сотрудник.       Ромка за спиной лейтенанта поднял мне большой палец: молоток, мол, лишнего не ляпнул. Я кивнул ему, хотя не чувствовал от это похвалы гордость. Всё-таки шатен мои тетради раскидал, и он же повелевал Сёмой, как цепным псом, хоть потом сменил союзника.       — Но есть преступник или нет, — продолжил Тихонов, — вы должны чётко помнить о собственной безопасности: хоть вас и берегут родители, и вы находитесь под защитой правоохранительных органов, но важно помнить, что в первую очередь, если, не дай Бог, случится беда и никого рядом не будет, себя защищать должны вы сами, — лейтенант продефелировал к доске.       Лёгкие выдавили воздух, как у человека, пробежавшего стометровку. Я позвал шепотком Рому и приложил руку к сердцу, кивнув: спасибо, мол, я твой должник за спасение.       Тихонов начал просвещать:       — Объявлять комендантский час пока причин нет. Слишком мало времени прошло с момента исчезновения вашего одноклассника. Но мы все уверены, что он вернётся живым и здоровым. Пока же старайтесь не порождать панику и делиться недостоверной информацией. После уроков сразу, не задерживаясь, возвращайтесь домой и отчитывайтесь перед родителями. Если собираетесь гулять, то исключительно в компании, как минимум втроём, и так, чтобы вас всегда было видно. И самое главное — не ходите за гаражи.       Пока милиционер вёл урок, на моей парте пленительно лежало личное дело. Узелок не держал сомкнутыми крылья папки, до меня вполне могла долететь некоторая информация. Пока на меня никто не смотрел, я решил заглянуть в нутро дела. Пальцы заспешили, перебирая бумаги.       Я заприметил фотографию, которую видел в репортаже. Ксения Талалаева, восемь лет. 3 марта 1998 ушла из дома и не вернулась. Особые приметы, ага… Сердце подскочило в груди. На фотографии улыбалась круглолицая девочка младше Оли. Она пропала за пять дней до бабушкиной смерти.       Пальцы подхватили ещё одну фотку. Владимир Матюхин, одиннадцать лет — на вид он гораздо моложе. Мальчик с котом, с чьей фотографией к нам приходил лейтенант. Вовина варежка висела на суку возле моего дома, по началу кровоточила, но потом оказалось, что она просто мокрая. Вспоминаю это наваждение — становится плохо.       Вдруг послышался голос учителя, вразумивший галдящих ребят. Папка тут же закрылась. Константин Владимирович продолжал:       — Теперь поговорим о диких животных. Как известно, в наших леса обитают медведи, волки, лисы — людей они боятся и близко не подходят. Но бывают животные бешеные — с ними надо держать дистанцию. При виде волка не убегайте, не делайте резких движений и не совершайте зрительный контакт — для зверя это считается угрозой; старайтесь отпугнуть его громкими звуками или огнём при наличии, либо можно забраться на что-то высокое. Касаемо лис — с ними чуть иначе; отпугивать — плохая идея: может напасть. Вариант с возвышенностью подходит лучше всего. Если же наткнётесь на медведя, то будьте предельно осторожны. Если зверь вас увидел — не оборачиваясь, медленно отступайте. В случае его приближения лучше всего лечь на землю клубком, при возможности накрыть себя верхней одеждой или рюкзаком.       Тихонов периодически осматривал обстановку за спиной, но мне не помешало продолжить ознакомление с делом; подождал, когда мужчина обернётся.       — Не-зна-ком-цы, — говорил он. — В деревне почти все друг-друга знают, так что чужаков быстро замечают. Так вот, увидев незнакомца…       Пока милицейский противно скрипел мелом, я открыл папку и вынул фотографии, прятавшиеся на дне. Везде были как будто кадры из проклятого репортажа, только вместо кладбищенских крестов и могильных камней вились артерии деревьев, их ветки, когти. И вдруг на одной мрачной картине я среди бурелома, древесного кладбища, увидел пропитанный холодными рассказами ветра чёрный склеп. Точнее гараж. Железный, ржавый, установленный прямо в чаще. Чёрные ворота словно засасывали меня внутрь, как пыль. Казалось, что своей чернильной аурой Гараж и умертвил падшие изломанные деревья и пни. Ещё помнилось, что о нём вчера рассказал Рома. Говорил, что Чёрный гараж — живой монстр, похищающий детей. Алиса утверждала пребывание Вовы в этой жуткой постройке.       Я пулей положил фотографию изнанкой кверху. А потом нашёл на дне целлофановый пакет, в каких хранят вещдоки.       Открыв его, я увидел… перстень. Тот самый, которую носил Семён.       — «Ща, парашник, — прозвучало в голове Сёмин голос, — я тебе этой печаткой так заряжу!..»       Я сжал кольцо с геометрическим символом в кулаке, опустив его под парту, как, внезапно, мужская ладонь хлопнула по открытой папке. Тихонов увидел меня, роющегося в его документах. Поднявшиеся глаза через окуляры увидели насупившего бровь Тихонова, его голос был тихим и вызывал тряску, как гром:       — Больно ты любопытный, Петров…       — Во-во-во… — хотел вернуть перстень, но заело пластинку, отчего я остановился на первом слоге и протянул сжатый кулак, тарахтя, как двигатель папиной машины на морозе.       — Как говорится… меньше знаешь — крепче спишь, — закрыл папку Тихонов.       — Во-во… Вот.       Милиционер вернулся к доске, не оглядываясь, а я всё сжимал украденную улику и думал о Семёне.       — И ещё раз, — сказал на весь класс сотрудник милиции. — Если вы заметите в посёлке кого-то подозрительного — неважно где, — срочно сообщайте о незнакомце в отделение милиции. Телефон-то знаете?       — Ноль-два! — продиктовало несколько учеников.       — Вот и славно. Спасибо, ребята. Спасибо, Лилия Павловна. И это, кхм… — опустив взгляд, Тихонов поджал губы. — Одноклассника вашего мы найдём.       Ну да… Поройтесь хорошенько в оврагах — может, соберёте, как «Лего». Мысли были какими-то злыми и неуправляемыми. И тут я подхватил слова Тихонова о незнакомцах. Может, я видел убийцу? Стоял с ним плечом к плечу? Стоит ли рассказать милиционеру, учитывая, что я могу ошибиться?       — «Неважно, попадёшь или не попадёшь, главное — попробовать», — сказал внутренний голос, и я был с ним солидарен.       Печатка Бабурина нырнула в карман брюк. Когда моя рука оторвала от парты, это тут же увидел Пятифанов, который нахмурил брови и клюнул головой, как бы спрашивая: «Ты чего удумал, Петров?». Я надумал хотя бы защитить Олю, дать свои показания ради её безопасности.       — Простите… — пробурчал я.       Два десятка голов повернулись ко мне. Полина на второй парте, опираясь головой о руку, отклеила их друг от друга. Приподняв острую бровь и убрав косу, через плечо взглянула Катя. Заспанный Бяша вытянул шею.       — Я слушаю, — собираясь уходить, остановился Тихонов.       — Я вчера… кхм… видел странного человека по дороге в школу. Мне он показался подозрительным.       Все вокруг зашептались. Катя вначале ткнула скрипачку и что-то ей сказала на ухо, на что Полина, для меня это было подозрительно, улыбнулась. А когда русоволосая зашушукалась с Пятифановым и Бяшей, те отмахнулись, вернув свои взоры ко мне.       — Да откуда ему знать, чужак это или кто-то из местных? — усмехнулась Лилия Павловна. — Он же в посёлке без году неделя.       — Спокойствие, — приподнял раскрытые ладони Тихонов. — Антон, а детальнее не опишешь?       — Я нарисовать могу, — ответил с сомнением мой дрожащий голос. — Я рисую… немного. Нарисовать?       — Лилия Павловна, — обратился к женщине мужчина, — мы тут проведём следственный эксперимент?       — Пожалуйста, пожалуйста, — дала добро учительница.       Тихонов попросил листок бумаги, после чего вручил его вместе с карандашом и велел:       — Ну что, Ван Гог? Рисуй.       Одноклассники — я это увидел, перед тем, как начать, — явно отрезвившиеся от предвкушения, вытаращились. Полина улыбнулась, улыбка эта была мне наградой за проявленную смелость.       — «С чего бы начать? — подумал про себя, нарисовав овал, заготовку. — У этого безбрового человека были коротко стриженные чёрные волосы, широкий морщинистый лоб, уши растопыренные, как у вампира. Взгляд посаженных глаз был мирным, оттого пугающим — так я его однажды описал. На носу был пластырь, — осталось только главная черта. — Глубокие щёки и — главное — заячья губа.»       Вот оно, резкое лицо, высеченное из камня. Я неуверенно протянул готовый рисунок милиционеру.       — В-вот… примерно так, — ощущая тяготу в сердце, промямлил я.       Тихонов взглянул на фоторобот, поначалу был настроен как-то скептически. Но потом, видимо, чуть тщательнее рассмотрев, рисунок вызвал у него улыбку.       — Неужели? — хмыкнул Константин Владимирович — Один в один тот тип.       — Вы его тоже видели? — решил поинтересоваться я.       — Этого мужика с заячьей губой-то? Видел недавно возле посёлка. Думал, он проездом, а, оказывается, дружок здесь ошивается.       — Он ещё у школьного двора стоял вечером. И в лесу тоже.       Тихонов весь загорелся, его лицо в улыбке так заискрилось, что мне показалось, что передо мной другой милиционер. Он победно сжал кулак, а потом положил руку мне на плечо и похвалил меня:       — Ну пацан… Ну молодец! Уже хоть какая-то зацепка! — затем он попрощался с Лилией Павловной и классом, но на пороге замер и окликнул. — Талантливый ты парень, Петров! В академии художеств с руками оторвут! Девчонке портрет нарисуешь — сердце отдаст!       За этим он ушёл. Последний комментарий пририсовал к моему лицу румянец. Была бы ещё эта «девчонка»…       Зазвенел звонок.       Лилия Павловна, прежде чем класс рассосался, напомнила про домашнее задание, а затем ушла, смерив меня заинтересованным взглядом. Только потом уши заметили, что на исполнение перемены не выступила какофония из голосов одноклассников. Когда я встал и пошёл к выходу, через очки разглядел, что привычные аккуратные взгляды смягчились, стали с любопытством меня изучать, словно я только первый день в школе. Даже Катя расслабила брови, или же мышцы устали. Она смотрела на меня, как на новую заколку — с заинтересованностью, взяв себя за подбородок. Вспомнилось отчётливо, как папа однажды заступился за ветерана в автобусе, приструнив пьяных хулиганов. Окружающие так же на него смотрели: с уважением.       Когда я умылся и воротился в класс, вокруг по сравнением с коридором стояла идеальная тишина. Не успел переступить порог, как кто-то радостно окликнул меня по имени. Это была Валя, Полинина соседка по парте. Черноволосая кареглазая девочка с полухвостом, одетая в красную толстовку, тёплые джинсы и голубые кеды. Была она самого обыкновенного телосложения; лицо красили ровные брови, курносый нос и широкая улыбка.       — Круто рисуешь, похоже. Уважаю, — она, улыбаясь, протянула руку, которую я неловко пожал. — Ты в художественную школу ходил до того, как перевёлся?       — Нет, — отчеканил я, — сам так научился.       — Молодец!       Вдруг ко мне подошла уже Катина соседка. Тут награда была съедобной, девочка дала мне конфету «Скитлс».       — А нарисуешь меня? — раздался радостный возглас.       — Антон, а меня? Можно я? — попросила Валентина.       Ко мне подошёл единственный мальчик. Тимофеев Мирон, чьё имя стало известно на физике.       — Можешь Ван Дамма нарисовать? — он часто картавил, но сейчас вышла лучшая «р» из всех. — Я дома как плакат повешу!       Потом к нему присоединились несколько других мальчуганов. Все окружили меня, как музейный экспонат, который хотят изучить множество заинтересованных. Сквозь толпу мне удалось распознать Смирнову, которая сразу отвернулась, убрав назад косу, и вышла в коридор, когда поймала мой взгляд. Я вспомнил вчерашний курьёз.       — «Надо бы поговорить с ней, — сказал голос внутри, — но нормально, без яда.»

***

      Кое-как выйдя из класса, я пошёл на поиски Кати. Мне становилось одновременно совестливо за произошедшее и обидно из-за отсутствия желания разговаривать со мной. Но наткнулся на своих новых товарищей. Рома с Бяшей будто ожидали, когда я протиснусь сквозь окруживших меня учеников.       — Я не ошибся в тебе, Тошик! — уважил меня Пятифанов. — Пацан! Не спалил, как мы чуть было свинью не забили.       — У меня не было причин вас сдавать, — фыркнул я.       — Да прям? — Ромка усмехнулся и пихнул меня в плечо. — Прикалываюсь, не дрейфь.       — А вы точно не причастны к пропаже свин… Семёна?       — Мы — нет. А вот ты… Сам же в лес слинял.       — Ага, на, — озорливо добавил бурятик. — Ещё тогда говорил: очкарик — зверь. Ща жирного нагонит и кокнет, на.       — Базаришь! — медленно покивал Ромка, скрестив руки. — Но мы тебе верим. А ты нам? — я повторил Ромин кивок. — Вот и славно!       — Это… — стало интересно Бяше, — Антош, а где ты так рисовать научился?       — По опыту, — слукавил. — Сам научился. На самом деле я ни разу фотороботы не рисовал.       — Клёво, на! А я вот тоже… художник. Паяльником по дереву выжигаю, на. Весной, например, я маме на день рождения на разделочной доске тюльпан забабахал. В общем, здорово, что мы познакомились!       — Ой, — Рома скривился и выставил руки. — Только давайте не будем на радостях обниматься. Не до этого сейчас: Сёма пропал; и скорее всего не просто пропал, а уже сдох.       Бурят вздрогнул от этих слов.       — А ты почём знаешь? — стало чересчур подозрительно, вот и решил спросить.       — Дык! Мы уже тёрли по этому поводу: это у нас не впервой, — Бяшка стал медленно, довольно комично, но испуганно отходить. — Думаешь, Вовка и Сенечка вместе с Сёмкой в Нарнию попали? Сидят пока в лесу с карамелькой за щекой, пока не рассосётся, а потом назад пришлёпают? Ясно же, кто их уволок.       — Неужели Чёрный…       — Маньячелло! — прервал меня Бяша, своим восклицанием привлёк внимание пары учеников. — Бля буду, пацаны! Чикатило местный во всём замешан, на. До нас ещё дойдёт и на части разрежет. Мне дядька с маминой работы рассказал: он тоже эту Губу видел!       — Если накаркаешь и я умирать буду, — пригрозил шутливо Пятифанов, — я тебя из-под земли достану и твои узкие глазёнки на жопу натяну… Но если маньяк этот Бабурина завалил, то и по нашу душу придёт. Здесь, пожалуй, ты прав.       — Кстати, — вспомнил я про печатку в кармане, — пацаны. Пока Тихонов лекцию читал, я к нему в папку заглянул.       — Угу, — поддакнул Рома, — видели мы, как ты там рыскал. Ну, и что там нашёл?       — Печатку Сёмину. Вот, — когда рука вытянула кольцо с узором, это вынудило ребят присвистнуть.       — И впрямь, его, — мрачно произнёс Роман.       — Ещё там фотография гаража была… Чёрного.       Тут Бяше словно под дых дали, он весь скрючился в вопросительный знак, а руки в карманах, как птица, прижал к телу. Тут же выругался Роман: «Опять двадцать пять», а затем строго стал успокаивать товарища. Я же решил бурятёнка мягко допросить:       — Бяш, Ромка говорил, что ты видел, даже взглянул как-то в него, — парень заблеял, лоб сделался его чуть мокрым. — Скажи, что ты видел?       Явно недовольный допросом, Рома меня пресёк:       — Антон, хорошо докапываться. Это для Бяшки болезненная тема. Вон, видишь, как его лишь от упоминания скрутило? — он тяжело вздохнул. — Коль ты теперь с нами, скажу тебе, первый и последний раз, — тут мне поведали историю о том, как бурятик гаражей бояться стал. — Мы летом года два назад вчетвером, с нами ещё был друг наш один, от нечего делать решили фигнёй пострадать. Знаешь, детские забавы: Пиковую даму призвать, или над духом Пушкина постебаться — то да сё. Но вышло ни хрена не весело. Поняли, что всё это фигня сказочная и решили пойти на более острые ощущения. Мы собрались под вечер и решили до утра гулять по лесу. Охереть — не встать! Так вот и гуляли, пока в чащу не зашли. А там эта параша чёрная стоит, как могильник какой-то. Бяшка с Эдей тогда ещё тест на пацана не проходили. С первым постоянно обламывалось: то заболеет, то эта коробка просто не появлялась. Вот час и пришёл. Эдик, как положено, постучал, но потом решил заглянуть туда, морда любопытная. Ничего, по его словам, там не было, просто темнота. А потом до Бяши очередь дошла. Он тоже постучал, и всё было гладко, пока туда не посмотрел. Но его реакция была вообще не такой. Он тогда так заорал, что слёзы брызнули. Отвечаю, я такой истерики ещё ни разу не видел. Мы стали спрашивать, успокаивать его, но он только блеял, ничего связного не выдал. А второй раз уже сыкотно было подходить, вот и решили пойти прочь. Разошлись по домам, а я Бяшу проводить решил, — я тяжело вздохнул, пытаясь представить, что такого увидел бурятик, что теперь вспоминает Чёрный гараж с таким же ужасом, как заключённый концлагеря. — С того момента, Чёрный гараж по закоулкам нашим отирается и нормальных пацанов жрёт.       — Что же теперь делать? — спросил я.       — Вместе держаться — вот что! — заявил Пятифанов, а потом фыркнул. — Вот если только бы Сёма не пропал, у нас сегодня, считай, полноценный наш Вольтрон собрался. Ха-х. Это целая история у нас. Мы свою компанию ещё в пятом классе сформировали, — его взгляд пал, но меланхолично улыбался. — Жаль, основателя сейчас рядом нет… Я ему свою плойку с тетрисом за это должен… В общем, Тоха, у нас банда называется «Вольтрон», в ней, из известных тебе, присутствую я, Бяша и Сёма. Свинка, как ты знаешь, пропала. Прозвучу странно, но она была непослушной рукой нашего робота, вечно терпели боль из-за него. Вчера уж так вышло, задолбал нас Сёма, и решили жирную культяпку ампутировать. Я мозгами пораскидал, решил: ты послужишь хорошей заменой.       Банда «Вольтрон»? Банда? Неужели это значит, что я стану членом группировки? Будем задирать малышню, бить стёкла, шатать режим, грабить магазины?       — Ты не ссы, как запереживался. Воришкой не станешь, не зашкваришься перед родаками. Мы на вид, ну, и по твоему вчерашнему случаю, может, и хулиганы, но вчера просто был день исключение. Банда — лишь пафос для настроя компании; сечёшь?       — Секу, — проговорил я.       — Ну… Тогда, добро пожаловать в команду, — он протянул мне руку, я её крепко пожал.       Раз меня так приняли с душой, и не только глава «Вольтрона», но и класс, можно смело сказать: «Добро пожаловать в посёлок».       Но облегчение не долго длилось — примчался тяжкий груз. Как бы то ни было, я по прежнему остаюсь непосредственным свидетелем пропажи Семёна, которого, похоже, уже не вернуть…