Зайчик: Тень зверей

      Школьный день продолжался, а ритуал вступления закончился. Крепкое рукопожатие прекратилась довольно-таки быстро, и Рома отчеканил:       — Ладно, раз Сёмы теперь нет… Айда с нами! — они с Бяшей направились к лестнице, а пока Ромка объяснил что будет. — Дело одно есть: подкараулишь, пока мы разбираться будем. Тебя ведь уже все бояться начали.       — Ром, — с ноткой грусти произнёс мой голос, — моя первая просьба: не говори «бояться». Это не звучит круто.       — Да? Ну, как скажешь, — пожал он плечами. — Мне тут один парнишка велек торчит за свой гнилой базар. Надо бы его найти. Младший брат Тимофеева, в седьмом «Б» учится.       — А у него, Мирона, брат младший есть?       — Есть, и не только младший. Старший ещё имеется. Тимофей Тимофеев… Мерзость мерзкая. Вот ты раньше, поди, думал, что мы главные маргиналы школы. Так вот, появившись чуть раньше, убедился бы в обратном. Мы, по сравнению с Тимохой, просто душки. Этот утырок, помнится, к нашим девкам приставал, — от услышанного стало дурно. — Он «остепениться» хотел: мол, ровесницы не дают; записочки отправлял с соответствующим посылом. Он недавно, за неделю до каникул, Катьку до слёз довёл… О-ох, что тогда было…       — Не продолжай, Ромыч, на, — закрыв глаза, попросил друга Бяша.       — В общем, упекли Тимоху, лейтенант с ещё одним ментом увезли пацана. Усвой, Тоха, что Тимофеевы — те ещё дурики. Хотя, понять можно, почему: семья не совсем благополучная, хоть во многоэтажке живёт, — следующие слова парень произнёс с жалостью ему неестественной. — Нашему Мирону совсем не повезло. Деда его однажды порешили у парадной. Случайно с кем-то другим спутали; а чтоб добро не пропадало, шапку меховую спёрли, сукины дети. Посадили обоих по сто пятой. Самое жуткое узнать хочешь?       Что может более жуткое?! И тут Роман выдал:       — Убийцами были одноклассники старшего Тимофеева…       — Ужас, — прошептал себе под нос.       — Ты, поэтому, Тошик, не удивляйся, что я так о собственном однокласснике говорю. У меня с ним и его дружком Васькой Лаврентьевым была давненько ссора из-за Бяши. История тёмная — тебе знать незачем.       Но я был уверен, что Пятифанову пришла в голову мысль, что мне стало очень любопытно, и я захочу об этом узнать больше. Если да — то он прав.       Мы обошли все крыло физика, даже зал, но молодого должника не нашли. Решили сходить обратно на второй этаж, взглянуть на расписание. У класса младшего Тимофеева была физика у Виктора Савельевича.       — Совсем не хочется туда возвращаться, — вздыхая простонал мой голос.       — Как будто я хочу к этому пузатому идти, — усмехнулся Пятифанов. — Придётся, не обсуждается.       Я шёл за Ромкой и Бяшей по сумрачным туннелям школы, дегустируя новое чувство вседозволенности. Каждый наш шаг был картинным, будто мы персонажи из «Брата», которым ведома информация, неизвестная прочим.       Похоже, что моим товарищам повезло, ведь Бяша ткнул на мальчика, который ушёл в туалет.       — Вон этот лох! — гадко пробурчал бурятик.       — Значит так, Тоха, — объяснил Роман мою задачу прокуренным голосом, — мы мелкого подкараулим, а ты стой на шухере. Если Витёк Савельич или кто-нить ещё припрётся — дай знать. Всё, выполняем.       Пацаны зашли, как ниндзя, в туалет. А мне оставалось смотреть в оба, наедине со своими смешанными мыслями и чувствами.       — Что значит «нет»? — краем уха услышал крайне недовольного Пятифана. — Забыл, чё-ль? Ты. Нам. Должен!       — Ничего я не должен! — раздался заплаканный голос семиклассника, только ломающегося, оттого и противного. Он что-то доказывал, но Рома тянул свою линию, забористо бранясь.       — Тебя может на счётчик поставить? А? Ушлёпок майонезный!       Хныканье заполонило всю уборную, а потом затихло. Мне стали приходить страшные предположения. Что Рома с Бяшей там устраивают? Но больше было интересно вот что: как на моих новых друзей отреагирует папа? Явно не погладит по головушке — ремень будет довольно аплодировать на мне спустя долгое время без эксплуатации.       Неожиданно выбежал зализанный парень в очках, за которым вальяжно вышли два хулигана. Мальчик обернулся и поджал брови, словно увидел в них голодных зверей. Бяша гадливо ухмыльнулся, когда молодой Тимофеев ушёл в кабинет, а потом вернулся с «Полароидом».       — Вот, — боязливо зажмурился ребёнок, — возьмите. Только оставьте в покое, прошу.       Грубый Ромин хват сдёрнул руку мальчика, когда разбитая рука отобрала аппарат:       — Другое дело, ушлёпок. А теперь улепётывай, пока не передумал, — потом спортсмен натянул рукав «адидаски», имитируя перчатку, и достал из кармана деревянную линейку. — И это не забудь.       Малец с дрожащей губой забрал линейку, спрятав её в свой рукав, а потом пулей метнулся в класс, уже навсегда.       — Джекпот, пацаны, — Рома дал «пять» нам с Бяшей, и мы вернулись в своё крыло.       Пока мы шли, я слышал, как оба друга над чем-то смеялись, но мне сказали не обращать внимания, стоило поинтересоваться.       Встав у подоконника, мы смотрели, как Рома вертел перед нами «Полароидом», скалясь в довольной улыбке. В мыслях пробежала причина, по которой Пятифанов искал брата Мирона. На велосипед аппарат не совсем был похож.       — Ты же говорил, — решил, что в памяти всё перемешалось, — что он тебе велик задолжал, разве нет?       — Говорил, — утверждал Рома. — Но тут несостыковочка произошла. Он сказал, мол, велика нет и он ничего не должен. Вот фотиком и расплатился. Правда, мне он вообще не нужен.       Переливающаяся пластмасса отражала свет ламп, как намасленная, и так привлекала к себе. Очень хотелось его подержать в руках.       — А, может, мне его отдашь? — промямлил мой голосок.       На вопрос Роман фыркнул, а позже покачал головой:       — Ты, Тох, прости, но я такими драгоценностями не разбрасываюсь. Думаю, в ломбард сдать, денег с трофея срубить.       — Может, — я настаивал на своём, — разыграем его?       Бяша прыснул в кулак, услышав меня, а потом локтем толкнул друга с разбитыми кулаками:       — Ром, раз Антошка наш предлагает, снимем с него последние штаны?       — Я те чё, — повернулись карие глаза к черноглазому, — пидор — с пацанов штаны снимать? — шепелявый помотал головой, поджав спокойные губы. — А на что играть-то собираешься, Тошик? Посвети карманами, будь добр.       Ощупав вечно набитый карман, я почувствовал выпирающие рёбра монет. Это была сдача около двадцати рублей, но на такие деньги ребята явно играть не будут, да и мама будет потом злая, если узнает.       — У меня мелочь есть, — неуверенно отчеканил своим голосом, а потом выпотрошил карман, посветить содержимым. И тут среди «мелочи» я нашёл тот самый вкладыш с Мерседесом, который получил с Алисиной жвачки. Решил предложить его. — Хм. А может на вкладыш?       Рома нахмурил бровь и долго смотрел то на Мерс, то на меня.       — На этот? — спросил Пятифанов. — Не, не думаю, что готов на такую неравноценную ставку.       В отличии от своего друга, Бяша, наоборот, по-детски заулыбался при виде вкладыша.       — Это же… — не веря глазам, выговорил бурятик.       Его мгновенно заглушил речью спокойный, ухмыльнувшийся Рома:       — Братан, пойми: «Полароид» с кассетой конских бабок стоит, а жвачку эту я могу у Катьки попросить, например, ну, иль за рубль-два — в магазе.       — Да это же… — казалось, Бяша вот-вот вспыхнет эмоциями.       — Ой, да таких вкладышей у меня с класса пятого — целая коробка. Мне незачем…       И тут Ромин товарищ не выдержал, слова вырвались с языка:       — Это же Мерседес-Бенц, на! Ромыч, это последний к нашей коллекции, что мы собрать не можем!       Любитель «три полоски» закатил глаза, сжав мышцы губ, а потом его брови нахмурились, а ладонь выдала Бяше оплевуху. Тот потом долго держался за затылок.       — Бяша, ёб твою мать, — проворчал Рома, — ну что ты за трепло-то, а?       — Ага, — улыбнулся я, уже предвкушая победу, — всё-таки вкладыш интересует?       — Только ни слова, — приказал глава. — А то западло потом будет объясняться, что мы фотик против фантика поставили.       — А во что играть будем?       — В подкидного? — шепелявый достал засаленную, наверняка краплённую колоду карт.       — В ножечки? — хотел Рома достать из кармана нож.       — Камень-ножницы! — твёрдо заявил я со сжатым кулаком.       Мой вердикт весьма поразил хулиганов и, похоже, пробудил в них больший азарт.       — А ты рисковый парень, Тох, — усмехнулся Пятифанов. — Ещё бы крестики-нолики назвал бы. В камень-ножницы — я мастер.       Лукавит или говорит правду Пятифанов, я не мог понять. Но это всё равно заставило чему-то внутри сжаться, словно зря выбрал такую игру. Как бы то ни было, предложение было моим, за слова надо отвечать.       — Готов, Тошик?       — Готов, Ром!       Игра началась. Раз, два, три… оба выкинули камень. Ещё раз. Бумага. В третий раз удача зарядила пощёчину, мой камень завернули в листок. Бяша радостно заулюлюкал. Я был готов уже отдать свой вкладыш победителю. Как говорил папа: карточный долг — самое святое, хоть у нас не карты. Но тут бурята остановил друг:       — Погодь пока праздновать… Тоха, забыл сказать, мы играем до трёх побед, так что не унывай. Может, ещё отыграешься.       — Сказал бы раньше: я бы не парился, — процедил я.       — Не дрейфь. Сейчас ты так париться начнёшь. Раз, два, три! — цу-е-фа. Ромины ножницы — птичий клюв — напополам сломались, врезавшись в булыжник. — Бля…       Ругательство было произнесено так, словно не была до конца прожата педаль отчаяния.       Следующий раунд кончился в пользу Романа. Счёт 2:1 в пользу хулигана. Затем шансы уравнялись, когда я порезал бумагу Ромы. И вот, финал.       Раз! Два! Три! Уже я поглотил Ромин камешек бумагой!       — Да ёпрст! — безнадёжно выразился Рома, опустив побитый кулак.       — Ну, я выиграл, — констатировал факт. — «Полароид» мой, или мне Бяшу обыграть надо?       — Да твой, — Рома глубоко вздохнул, повторив, — твой, — протянул мне аппарат. — Вот сука, везучий ты, Петров. Держи. Только письку, смотри, не фоткай.       Скривился от Роминых слов, но потом торжественно оскалился я, когда «Полароид», его тёмная пластмасса коснулась моих пальцев. Когда ребята сказали, что им надо идти, я попрощался с ними, а потом стал воображать, как уже фотографирую Олю в Диснейленде, лакомящуюся сахарной ватой. Вот бы ещё Полину щёлкнуть, была бы у меня фотка с её красивым анфасом. Лежала бы в ящике, на замке. Охранял бы её, как зеницу ока. Как говорится: мечтать не вредно.       Мои мечты и фразы счастливой Полины расшугала Катя, раздавшаяся позади:       — У ребят своих фотоаппараты уже отбираешь, Петров?       Я развернулся к материализовавшейся девчонке, которая глядела на меня холодным взглядом. Опять ты. Хоть что-то внутри было недовольно её приходом, я нашёл это хорошим шансом ещё раз извиниться. Может, теперь удастся нормально поговорить, скрестить мизинцы, остановить поток обвинений и неприязни?       — Н-нет, Кать, — помотал головой.       — Хм, — она разглядела получше аппарат в руке. — Я не припомню, чтобы у кого-то из них был «Полароид». У кого стащили? Признавайся. У младших были?       — А почему сразу «стащили»?       Русоволосая цокнула:       — Антон… Ты дурачок? Я Пятифанова и Будаева с первого школьного дня знаю, дружу с ними, может, чуть меньше, но знаю точно, что такой аппаратуры ни у кого из них дома и в помине нет. Выходит, вы выкрали его, — раздался вздох.       — Даже если украли, что с того? Я тут не при чём. Меня попросту не могло быть рядом, и ничего бы не поменялось.       — А я ведь только начала думать, что ты не такой уж поганец. Казалось бы, ты только обелил себя перед классом, а теперь снова в грязную канаву прыгаешь. Нет, не дурачок — придурок.       Слова ударили по мне. Хотелось всё меньше помириться в ней. Будто она знала о моих намерениях и специально пыталась меня вывести на эмоции, лишь бы просто посмотреть, как рявкает белый зверёныш. И у неё это получилось. Язык засвоевольничал, прыснув в Катю зловонием обиды:       — Вот как? Ну и иди ты на все четыре стороны…       — Чего-чего? — нахмурились слегка брови старосты, она сократила расстояние между нами.       Я же продолжил, совсем не стесняясь и не боясь выражений:       — Я говорю: иди ты, Катя, к чёрту!.. Я тоже только начал думать, что ты не такая уж стерва, но, кажись, напрасно. Я перед тобой извинился не один раз, а ты продолжаешь обиженку играть. По-моему, единственная дура — ты.       Острый, как Ромина бабочка, язык заставил меня заплатить за его честную дерзость и грубость. Резкую, как искра металла между молотом и наковальней, пощёчину приняла левая щека. От рывка головой чуть не слетели очки. Жжение ввело меня в ступор, я даже не почувствовал боли, совсем не ожидал этого и поэтому не ощутил. Глаза мигом скосили вправо, а потом взглянули на ту, что ударила. Катя с заломами над бровями и стиснутыми зубами впилась в мой взор, словно спрашивая себя: «Как он посмел грубить?». Черепашьим ходом дошло, что я сам оттолкнул её от нейтралитета ко мне.       Смирнова, как кошка, что-то прошипела перед тем, как развернуться и спуститься по лестнице. Наломал я дров…       — К-Кать, — окликнул я её, но девчонка не хотела меня слушать, — подожди!       Пришлось пойти за ней, словно за мамой в магазине. Только с третьего раза Катерина отозвалась с лицом, как у женщины в красной косынке из советского плаката. Она послала меня, да так, что я после этого встал, как Семён, которого я послал на три буквы:       — Иди ты сам к чёрту, Петров! — она импульсивно выставила кулак, из которого высунулся, как лезвие выкидного ножа, средний палец.       Потом она ушла, но грубый жест по-прежнему был перед лицом. «Провал» — только это слово крутилось над головой, словно колесо, в котором бежит хомячок. Теперь Катя будет долго держать на меня обиду. Остаётся надеяться, что хуже я не сделаю, и Катя скоро успокоится по этому поводу.

***

      Неделя прошла с того дня момента. Везде всё шло как ни в чём не бывало. Лес, окружающий дом, тянул к нему крючковатые лапы-ветви, словно подносили ладонь к уху, вслушиваясь в обстановку. Кстати, о ней. В доме становилось чуть спокойнее, весь родительский шум до меня не доходил, ведь днём я либо в школе, либо прогуливаюсь неподалёку, а вечером была тишь и гладь.       В школе особых перемен не было, разве что теперь со мной шла Оля. Когда пришло время ей осваивать новый третий класс, родители проснулись в первое утро, мама хоть и была от этого на иголках, но оставалась заботливой по отношению к нам обоим: собирала уже нас обоих и готовила довольно сытные завтраки.       Провожать сестру в школу было делом немного проблематичным, поскольку Оля, несмотря на то, что наконец-то могла выйти на улицу, постоянно съёживалась от любого шороха в лесу, на мосту и среди жилых домов. Но со мной ей ничто не угрожало.       Но это было до тех пор, пока нас не разлучали уроки и разные кабинеты. И во мне с каждым разом пробуждался страх за невинную сестрёнку, которая была оторвана от домашнего уюта. Ещё страшнее становилось при мысли о её положении в классе. Что если и над ней станут подшучивать, издеваться? Я-то за себя в новом обществе смог постоять, но Оля — маленькая, беспомощная девочка в третьем «В» — не вынесет подобной травли. Прибежит ко мне на перемене плакаться и вся в слезах будет умолять вернуться в свою «башню», которую охраняет сова. Я не позволю какой-то малышне сказать гадость Оленьке, иначе язык вырву каждому. Если руку поднимут — руку отрублю.       — «Свирепо, — произнёс в голове, — но зато с понятной сутью…»       

***

      На перемене в пустой класс кто-то кинул сложенный листок. Отправителя я не увидел — он тут же исчез за невидимым занавесом. Встав и дойдя до листка, пальцы неуклюже развернули его. Что там может быть? Человек, сделавший его, явно не из хулиганов — бумажка аккуратно сложена, — но это не означало, что там не будут какие-нибудь угрозы. Затем, когда меня обдал знакомый аромат ежевики, а в записке с грацией развивался красивый шрифт, можно было выдохнуть. «Жду тебя в тупичке у раздевалки. Приходи один». Аноним рассекречен, это Полина.       Я без промедлений кинулся солдатиком исполнять просьбу из записки. Когда же мне надо было сунуться в тот самый тупичок, оттуда выскочила Морозова.       — Ой! — дева с голубыми глазами по-актёрски возмутилась. — Петров, да ты совсем зрение потерял.       Взяв тетрадь в руки, я поправил очки и составил компанию Полине в тёмном закутке.       — Прости, Полин, — извинился перед одноклассницей, — я нечаянно.       Скрипачка спрятала прядь вороних волос и зацокала языком.       — Лучше прибереги это слово, Антош. Мне надо с тобой поговорить.       — О чём? Полин, ты немного пугаешь       Девочка выдохнула ртом.       — Антон, я не хочу с тобой по этому поводу ссориться, но… — ну же, прекрати нагнетать. — Понимаешь, ты спокойный, тихий парень, а главное — порядочный. Таких мальчиков у нас по пальцам можно пересчитать. И я волнуюсь, что ты выйдешь из этого строя, сдружившись с Ромочкой и Бяшей.       Внутри меня что-то ёкнуло, когда Полина произнесла «Ромочка», так ласково.       — Нет, — она продолжала, — они не отбитые хулиганы. И мне прекрасно ясно, что они повзрослели, но иногда им всё равно норовит пригрозить кому-то или украсть чужую вещь.       — Это ты на что намекаешь? Думаешь, что я скачусь до такого?       — Вовсе нет, что ты? Просто я хочу тебя предупредить: с Пятифановым надо быть осторожным. Игорёк-то ладно — он всегда дурачиться с ним, а так, если один, очень даже интересный.       — Постой, — прервал я, — Игорь — это кто, Бяша?       — Конечно Бяша. Кто же ещё?       — Я только узнал, как его зовут. Его же обычно по фамилии или кличке называют.       После неловкой паузы Полина решила сменить тему и спросила:       — А знаешь, на что ты похож?.. На блюзовую импровизацию.       — Блюзовую импровизацию? — мне не было понятно словосочетание. — Это как?       — Для меня все люди ассоциируются с музыкой, — отвечала девочка. — Вот бывают, например, люди-крикливые пародии поп-песен, вроде Бяши. Ломанные гитарные аккорды «НАИВ», или акустические баллады, как Рома. Или же рок-концерт «Аквариум». А ты такой загадочный, таинственный. Немного печальный. Ты точно блюз.       — Знал бы я, что такое этот блюз… А почему именно импровизация?       — Это когда слушатель не знает, куда свернёт мелодия, какой темп возьмёт. Катя чем-то походит на импровизацию, или какую-нибудь радиостанцию. Музыка Кати так от её настроения зависит. С начала года она стала такой… хаотичной, — в её лице нарисовалась лёгкая улыбка. — В общем, чтобы распознать в тебе музыку, нужен опыт и вкус. Это ещё мой дедушка завидел, что у меня склад ума, как у музыканта. Помню, он раньше, когда ходить мог, из города кучу пластинок привозил. И джаз, и свинг, и классику.       — А что сейчас с твоим дедушкой?       — Жив и здоров, слава Богу, — Полина протараторила ответ. — Просто сейчас ходить не может.       — Здоровье?       — Дедушка инвалидом стал. На него собаки напали года два назад, когда мы шли по посёлку. Его парализовало, и теперь он с кресла встать не может. Самое хорошее в этом: собаки не были бешеные… Но я бы перестреляла тогда этих вшивых дворняг, будь у меня ружьё!       Я вздохнул с грузом, наверное, схожим с тем, что был на Полине. Нестерпимо было представлять эту страшную сцену: на старика скопом бросаются бездомные псы и пронзают клыками ткань штанов и изношенные возрастом ноги, пока на эту страшную картину смотрит черноволосая внучка.       — Прости, что заставил вспомнить, — стало неудобно перед одноклассницей.       — Не беспокойся, Антон, — воздержалась она. — Ты мне лучше скажи…       Морозовой не дала закончить Смирнова, явившаяся из ниоткуда. Её взгляд, голос и походка были очень важными, но она так смотрела, вышагивала не ради показа — ей нужно было что-то сообщить.       — Полин, я тебя везде ищу. Просьба выполнена: Лилия Павловна сказала тебя в медпункт проводить.       — Спасибо, Катюш. Я сама дойду, не переживай, — Полина вернулась ко мне. — Ладно, Антон, позже поговорим. У меня живот болит, вот и решила себя не нагружать физкультурой, тем более — последний урок.       — Хорошо, — но почему-то стало сомнительно, что девочка говорила правду. — Тогда до завтра.       — Ага, пока! — она ушла, прихватив рюкзак, и побежала так резво.       — «Точно живот болит… — притворно заключил голос в голове. — Ну-ну…»       На уходящую подругу, а после и на меня бросила подозрительный взор до сих пор стоящая Катя, которая после поспешила оставить меня наедине.       Может, сейчас я могу походить на прилипалу, но в уголке памяти вспомнилось намерение, требующее немедленного исполнения. Мой голос, прощупав Катины уши, остановил её:       — Кать, постой.       Русоволосая сжала перед собой кулаки и ворчливо вздохнула:       — Ох. Петров, ёлки-палки. Я, как увидела тебя рядом с Полиной, сразу поняла, что плохая идея попадаться в твои четыре глаза. Чего ты привязался, как банный лист? Если тебе тогда было мало — я могу повторить, без проблем.       — Послушай, — сказал я. — Давай просто поговорим.       — Мне, дурочке, не о чем общаться с таким умницей. Ты что хочешь, чтобы я простила? Прощаю. Теперь доволен?       — Я просто не хочу с тобой ругаться из-за пустяка, — сформулировал предложение. — Я хочу дружить — не враждовать.       Без дураков сказанная фраза ввела Катю в ступор. Она замолчала, как будто убрали иголку граммофона с пластинки, и голос певицы стих.       — Что, ещё раз? — усомнилась она. — Со мной? Что за небылица?       — Нет, Кать, я не вру. Хоть я уже не уверен, что дружба между нами может быть, но мне было бы приятно, помимо Полины, дружить с тобой, — Смирнова продолжала внимать признанию. — Если ты не хочешь, то давай тогда просто не будем зубы друг на друга точить… Бабурин в тот день меня толкнул, а я просто, не устояв на ногах, врезался в тебя. Знал бы, что такое случиться — остерегался бы тебя, чтоб не стать для тебя подлецом. Мне особенно стыдно, что ты вставала на защиту, а я так провинился перед тобой… — позже я прибавил. — И извини, что дурой назвал. Я был крайне неправ тогда. Просто стало досадно, что я хотел помириться, а ты стала обзываться. Не виню тебя, не подумай…       — Ты всё? — уточнила она спокойно. Я кивнул. — Вообще, и ты меня извини за «придурка». И… Я тебя прощаю. Касаемо дружбы, не знаю. Но, если тебя правда задевает, я постараюсь быть нейтральной в выражениях, так уж и быть. И ты пойми, просто у меня немного тяжёлый период.       — Что случилось? — не знал, что мне станет интересно узнать побольше о Кате.       Ответ получен не был.       — Меньше знаешь — крепче спишь, Петров, — потом она добавила. — Пока так скажу.       — Ну… тогда, выходит… мир?       — Мир, — ответила Катя и предложила мизинец.       Сперва жест показался незнакомым — не понял, что надо сделать, — но потом я скрестил палец с её — тонким, холодным, но нежным.       — Мирись, мирись, мирись, — произнесла Смирнова очень по-девичьи, по-детски, — и больше не дерись. А если будешь драться, то я буду кусаться. А кусаться нам нельзя, потому что мы друзья! — натянулась нить паузы, как трос, которым буксируют застрявший автомобиль, что резко оборвалась. — Ладно, Петров, и мне пора, время поджимает.       И она ушла. А я остался один, ничего не сказав. Остался в голове лишь вопрос:       — «Когда она сказала, что мы друзья — это был намёк на добро, или она просто проговорила стишок?»       Всё, что я точно понял, так это одну вещь. Вслед за ней потянулся едва уловимый шлейф — сладкий, чуть пыльный, как будто от летней спелой клубники. Этот запах висел вокруг Кати, но он догнал меня только сейчас, чистый и ясный. И в нём не было ни капли того яда, с которым она общалась со мной неделей ранее.       И это было главное. Мы всё-таки помирились. Не просто прекратили огонь на поражение, а скрестили мизинцы. В груди расправлялось странное, лёгкое чувство — будто упал с плеч камень. Теперь, если Катя сдержит слово, от неё можно будет не ожидать, что она, извиваясь, подкрадётся и укусит. Может, это пока не дружба, но точно уже не война, что радовало.       Я побежал переодеваться в раздевалку, взглянув на время и поняв, что осталось несколько минут до звонка. Почему-то в голове промелькнула мысль, что однажды я мог бы щёлкнуть и Катю — не анфас, как Полину, а вот так, со спины, уходящую по делам старосты.

***

      Последний урок закончился, а это значит — пора домой. Всё это время сестра была на продлёнке, поскольку родители дали наказ, чтобы я каждый день проводил и забирал Олю. Причина была проста, как конструкция йо-йо. Папа в последнее время часто ездит в город и, как я узнал позже, подслушав родительский разговор, ищет новую работу; мама иногда составляет отцу компанию, особенно когда нужно съездить за одеждой, материалом для дома и за прочими покупками, но чаще всего она хозяйничает по дому.       Сердце дубело под покровом волнения, становилось боязно от предположений, как себя чувствовала в новом классе Оля. Когда я пришёл в класс Натальи Яковлевны, классной руководительницы сестры, мне была проиллюстрирована картинка, по которой разливалась моя скука. Целый класс, раздробленный на мелкие компании разных ребят, и каждая из них хвасталась перед другой такими неповторимыми улыбками; все резвились, проводили пролетающие часы под различные игры: крестики-нолики, морской бой, дочки-матери. Беззаботная продлёнка третьеклашек — вот что я видел.       — Тоша! — раздался у окон голос обрадовавшейся сестрёнки.       Как камень с плеч! Оленька была в кучной компании из шестерых ребят, там были и мальчики, и девочки. Похоже, что им было очень весело; вот, в приставку играют.       Оля встала, скрипнув стулом по полу, и бросилась обниматься. Затем к нам подошла коротковолосая женщина лет за пятьдесят, она же Наталья Яковлевна.       — Вы Антон Петров, старший брат Ольги?       — Да, он самый. У меня кончились уроки, вот и пришёл забрать Олю.       — Хм, — кивнула учительница. — Оля о вас много говорила ребятам; я сама случайно подслушала. Вы — молодец. Петрова тоже умница: письменные работы выполняет хорошо, но с чтением есть пробелы: запинается много.       — Ясно, — пробормотав, я опустил глаза на сестру. — Но пока надо домой. Да, Оля? — сестра промычала и как-то хитро прищурилась.       — Ну, не буду вас больше задерживать. Собирайся, Петрова.       — До свидания, — сказали мы Наталье Яковлевне, когда Оля собрала рюкзак, попрощалась с одноклассниками, и мы пошли одеваться.       Пока мы шли в раздевалку, сестра решила заговорить:       — Тоша, а здесь не так страшно, как я представляла.       — Как день прошёл? — полюбопытствовался я.       — День прошёл «супер»! — поспешил скоры ответ. — Вначале скучно было, а потом мне захотелось с кем-нибудь поиграть. И я подружилась с девочкой Кирой, она такая умная! А после завтрака Кира познакомила меня с другими ребятами, и мы веселились на перемене и разговаривали. Всем было так интересно, когда я рассказала о тебе. Представляешь?       — Прикольно… Вот только мне не понравились замечания учителя. Оль, придём домой, потренируем чтение.       — Хорошо… — вздохнула девочка.

***

      Морозный бодрящий воздух обдал наши с Олей щёки румянцем. Солнце, похожее на целый яичный желток, ярко светило. Дорогу словно отлили серебром: снег искрился, преломляя солнечные лучи, и я, зажмурившись, улыбался ослепительной белизне. Олино личико засверкало, когда она посмотрела на далёкую звезду.       — Как красиво! — окружение зачаровало сестрёнку.       — Ты много на солнце не смотри: вредно.       Вдруг справа кто-то свистнул, словно флейтой выдал высокую ноту. Девочка рядом со мной ойкнула, и мы вдвоём зыркнули на Бяшу, хрустящего снегом под ботинками.       — Здорово, Тошик, на, — чуть позже он увидел Олю. — А кто это с тобой?       — Привет, Бяш. Это Оля, моя сестра. Оль, познакомься, это мой одноклассник Бяша.       — Здравствуйте, — просипела беловолосая.       — И тебе привет, — с таким же изумлением поздоровался бурят. — Это, на. То есть, Тоха, тебя Ромка ждёт. Грит: дельце есть срочное.       Шею обдал холодок. Что-то мне не понравилось в этом «дельце». Рома и подобные ему ребята, обычно, подразумевают какую-то пакость, гадливый план, за которым могут последовать наказание. Тем более со мной была Оленька, которую было некуда деть.       — А отложить никак нельзя?       — Не-а, — Бяша почесал нос и шмыгнул. — Ну, идём.       — Ладно… Оль, я за угол отойду, а ты будь рядом, никуда не уходи. Беги к нам, если кто-то пристанет.       Придя на задний двор, я не увидел никого. Никого, кроме мрачного Рому, стоящего с ногами на ширине плеч. Разминая шею, он похрустел побитыми кулаками. Его волчий взор с нахмуренными бровями и губами пронзил меня, как тогда в драке. Стало совсем не по себе, в голове всё засуетилось:       — «Мы же оставили всё произошедшее позади. Тогда почему он так смотрит? Я в чём-то накосячил? Или у Ромы появились проблемы после случая с тем мальчуганом, и он решил, что я виноват?»       — Ба! Какие люди, — отчеканил гопник, как будто ждал меня. — Что ты тут делаешь?       — Я… — не успел закончить, как меня приглушил Бяша.       — Да мы просто гуляем, на, — сказал он. — Воздухом дышим.       — Дышать будешь у себя дома, — спонтанно пригрозил Ромка другу, — но только через рот, когда я тебе нос сломаю.       — А ты рискни! Эта куколка моя!       Стоп… Куколка? Бяша про меня что ли?       — Рискну, говна кусок.       Затем мои неоднозначные товарищи вцепились друг в друга. Бурят было замахнулся на Пятифанова, но еле сжатый кулак пролетел перед Ромой, как бумажный самолёт, и тот успел уклониться. Цирк продолжался, и Роман обхватил всей рукой Бяшину шею, другой пихнув раскосого в живот. Движения Пятифанова были какими-то скованными, он держал левый локоть согнутым и прижатым к кожанке. Бурятик громко застонал от воображаемой боли и был повален — он сел на корточки, поникнув головой. Затем одолевший друга парень стал медленно идти ко мне… сунул руку внутрь куртки и достал сорванные откуда-то подснежники, а после вручил его мне.       — «Какого хрена тут творится?»       — Позволь, — пролепетал Рома, — я провожу тебя. А то, не дай Бог, наткнёшься на ещё одного… маньяка.       — А чё, на? Маньякам уже по посёлку разгуливать нельзя?       — Тьфу ты, Бяша. Хреновый из тебя актёр, даже Тоха не повёлся.       — По правде говоря, — встрял со своим признанием, — я почти поверил. Но что это вообще было?       — Представление для Роминой возлюбленной, на, — подоспел с ответом Ромин друг.       — Репетиция, братан. Хотели вот на твою реакцию взглянуть. Просто у меня с ней уже были мутки, но мы немного поссорились. Вот, думаю, перед ней сценку разыграть. Сюжет такой: идёт она себе такая домой, и ей навстречу… такое вот говно.       — Сам ты такой! — возмутился Бяша.       — Да я про образ, дебил, — Пятифанов прокашлялся. — После оно начинает к ней приставать, а тут — раз! — и я из-за угла делаю гоп-стоп, валю подонка и спасаю цель. Есть загвоздка: с Бяшей такое не прокатит, из-за шепелявости, и нужно найти другого на роль маньяка. Взять, например, тебя, Тох.       — А почему это я? — я донёс своё возмущение до Пятивановых ушей.       — А почему «нет»? В телевизоре или новостях всегда показывают: большинство маньяков тихие, невзрачные. У тебя как раз типаж этакого психа — без обид. Плюс, слушок же недавно по школе гулял, что ты Бабурина замочил. Ну, Тох, давай, соглашайся.       — Тош, — как мышка, тихо позвала сзади Оля. — Всё хорошо? Я слышала у вас кому-то больно было.       Ромка приподнял бровь и вытянул голову, когда заметил маленький образ девочки; Бяша взглянул на неё совершенно спокойно. Я же подрумянился, как рак, стоило сестричке окликнуть своего братца.       — Оль, — подошёл я к Оле, — всё в порядке. Никому не больно, у нас просто репетиция.       — Будете в школе выступать?       — Может. Ты иди, подожди в сторонке.       — Я устала одна стоять. Пойдём поиграем чуть-чуть!       — Прости, пока не могу: важное дело.       Бяша, бросив кроткий взгляд на Олю, промолвил мне:       — Тох, я могу последить за твоей сестрой, если надо.       — Ты? Ну, хорошо, — до сих пор не зная, хорошая идея или нет, я дал добро. — Только не сказани лишнего, а то мало ли.       — Слово — могила, на, — бурятик сжал кулак.       — И не накай при ней.       По угольным глазам было ясно, что парень не может этого обещать.       — Я постараюсь.       Бяша принял всё внимание Оли на себя, и они ушли недалеко.       Рома посмотрел на меня с таким непривычным настроением, что показалось, это был другой человек.       — Что? — спросил я.       — Ничего. Просто не ожидал, что у тебя сестра младшая есть. Оля, значит.       — Понятно, почему. Я ж не говорил о ней.       — Антох, — крепким металлом до меня дошло Ромино слово, — я обязан это сказать, если у вас что-то случится, мы поможем, не дадим в обиду ни тебя, ни Олю. Поскольку ты, теперь, часть «Вольтрона», то знай: мы обязаны защищать не только друг-друга, но и родных. Мы — единая семья.       — Хорошо, — чувствуя некий подвох, отчеканил я.       Мы вернулись к тому, для чего собрались.       — Так-с… Бяша терь занят. Значит, обойдёмся без него.       — Что мне-то делать?       — Видел, как Бяха корчился? Тебе надо будет повторить.       До уголка долетел Олин смех.       — Не ссы, — продолжал Рома, — биться будем, но не до крови. Если что, можешь мне разок в печень заехать.       — Учту это.       — Отлично. Тогда представь, что тут, — он указал пальцем на точку рядом со мной, — стоит девушка, которую ты хочешь спи-… украсть. Репетируем, — рука с цветами спряталась за спину.       Вот бы Рома объяснял свои затеи так же понятно, как темы в физике. Я вздохнул и встал почти в упор к хулигану. Мой голос — наигранный и не зловещий — процедил:       — Я заберу её с собой!       — Думаешь, силёнок хватит? — провоцировал Пятифанов. Хотелось засмеяться, глядя на него так близко. — Тогда рискни!       Рискнул. Отпрянув, моё тело встало в стойку, и рука замахнулась на товарища. Костяшки не нокаутировали, лишь погладили Ромину щёку, но он всё равно упал на скользком льду. Раздался приглушённый стон, а потом… тишина. На грудь кто-то нацепил две тяжёлые гири, когда Пятифанов после падения замер и, кажется, размяк. Я же не…       Испугавшись, на помощь прибежал Бяша, а за ним и Оля.       Всплыло предположение, что кошмар с умершей Катей и зловещей птицей был пророческим. Неужели парень из-за меня упал и что-то сломал?       Рома открыл глаза и заморгал. Жив! Когда мы было хотели его поднять, он прошипел от боли:       — Ой, бля! Стойте, не дёргайте!       — Не сломал? — мой голос всё ещё дрожал под впечатлением от наваждения.       — Мгх… — Ромка вытащил руку с мятым букетиком, пошевелил пальцами. — Не. Ушиб, вроде.       — Лёд приложить нужно, на.       — Я сейчас тебя приложу башкой об стенку.       Я вспомнил про Олю, которая всё видела. И слышала. Её глаза по пять копеек бегали по нам. Когда гопник поднялся и отряхнул снежок с себя, он так же как и я отвернулся, а потом натянул мирную улыбку, всё ещё кряхтя от боли:       — Ты, Оля, нас с Бяшей не слушай. Мы часто так выражаемся, поэтому не внимай и выбрасывай из головы всю ругань. Матом ругаться — плохо.       — Хорошо, дядя… — Оля хотела обратиться по имени.       — Рома. Можно просто Рома, — переглянувшись с Бяшей, они собрались уходить. — Ладно,       Тох, отложим репетицию на вечер, когда рука пройдёт. Если я так при Полине навернусь, можно будет про всё забыть. Встретимся у твоего дома. Так как, договорились?       Меня шибануло током, мгновенно отрезвив. Когда Рома упомянул имя Первой скрипки, меня осенило. Вот, значит, для кого этот спектакль, в котором я играю роль третьего лишнего.       — Договорились, — произнёс холодным голосом.       — Вот это я понимаю! Настоящий друг! — ребята пожали мне руку и пошли по домам. — Тогда до вечера, Антон!       — До вечера, друг, — пробурлило что-то во мне и сыграло моими голосовыми связками.

***

      Едва успокоив в себе жгучее, кислое чувство, что со мной было до того самого вечера, я по-прежнему вспоминал: «Представление для Роминой возлюбленной», «…уже были мутки, но мы немного поссорились», «Если что, можешь мне разок в печень заехать». С радостью заехал бы тебе не только в печень, Пятифанов. Ради такой "цели» я готов обратить всё шоу в настоящую борьбу за первенство.       Но раз они уже были вместе, боюсь у меня нет шансов завоевать Полинино сердце, что когда-то грелось о Ромину душу. Я не хочу, а даже если хотел, не могу что-то сделать против Романа: он сильнее, увереннее, он мой друг. Но в то же время так хотелось добиться своего… Как так вышло, что теперь во мне пробудилась такая симпатия к Полине? Велик ли шанс, что она выберет меня — спокойного и неизведанного, или она предпочтёт прощупанную почву Пятифанова? Эти вопросы так тосковали по ответам…       Дописав последнюю домашнюю работу, я встал со стула и грохнулся на кровать, уставившись на бледный потолок, на который слегка падал след света от настольной лампы. Так тихо. Только в ушах звенело.       Бух! — глухо вдарило по моему окну, словно птичка насмерть врезалась в лобовое стекло автомобиля. От неожиданности всё тело вздрогнуло. Я встал и пошёл к окну, раздвинул шторы и увидел, как в глаз дома летит халтурно слепленный снежок, посыпавшийся на лету, словно пылающее тело из космоса. Бух!       Белоснежной плотью бросался мелкий силуэт в капюшоне; похоже, Бяша. Он помахал, увидев меня, и будто подзывал: «Выходи».       Точно, репетиция…       Родители уже скрылись в своей комнате, а из Олиной спальни играло вступление из мультсериала «Утиные истории». Значит, можно выходить. Я метнулся вниз и уже в прихожей накинул на себя куртку. Оделся и вышел из дома в темноту зимнего вечера.       Сумерки вещали о затишье во всей округе, не только в посёлке. Студёный воздух при вдохе тянул за собой смолистый запах хвои. Полная луна пялилась на землю, иногда ей загораживали вид лоскуты облаков.       У калитки меня ожидал бурятик, на которого совсем не падал свет.       — Ты чего в потёмках стоишь? — спросил мой голос, трясущегося от холода Бяшу. — Может мне за фонариком вернуться?       — Да иди сюды, на, — парень повернулся ко мне спиной. — Ромка щас вернётся. Мы до костей промёрзли, пока ждали.       — Простите.       Мы дождались Ромку с сигаретой в зубах, вышедшего из леса.       — Ух ты! Петров у нас, оказывается, не ложится так рано. Я думал, что ты не выйдешь.       — «Раз уж договорились — слово нарушать будет плохо», — сказал внутренний голос, пока внешний молчал.       — М-да, живёшь ты, конечно, в тех ещё ебенях. Бяш, скажи, до Эдика проще будет добираться?       — Ага, на, — закашлял бурят, позаимствовав скрученного в бумажке табака. — Проще и приятнее.       Тут стало совсем невыносимо. От незнания. Я много раз слышал об этом человеке по имени Эдик, но вовсе не знал, кто это такой. Это имя было загаданным словом на стене школы на заднем дворе. Его фамилия произносилась часто Полиной, его не один раз упоминал Роман. Но для меня оставалось загадкой, кто скрывается под этим неготовым штрихом. Может, Ромка развеет эту тайну для меня.       — Слушайте, я уже который раз слышу это имя. Мне может кто-нибудь сказать: кто такой этот Эдик? Это чья-то кличка? Школьная легенда?       — Эдик кто такой? — переспросил Пятифанов. — Всё просто, как три копейки. Это, Тох, не кликуха, но в какой-то степени легенда. Эдуард — наш одноклассник. Прикольный парень, чем-то на тебя похож, тоже творческий. Но он пишет далеко не картины, наоборот, он не любит так рисовать, как ты. Он писатель. Ещё хороший советчик, друг, товарищ; всегда готов идти на помощь.       — А где он сейчас? Что-то я не припомню, чтобы его называли учителя.       — И правильно. Он сейчас не в посёлке — уехал в город родной. Мне говорил, что по болезни пришлось отъехать, ну и родственников навестить — хорошие люди. Он к Новому году вправду так заболел. Мы думали, что он с такой температурой и кашлем кони двинет.       Он обещал звонить, докладывать, но сейчас у меня в трубе штиль… — Ромка, выдохнул дым и пар. — Одного не понимаю: нахрена человеку, когда у него тяжёлое состояние и обязательный постельный режим, куда-то собираться и уезжать. Но он, кстати, говорил, что в феврале вернутся должен будет. Так что ты с ним обязательно познакомишься — мы заставим, уж поверь.       Истлевшая сигарета пала вниз, окунувшись в сугроб.       Мне стало не по себе. Мнение Ромы об Эдике звучало как надгробная речь, хотя сам парень, судя по всему, был жив и относительно здоров. «Советчик», «друг, товарищ» — эти слова падали на снег с неестественной, почти вымученной теплотой, будто Ромка пытался убедить в этом прежде всего себя. У меня сложилось впечатление о некоем эталоне, иконе, на которую мне, новичку, предлагалось равняться. Мне показалось, что в глазах Ромы я — всего лишь бледная и неудачная копия этого парня, временная замена, пока оригинал в отъезде. Кислое чувство в груди, затихшее было, снова зашевелилось.       — Понятно, — сухо сказал я. — Буду ждать февраля.       Рома как будто не заметил моего тона. Он потер руки.       — Ну всё, хватит болтать. Вернёмся к делу, пока не окоченели. Начинаем. Бяша — тёлочка.       Бяша, отдышавшийся после сигареты, с неохотой выступил вперёд. Он сменил походку, его повадки стали очень девичьими. Бурят даже сменил голос, взял высокие ноты:       — Я тёлочка, красивая тёлочка. Я гуляю, ля-ля-ля.       — Тоха, — прокомандовал Пятифанов, — действуй.       Прокашлявшись, я вошёл в роль маньяка, хоть это было похоже на жалкую пародию.       — Эй, красавица, пойдём со мной, — мой зловещий шёпот был скорее жалобным, чем угрожающим.       Бяша, игравший испуганную девушку, резко дернулся.       — Ах! Что тебе надо?! Отстань! Отпусти!       Роме нужно было вступиться. Вжиться в роль спасителя. Пока я держал раскосого друга за локоть, в моей черепушке гудело капризное желание моей справедливости. Это же я должен был спасать Полину, а не подыгрывать Ромке, чтобы он заполучил её. Пятифанов шагнул вперёд, и голос прозвучал грубее, чем днём.       — Слышь, отвали от неё!       Повинуясь сценарию, я развернулся к Роману, глядя на него с ядовитой неприязнью. Ладонь толкнула парня в грудь, но толчок был слабым, нерешительным.       — Не лезь, сопляк! Тебе же хуже будет!       И тут что-то во мне сорвалось. Чувство унижения клокотало внутри. Я не просто оттолкнул Пятифанова. Вцепился ему в куртку и с силой, которой от себя не ждал, рванул его на себя, одновременно делая подсечку. Роман, ахнув, грузно повалился на спину, взметнув облако снежной пыли.       Я стоял над ним, тяжело дыша. Всё произошло слишком быстро.       — Вот чёрт, Тох… — простонал гопник снизу, больше удивлённый, чем обиженный. — Сила в тебе есть, но ты перегнул. Я тебя в сугроб окунуть должен — не ты меня.       — З-забыл… — пытался перевести дыхание, а потом подготовился к повтору сцены.       И вот опять мы повторили небольшой спарринг. Азарт, наигранная ярость, ревность внутри меня — всё смешалось в один клубок. Мы сцепились, как два настоящих врага, а не притворных актёра. Тяжелое дыхание, хруст снега под сапогами, сдавленные ругательства.       Мы толкали друг друга, пытаясь повалить, кажется, забыв и про сцену, и про Бяшу, стоящего в стороне и смотрящего на нас округлившимися глазами. Интересно, он играл или правда не ожидал такой натуральности. Казалось, эта темнота, этот пустынный задний двор принадлежали только нам двоим, и исход нашей схватки решит что-то очень важное.       И в этот момент, когда мы, сцепившись, уже качнулись, готовые рухнуть на замёрзшую землю, из распахнутого окна моего дома раздался оглушительный, пронзительный крик:       — Антон! Что там происходит?! Эй, вы! Я сейчас милицию вызову! Разбежались!       Голос мамы, грозный и полный ужаса, прорезал ночную тишину, как нож. Он действовал сильнее любой сирены. Мы разом разжали руки, отпрянув друг от друга, как два школьника, пойманные на драке.       Рома первый пришел в себя. Он выпрямился, отряхнулся, бросил быстрый взгляд на моё окно, откуда доносилось невнятное, но гневное бормотание.       — М-да, Тош… кажется, мы нарвались, — он старался говорить спокойно, но в его голосе читалось напряжение. — Пожалуй, мы пойдём с Бяшей. Прости.       Бурятёнок кивнул, потирая спину:       — Да, на… Не обессудь. Пойдём, Ром.       Друзья, коих мать посчитала задирами уже отступали в тень леса. На прощание Пятифанов крикнул, и в его голосе внезапно прозвучала прежняя, наигранно-бодрая нота:       — Ничего, зато отрепетировали отлично! Почти как по-настоящему! Бывай!       Два товарища растворились в темноте, оставив меня одного под осуждающим светом из окна дома.       Дверь дома я открыл с чувством приговорённого. В прихожей, скрестив руки на груди, стояла мама. Лицо её было белым от гнева и страха.       — И что это было?! — начала она, едва я переступил порог. — Кто эти двое? Тебя что, в школе травят? Я всё видела! Они тебя вытащили и начали толкать! Это издевательство!       Я попытался снять куртку, но руки дрожали.       — Мам, всё не так. Это Рома и Бяша. Я… мы дружим.       — Дружите?! — её голос взвизгнул. — Антон, так друзья себя не ведут! Я будто уличную разборку увидела! Значит так: я запрещаю тебе общаться с этими… хулиганами! Слышишь? Запрещаю! Смотри, до чего они уже довели — ночью из дома вытаскивают, набрасываются! А дальше что? Затащат в глубину леса и изобьют до полусмерти?! Утром в школу пойду, с классной руководительницей поговорю!       От её слов становилось душно. Я пытался вставить хоть слово.       — Мам, мы репетировали! Представление! Рома хочет девочке одной внимание привлечь, вот мы и…       Я не успел договорить. Её лицо исказилось ещё больше, недовольство переросло в яростное, строгое кошачье шипение, а затем и в крик.       — Какое представление без десяти девять?! Какие девочки?! — Она подошла так близко, что я видел, как дрожат её губы. — Ты с ума сошел, Антон? В это время ты должен уже спать! Или уроки делать! Твоё дело сейчас — учёба и ничего больше! Никаких представлений, никаких девочек! Понятно?! Ты в школе для этого сидишь, а не для дурацких спектаклей с этой… шпаной!       Каждое слово било точно в цель. Объяснять что-то дальше было бесполезно. В её картине мира не было места ни Роминым влюблённостям, ни моему желанию быть частью чего-то, ни этой дружбе. Есть только правильный, безопасный путь: дом-школа-уроки-сон.       — Я всё понял, — глухо сказал я, глядя себе под ноги.       — Чтобы я больше такого не видела! И не слышала! Иди в комнату. Спать.       Я молча прошёл мимо неё, поднялся по лестнице. Дверь в свою комнату закрыл не хлопнув, но ощущение было, что я захлопнул её со всего размаху. В ушах гудело. Сбросив одежду, я погасил свет и рухнул на кровать. За окном была та же луна, тот же тихий, холодный древний лес. Но тут в комнату вошёл папа.       Готов поспорить, что моё лицо побледнело. И точно был уверен я, что у меня сердце ушло в пятки.       — Что ты опять натворил? — отец скрестил руки в груди с хмурым лицом, а потом сел на край кровати. — Мама опять на взводе. Сказала, что тебя сейчас из дома какое-то хулиганьё вытащило. Рассказывай, только чётко.       Было понятно: мама — лишь устрашающий гром, а папа — свирепая гроза, с которой шутки плохи.       — Пап, помнишь ребят, которые к нам приходили? Я тогда с Семёном подрался и Рома с Бяшей меня выручили. Они мои друзья. Может на первый взгляд они хуже бандитов, но…       — Ближе к делу, Антон. Не размусоливай.       — В общем Рома днём позвал меня отрепетировать сцену, которую он хочет разыграть для одноклассницы. Мол, её пытается утащить маньяк, и Рома спасает её, выставив себя героем. Я получил роль злодея. Днём всё прошло хорошо, и мы решили сегодня вечером повторить. Но у нас всё сорвалось.       — Понятно, — устало вздохнул отец. — Старая песня… Но как бы то ни было, Антон, мама сейчас правильно сделала, что отругала. У тебя в этом году намечается итоговая аттестация, учителя другие, и тебе нужно сейчас пахать, а не разыгрывать с друзьями какую-то сценку для девочки. Я когда-то тоже таким занимался, поэтому мне тебя легко понять. Но «первым делом — самолёты. А девушки — потом!». Поэтому на мать не обижайся. Я бы провёл тебе лекцию подольше, но маминого нагоняя тебе пока хватит…       Папа встал и перед тем, как закрыть дверь, пожелал доброй ночи.       Хоть хуже после прихода отца не стало, внутри так же всё было перевёрнуто, испорчено и разбито. Всё смешалось: Полинины ассоциации, прощение Кати, Ромино представление, испуганный крик мамы, призрак Полины, которая даже не подозревала, что она стала причиной, из-за которой один парень затеял спектакль. Я натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить эту какофонию в мозгу. Казалось, внутри эхом разносился чей-то крик, зовущий Катю. Надо ли пробовать дальше наладить с этой девчонкой отношения, и стоит ли рассматривать её в качестве замены Полины…       Довольно этих размышлений. Скоро должен был наступить сон, беспокойный и тяжёлый, как этот зимний вечер.