Зайчик: Тень зверей

      Стоял февраль. Последнее мгновение зимы, в котором она была главенствующей царицей, вздымающая морозно-стальной посох перед пасмурными небесами. Ели, пихты и сосны несли на своих ветвях огромные комы снега. Эти скопления белых хлопьев отражали завораживающим блеском серебристый свет луны.       Под толстыми сугробами, укрытые от мороза, дремали травы и кустарники, ожидая оживляющего тепла солнечных лучей. Дикие звери были редкими гостями в периметре нашей территории. Зорким глазом можно было лишь приметить цепочку заячьих прыжков, а вот глубокие отпечатки волчьих лап, ведущих в чащу, — вряд ли. Их здесь либо отродясь не было, либо память о пребывании серого хищника давно замела ночная буря.       На улице стояла кромешная тьма, которую вдали караулила утренняя заря, готовая ознаменовать начало нового дня.       Надтреснутый лак темно-дубовой кровати давал знать о своей древности, а на месте раскола вырисовывался узор, точно вспыхнувшая в сером небе молния. Массивные ножки, как корни старого дерева, вросли в половицы усадьбы, затерянной в таёжной глуши.       Из дрёмы меня вырвала тётя Анфиса, наша горничная и моя няня.       Девушка была ровесницей моей сестры. Когда я впервые увидел её, от облика сразу почувствовал врождённую чистоту, как в прозрачном воздухе раннего утра. Рыжие, чуть кудрявые волосы спадали мягкими волнами до плеч. Её глаза были не то зелёными, как летняя листва, не то коричневыми, словно грязный городской снежок; иначе этот оттенок можно назвать болотным. В их глубине теплилось спокойствие, в котором угадывалась тихая доброта и терпеливая забота.       Лицо у Анфисы было открытое, простое, но удивительно одухотворённое. Нос — ровный, чуть вздёрнутый на конце; брови мягонькие, не толстые; щеки вечно были с лёгким румянцем, который никогда не покидал их. Очень часто её тонкие бледные губы в улыбке вздымали свои кончики кверху.       Вся она дышала добротой, верностью и какой-то тихой мелодией повседневности.       Когда тётя проходила по поместью, вместе с ней помимо чистоплотного урагана, уносящего грязь и пыль, витала тёплая, обжитая тишина или нежная песнь, которую девушке так и хотелось напевать.       Вот такой была юная старательная и трудолюбивая девушка. Но, несмотря на молодость, приходилось звать её тётей. Такое у меня воспитание: обязательно нужно оказать вежливость; и сама няня просила её так называть.       Не желая всем сердцем идти в школу, я решил притвориться спящим, и упрямо цеплялся за ускользающий сон.       — Эдя, — голос Анфисы, ангельски нежный и чистый, пробежал мурашками по коже. Тонкие, словно лепестки ландыша, пальцы сначала едва коснулись плеча, а затем вся рука легонько потрясла меня. — Эдя, просыпайся. Пора в школу.       — Тёть Фис, — я проворчал, сонный и недовольный, как разбуженная муха, — ну, можно я ещё полежу? Пожалуйста, ещё пять, нет, десять минут.       — Нет, Эдя. Опаздывать нельзя, а то потом мне перед Василисой надо отчитываться, почему её младший брат в школу опаздывает. Поднимайся давай… — Анфиса применила свой безотказный приём. — А я запеканку на завтрак приготовила с клубничным вареньем, как ты любишь.       Перед соблазном тётиной запеканки я устоять не мог. Подобно сонному котёнку, я потянулся, выгибая спину, и пальцами рук и ног почти коснулся резных бортиков кровати.       — Ну, хорошо-хорошо, встаю, — издал своим мелодичным голосом протяжный стон, и тело, неохотно расставаясь с теплой постелью, опустилось на прохладный узорчатый ковер.       Анфиса подала тёплые серые тапочки, от которых всегда пахло овечьей шерстью. Но почему-то именно на них этот тяжёлый запах был воздушным и теплящим. Кончики пальцев утонули в мягком ворсе, и я, шаркая ногами, поплёлся за тётей Фисой в ванную. Бордовая пижама в клеточку на мне немного топорщилась, и тело слегка поёживалось от утренней прохлады.       В ванной комнате пахло душистым мылом и свежестью. Няня ловко намылила мягкую фланелевую рукавичку и бережно умыла мне лицо, вытирая уголки глаз.       — Теперь давай сам, — совершенно не строго сказала мне тётя. — Тщательно почисть зубы, как я тебе показывала вчера.       Я резко кивнул головой и достал из оранжевого пластмассового стаканчика свою зубную щётку. Густая и блестящая, точно керамическая плитка, зубная паста легла на тонкие щетинки, и я, взглянув на забавный рисунок совёнка на щётке, стал чистить зубы под взором зелёно-коричневых глаз тёти.       — Молодец, — улыбнулась няня, когда я закончил. — Теперь завтракать.       Завтрак ждал в просторной отремонтированной столовой, которую поделили на кухню и гостиную. Сквозь заиндевелые окна на нынешнее убранство пялились дупла густого леса. На новом столе тонкими струйками дымилась аппетитная румяная запеканка, источая дразнящий аромат ванили и клубники. Рядом стояла чашка с горячим молоком и тарелка со свежим хлебом, намазанным маслом.       Во мне, маленьком девятилетнем мальчике, разразился животный аппетит от такого вкусного и сладкого завтрака. Пока я за обе щеки уплетал творожные кусочки, поливая всё клубничным вареньем, тётя Фиса стояла у окна, глядела в него и тихонько напевала какую-то мелодию, перебирая рыжие локоны. Она глянула на меня с томным, но улыбчивым лицом.       — Приятного аппетита, Эдя, — нежно пожелала мне девушка.       — Спасибо, тётя Фиса! — сказал ей в ответ.       После завтрака наступила очередь сборов в школу. Анфиса заранее выгладила мою школьную форму: чёрный пиджак и брюки. Бордовая рубашка, накрахмаленная до хруста, ждала своего часа на спинке стула. Мне немного помогли, завязали галстук и поправили воротничок. Затем няня, взяв в руки расчёску, старательно зачесала густые тёмно-русые волосы набок. Изящная волна заплыла на моей макушке. Тётя Анфиса восхитилась моими немного волнистыми волосами, будто бы она очаровывалась своим кавалером. После чего она взяла мой портфель и повела к прихожей.       Я обул свои кожаные ботинки, завязал шнурки, вызвав самостоятельностью улыбку у няни. Потом она принялась остальное делать за меня. Тётя Анфиса одела на меня мою куртку-парку с капюшоном, отороченным мехом, завязала шапку ушанку и намотала толстый тёмно-зелёный шарф. Варежки под цвет шарфа я надел сам. И теперь я был полностью собран.       Тётя через некоторое время тоже оделась. И какой же красивой была эта девушка! Её мягкий образ впечатлительно согревал меня, стоило мне хоть бегло взглянуть на её. А сейчас на ней был зимний наряд, ещё сильнее теплящий детскую душу. Она была обута в зимние кожаные сапоги на каблуке. До колен свисало тёмно-зелёное шерстяное пальто, воротник был отделан искусственным мехом в тон. Также на тёте была бордовая вязаная шапка с помпоном, которую она, как я понял за недолгое время, очень любила, и длинный шарф, похожий на мой, только у неё он сочетал зелёный, коричневый и тёмно-красный оттенки. У кожаных перчаток была подкладка из шерсти, они были как те, которые носила мама. В целом Анфиса в это одежде была очень похожа на неё.       — Хорошо, — поправила мою ушанку тётя Анфиса. — Все собраны, так что пошли.       Я повесил на плечи портфель, и мы вышли из поместья на страшно холодную зимнюю улицу. От режущего нос воздуха я мигом сунул нос под шарф. Как только мы покинули нашу территорию, окружённую дремучим лесом, мы пошли по чутка неровной тропе. Кругом было темно. Было страшно смотреть в черноту таинственного леса. Он мог скрывать что угодно, в нём могли жить дикие волки или того хуже, медведи. Я чуть ли не путался у тёти Анфисы под ногами, желая скрыться от взора сосен и ёлок. Но потом я выдохнул. Пока со мной была тётя Фиса, мне никто не навредит. Утреннее небо было синим, как вода из глубокого океана. Белоснежный месяц кружил над небом, как медленная черепаха.       Вспомнилось, как отец рассказывал мне про космос. Вспомнил его рассказ про луну, в котором он говорил, что у нашего спутника есть много фаз. Жаль, что я помнил лишь полнолуние и новолуние, хотя папа мне всё на рисунке показывал, и у меня даже где-то осталась эта схема.       Вся дорога длилась для меня бесконечно, как резиновая лента, которую всё растягивают да растягивают, не собираясь отпускать. Спящий лесок, укрытый хрустящим снегом, похрапывал шорохом веток на кронах деревьев. Те стояли неподвижно во сне, их голые ветви обращались к синему небу. А когда мы вышли к маленьким домикам, в которых жили местные посёлка, тяготилось опустить голову и зарыться в тёплом шарфе, почувствовать себя маленьким котёнком, которого сунули под куртку и понесли домой под обстрелом снежинок. Я хотел себя увлечь и стал считать белые хлопушки, падающие на рукав куртки, пытался угадать, сколько шагов осталось до поворота, и безрезультатно пытался вспомнить сюжет вчерашней сказки. Скука окутала паутиной коварного паука.       — Тёть Фис, а помните я давал вам почитать свою сказку, — вдруг сказал я, чуть не разбудив спящие избы, — Про мальчика с волшебной палочкой. Вы его прочитали? Вам было интересно?       Я говорил о своей короткой сказке, в которой Колька, третьеклассник, находит в парке волшебную палку. Неумелые попытки творить волшебство приводят к хаосу: в городе назревает хаос, появляются драконы, пришельцы и прочие существа. Колька понимает, что это надо как можно быстрее исправлять. Он с тяжким трудом возвращает всё на круги своя и решает использовать палку для добрых дел, осознав, что волшебство требует ответственности.       Как тётя Анфиса посмотрела на меня, так у неё поднялся кончик рта:       — Знаешь, — она стала вспоминать мой небольшой сюжет, — она вышла очень интересной и даже познавательной. Если ты её такой и задумывал, то у тебя отлично получилось. А ты не хотел бы ввести туда плохого персонажа, который бы, например, был зачинщиком хаоса?       — Ну, — я задумчиво почесал шапку сзади, — может быть. Просто я именно так и хотел сделать: что он сначала нашкодил, а потом уже стал исправляться, спасая город. Так в сказках обычно бывает.       — Тебе бы свои рассказы на школьных праздниках читать. Или, может, в кружок писателей записаться? У тебя такой талант, надо его развивать. Только немножко потренируйся, чтобы слова красиво складывались, а то иногда у тебя слишком много всего сразу в одной фразе. Но в целом очень даже неплохо!       От похвалы я аж зарделся, но в душе разлилось тепло. Мои слова оценили, мой мир фантазий оказался кому-то интересен. Может, и правда стоит попробовать?       Идея с кружком юных писателей показалась заманчивой, но в то же время и немного пугающей. Я представил себя Филатовым, стоящим на сцене в окружении декораций и рассказывающим свою пьесу на камеру. Представил себя на месте Булгакова, о котором говорил папа; этот человек ставил спектакли как своих, так и чужих произведений. Но сумею ли я дорасти до таких высот?.. Сама мысль о том, что мои истории могут услышать и оценить, грела сердечко. Я уже начал придумывать новые сюжеты, в голове рождались яркие образы и необычные персонажи. Может быть, я и правда стану известным писателем? Может быть, мне удастся поделиться своими фантазиями со всем миром? И в этот момент скука, словно по мановению волшебной палочки, исчезла, а на её место пришло вдохновение, которое толкало меня вперёд по заснеженной дороге, к новым приключениям и новым историям, которые ожидали меня в школе.       Миновав жилые дома, тётя Анфиса со мной углубились в деревья, идя у забора-решётки, а после дорога повела через открытые ворота. И вот мы уже были напротив школьного здания. Оставалось немного идти до входа в саму школу. В животе заурчало, как только меня осветили квадратные и словно железные лампы на потолке.

***

      Мы пошли к раздевалке, я разделся и обул сменную обувь, тёмные кожаные туфли. Я повертелся, примерил, как на мне всё выглядит, смотря на ненастоящее зеркало. Уверенность, что мой образ был похож на отцовский, шикарный и очень важный, не покидала разум. Я посмотрел на няню, которая растянула уголок рта. Таким образом она проводила меня до классного кабинета на втором этаже. Его номер был «204». Тут мне стало интересно, сколько кабинетов в школе всего. Это предстояло узнать чуть позже. Сейчас тётя собиралась постучаться в дверь. Тук-тук.       — Войдите, — сказал чутка с хрипотцой женский голос внутри кабинета, мы с тётей Анфисой зашли. — Ох, Тимашук! Здравствуй, дорогая!       — Доброе утро, Лилия Павловна, — радушно поздоровалась тётя с учителем. — Я мальчика принесла, Эдуарда. Помните же его?       — Здравствуйте, Лилия Павловна, — сказал я знакомому преподавателю.       Моим классным руководителем была Лилия Павловна. Женщина лет сорока — сказал столько, потому что на лице уже были видны морщины. Цвет её прямых, точно занавес в театре, волос был тёмный, они едва касались основания коротковатой шеи. Она носила очки в вытянутыми уголками сверху, а также тёмно-синий пиджак, под которым была белая блузка. Почти до колен ноги в тёмных чулках скрывала более светлая, чем пиджак, юбка. Лилия Павловна с приятным цоканьем подошла к нам, на её лице разыгралась искренняя улыбка, когда она взглянула на мой опрятный, драгоценный образ.       — Здравствуй, Эдуард. Помню, конечно же, — учительница издала короткий смешок, но потом сменилась в лице. — Сестра с ним ещё приходила, — взглянула на стол. — Правда у меня есть одна проблема с журналом — нет пока нового списка. Одни некомпетентные люди у коллег, и у меня в том числе, все документы, бланки и прочие бумаги перемешали. Делать бандитам нечего, решили нам напакостить. Нервы нам расшатали, будь здоров… В общем, наводили порядок, а распечатать — так и не распечатали.       — Взаправду, — тяжко вздохнула няня, — гадкие ребята.       — Ладно уж, это дело моё. А пока, — учитель в раздумьях почесала подбородок и смотрела на пустой класс, прищурившись, — надобно решить, куда мальчика сажать будем.       Все пятнадцать парт были пустыми, но это не значило, что мне вольно садиться куда угодно. На многих из них, я был уверен, должны будут вскоре посиживать мои одноклассники. Интересно, а много друзей у меня получится завести? Чутка подумав, Лилия Павловна решила:       — Давай пока посадим тебя… вон, на последнюю парту, туда, — палец учителя указал на дальнее место среднего ряда. — Там тебе мешать не будут, и сосед не отвлечёт.       Странное дело. Обычно я, как отличник, сидел достаточно близко к учителям, на самых первых местах. Мой ранний учитель Сергей Родионович всегда хотел, чтобы прилежные ученики ограждали его от тех, кто только и делал, что резвился на переменах да ленился читать и писать. Может, Лилия Павловна — наоборот — желает всех сравнять, а поэтому недалёких сажает ближе к себе, чтобы они точно усвоили материал и тоже стали учиться на пятёрки? Кто знает…       — Ладно, — промолвила тётя Анфиса, — Лилия Павловна, я побегу, а то время поджимает, — девушка приспустилась ко мне. — Эдик, я приду за тобой, как наведу дома порядок и сделаю все дела, поэтому останешься на продлёнке. Я положила в портфель чай и печенье. Захочешь поделиться — всё не отдавай. Ингалятор и лекарства в кармашке. Твой блокнот, где учебники; смотри не потеряй и не засиживайся в нём на уроках. Хорошо? — я молча кивнул, тётя нагнулась и обняла меня на прощанье. Я ухватил немного аромата сирени, прежде чем няня ушла. — Будь молодцом, Эдик! До свидания, Лилия Павловна, — учительница и няня улыбчиво разминулись, и я остался наедине с преподавателем.       — Пока, тётя Анфиса, — попрощался-таки с няней.       Кабинет был очень приятен моему глазу, ведь мало того, что он будет моим классным кабинетом в течение оставшихся лет обучения, так это ещё был кабинет русского и литературы — это я понял по висящим над доской портретам писателей. Знаком мне был лишь Сергей Александрович Есенин, его неповторимое лицо вечно казалось мне детским, словно он тоже Василисин ровесник. «С добрым утром!», «Разгулялась вьюга», «Сиротка» — стихи этого великолепного поэта запоминаются ничуть не хуже Пушкина с его лукоморьем и золотой цепью.       — Так, Эдуард, — важно вымолвила учительница, — я сейчас вернусь за журналом. Будь добр, побудь здесь и этаж не покидай. Я скоро, — женщина зашагала к двери, а затем звук стучащих по линолеуму каблуков растворилось там, где мои уши уже ничего не улавливали. Голос учителя в голове повторял последние слова раз за разом, погрузив мысли в вакуум.       Оставшись один, я присел на стул за последней партой и повесил портфель на крючок. Я осмотрелся. На зелёной доске мелом было написана сегодняшняя дата: «Семнадцатое февраля». У портрета Есенина, которого я приметил ещё ранее, висел треугольник; им ученики явно пользовались, чтобы подчеркнуть слова. Правее доски над информационной расположились слова некого Герцена: «Книга — это духовное завещание одного поколения другому.»; а левее на учительском шкафчике лежал старый проектор для диафильмов.       У меня есть такой же с кучей плёнок со сказками. Было очень круто смотреть и озвучивать с Васей диафильмы: «Карлсон», «Гулливер в стране лилипутов» и многочисленные плёнки с рассказами от Смешинки…       До начала уроков оставалось уйма времени, а в пустом классе нечем было заняться. На стенах висели какие-то схемы, плакаты, но сейчас они не вызывали интереса. Я был один, голоса сверстников не заглушали томительную тишину и назойливый звон в ушах; он был вкрадчивыми и далёким, но в то же время долгим, высоким, словно кто-то лёг на кнопку телеграфа. К груди прицепился тяжкий груз.       Я встал и медленно побрёл к двери, долго не решаясь покинуть кабинет. Вспомнил: «Этаж не покидать». Но я-таки потянул дверную ручку и с коротким скрипом открыл дверь.       Коридор был таким же пустым и тихим, как и класс. Бледный свет люминесцентных ламп едва рассеивал утреннюю тьму. Я подошёл к окну.       Утро было по-особенному мрачным. Тяжёлые свинцовые тучи затянули всё небо. Деревья вокруг школы, словно скелеты, стояли в оцепенении под порывами холодного ветра.       Вдруг послышались шаги на лестнице. Я повернулся в сторону звука, надеясь увидеть Лилию Павловну. Но из-за угла появился какой-то грузный, пожилой учитель. Он посмотрел на меня равнодушно и прошёл мимо, скрывшись за дверью другого кабинета. Я вернулся в класс. Он казался ещё более пустым и безжизненным, чем прежде.       Я подошёл к подоконнику и упёрся взглядом в тёмный пейзаж за окном. Дом так далёк от школы, что отсюда не получится увидеть даже его очертания среди зимней мглы. И я говорю вовсе не о той древней усадьбе, а о городской квартире, которую, кажись, я не увижу никогда. Родное гнёздышко, которое хранило в себе все убаюкивающие воспоминания. Прятки в шкафу с Василисой, застолья со знакомыми семьи, которые приходили со своими детьми, ребятами моего возраста, вечера маминых сказок, что мы любили слушать с сестрой перед сном. Мама и папа…       Вспомнилась тётя Анфиса, её аромат и добрый голос. Совсем недавно она была тут рядом и разговаривала со мной. А теперь всё будто поросло толстым льдом. Увядающий запах сирени становился с каждым вдохом всё слабее, и слабее. Насытиться таким ароматом было невозможно, и мне не хотелось расставаться с ним.       Я почувствовал: что-то глубоко в груди дрогнуло и стало подниматься к горлу. Губы невольно поджались к зубам и задрожали. Взгляд обратился вверх, к луне. Осознавать, что это единственный спутник, который я видел и который в каком-то смысле был моим, было неимоверно сложно, не смочив солёными слезами серые глаза.       Мне было страшно находиться в этом пустом, чужом месте. Этот посёлок, лес, школа, даже усадьба — ничто не было мне знакомым. В голове копошились мысли о том, что здесь я, один-одинёшенек, просто заплутаю, как Ёжик в тумане. Страх сковал моё маленькое сердце. Слёзы хлынули тихо, почти беззвучно. В этот миг мир сжался до одной комнаты, одного окна и одного мальчика, потерявшего свой дом.       Через дверь — её маленькие щёлки — умудрились протиснуться пара голосов. Они были схожи с голосами моих друзей. Казалось, они становились всё ближе, и ближе. Позже стало ясно, что это были мои одноклассники. Они повидались с Лилией Павловной и дошли с ней до класса. Женщина с синеньким журналом в руках вошла в кабинет с тремя мальчиками. Ребята были очень разгорячены разговором о неких «Трансформерах», которых они смотрели недавно. Я срочно шмыгнул и вытер слёзы, чтобы никто не заподозрил неладное. Что-что, а плакать перед незнакомыми ребятами было последним, чего мне хотелось.       Мальчики сели за парты у окна, повесили портфели и, кажется, продолжили бы обмениваться впечатлениями, если бы не один светленький паренёк, который обратил на меня внимания. Он что-то пробурчал своим собеседникам, и трио встало, направившись ко мне. В их лицах читался единые интерес и любопытство. Казалось, что они бы сразу заприметили меня в полном знакомых одноклассников кабинете.       Передо мной стоял тот же мальчик-блондин с наивной улыбкой. Только рассмотрев его лицо, я понял, что он мне понравился. У него были широко расставленные карие глаза с маленькими бровями, чей теплый цвет был похож на варёную сгущёнку, которые едва не закрывала длинная светлая чёлка. На курносом носу и румяных от пребывания на зимнем воздухе щеках была оставлена крупная крапинка веснушек, которая прибавляла ноткам добродушия и беззаботности большей выразительности. Кожа его скорее напоминала персик, ещё не дозревший до румянца, но уже не зеленый. И этот оттенок, в сочетании с пшеничными волосами, создавал впечатление какой-то нежности, беззащитности, что, признаться, навевало глупостью в его голове.       Сложен он был ладно, не худой, но и не толстый, обычный мальчишка. Но вот взгляд… в этих карих глазах плескалась такая неиссякаемая энергия, такая искренняя доброта. От него веяло какой-то чистой, незамутненной радостью.       Верх одежды у блондина был ярким, словно белизны на его макушке было недостаточно. Белая рубашка была не чисто белого цвета, имела желтоватый оттенок, словно её помазали чуть застоявшимися сливками. Рубашонка заправлена в черные брюки с ремешком; мальчишка сделал это сам — в некоторых местах края белой ткани небрежно выпирали. Обут неопрятыш был в черные ботинки на липучке, которые смотрелись на нём как-то неестественно.       — Привет! — сказал блондин. — Новенький? Я Вася. Теперь мы одноклассники!       — Очень приятно, — я оказал дружеское рукопожатие Василию. — Я Эдуард.       — Тоже очень приятно! — Вася представил мне двух своих друзей. — Знакомься, это мои друзья: Игорь и Мирон.       Игорем был черноволосый бурятик. Первое, что я в нём приметил, так это сильный запах копчёной колбасы — едва мясной и душный, — от которого я чуть не дрогнул. Длинные тёмные брови подражали цвету его тёмно-карих глаз и были такого же цвета, как и подрастающие после давней стрижки волосы. Бурятёнок был с округлым, но большекрылым носом и с мягкими щеками — трогать я их не собирался, чтобы убедиться в этом. Игорь сейчас был взволнован, иначе я не мог объяснить мокроту его ладони, которую он протянул. Рукопожатие было принято мной не совсем приятно. Потные руки и колбасный запах сложили из букв в голове два слова: «Скользкий тип». И хоть его грели серый свитер с длинным воротом и тёплые джинсовые штаны, моё впечатление о нём приукрасить было тяжело. Я заметил, как бурятик выдавил из себя улыбку, скрывая под улыбчивой маской какую-то обеспокоенность и неловкость. Нижняя пухленькая губа была чуть больше верхней, даже когда Игорь растянул её в фальшивой улыбке.       — Приятно познакомиться, Эдик! — сказал он.       Неохотно со мной поздоровался Мирон, последний в этой компании мальчишка с растрёпанными каштановыми волосами — его причёска походила на то, будто мальчуган проснулся и собрался в школу, не взявшись за расчёску. Одет в белую рубашку, тёмный жилет, брюки с мелким ремнём и кожаные ботинки. Он снисходительно взглянул на меня, потом на протянутую руку и лениво её пожал, стараясь быстрее всех кончить церемонию. Сквозь изогнутые брови на меня пялились большие серо-зелёные глаза, что выражали какой-то недоброжелательный, волчий взгляд. По этому взгляду казалось, будто этот малый давным-давно точит на меня зуб, и он с последней встречи не забыл моё лицо, голос и даже запах, который сохранил в памяти прямой нос с небольшой горбинкой. Мы представились друг перед другом.       — Эдик. Рад встрече.       — Мирон, — прокартавил русоволосый. — И я тоже.       — Эдик, — поинтересовался Васька, — а ты к нам из города же приехал, так?       — Ну… да, с Твери. А как ты узнал?       — Что ты из города — случайно, — позже на лице Васи нарисовалось искреннее удивление. — Ты с Твери? Сюда? Это же так далеко!       — Не так уж, на самом деле, — в голове проигралась злосчастная поездка, затянувшаяся на два дня. — Вы все с детства здесь живёте?       — Не все, — покачал головой Мирон. — Только Игорь тут с рождения, а мы с Васькой — городские.       — Мир, что ты? — возразил блондин. — Мы с родителями с детства тут живём. Просто я родился в городе, когда мама с папой туда отъезжали — вот и всё, — русый извинился перед другом, отведя взгляд в окно. — А ты, Эдик, давно здесь?       — Меньше недели, со среды. С сестрой приехали.       — Как? А мама с папой?       Прежде, чем ответить на этот вопрос, я подержал короткую паузу, потом вздохнул и вымолвил:       — Они очень занятые люди. Сказали, что часто будут в город ездить, что неподалёку. Сестра у меня старшая, Василисой зовут, она совершеннолетняя и присматривает за мной вместе с няней.       Васю будто опьянял мой рассказ о себе. Он внимал каждый ответ на его вопрос, постепенно строя себе мой образ. К нему позже от любопытства подключился Игорь, который так и хотел заговорить, но стеснялся. Меня забивали обыкновенными вопросами: «Чем ты увлекаешься?», «Что любишь смотреть?», «Есть ли у тебя питомец дома?». На некоторые из вопросов я отвечал не совсем честно, ибо был не до конца уверен, стоит ли быть с ними откровенным.       А так из интересного мне я узнал, что Вася любит играть дома со своей собакой по кличке Лиза, Мирон обожает смотреть мультики, особенно «Трансформеров» — позже ребята рассказали, что это за мультсериал, — а Бяша, рукастый малый, в свободное время с папой вырезает из дерева всякие игрушки, а недавно ему смастерили деревянный ножик и пистолет. В отличии от моих собеседников я не горел желанием рассказывать о себе. Вопрос о родных вызвал у меня стеснение сердца в похолодевшей груди, словно его что-то сжало. Только по шее пробегали тёплые мурашки. Я отвечал сухо, слишком просто, и от этого интерес у ребят ко мне, стало видно, потихоньку глох. Даже осмелевший Игорёк стал молча поглядывать то на меня, то на своих друзей. Когда меня в очередной раз спросили, я не выдержал:       — Извините, ребят, но у меня что-то настроение отпало разговаривать. Давайте всё чуть позже обсудим, хорошо?       — Ну хорошо, — сказал в маленьком смятении Васька.       — Не вопрос, Эдик, поболтаем чуть позже, — ощутив себя немного виноватым, выговорил Игорь. — Прости, правда, а то забили разом своим интересом.       — Нет-нет, не стоит — всё хорошо, — отмахнулся я, резко качнув головой.       Процессия из трёх человек двинулось к своим местам, оставив меня наедине.       Я и не заметил, как в классе разыгрался шум из множества детских голосов, смешков, даже криков. Кабинет оживился за время нашей с ребятами продолжительной беседы. На многих крючках у парт висели портфели, осталось только пара-тройка свободных мест. Учительница иногда делала замечания, когда резвившиеся мальчики и девочки устраивали беготню по классу. Вдруг в кабинет зашёл высокий мужчина в пальто с шляпой в руке. Он был многим похож на молодого Деда Мороза: у него был добрый голубой взгляд, густые черноватые брови, длинные и седые в некоторых местах волосы, что почти касались плеч, но были хорошо зачёсаны, и ухоженная чёрно-белая бородка. Возраст назвать было сложно, но в одной вещи я был уверен точно: этому мужчине явно больше сорока, но не за шестьдесят. Он обратился к Лилии Павловне, и у той при его виде на лице растянулась сдержанная улыбка. Они о чём-то разговаривали, пока к этому мужчине не подошла одна девочка и не обняла его, едва дотянувшись до его талии. Наверное, внучка. Эта девочка не отходила от родственника ни на шаг, и в это время мужчина и учительница продолжали какой-то разговор.       Но тут беседа взрослых прервалась: прозвенел звонок на урок. Дедушка оказал маленький поклон Лилии Павловне и попрощался с девочкой, почесав слегка её макушку, прежде, чем уйти.       — Так, дети, все на свои места! — громко проговорила учительница и все ученики встали у своих парт. — Доброе утро, класс.       — Доброе утро, Лилия Павловна! — хором, почти враз произнесли дети — я промолчал.       — Присаживайтесь. И, пока мы не начали урок, я хочу представить вам нового ученика, — Лилия Павловна своим взглядом на меня повела за собой глаза остальных ребят. Я поднялся, чтобы все смогли меня увидеть. — Кронов Эдуард, теперь он ваш одноклассник. Убедительная просьба: принять его с теплом, уважением. И, если ему понадобится, оказывать помощь в чём нужно.       Я взглянул на лица знакомых между собой ребят, изучающие нового человека в коллективе. Все смотрели на меня с большим любопытством, некоторые перешептывались между собой, что-то обсуждая. Особенно активными были три знакомых лица: Васька, Игорь и Мирон; они явно делились всем, что обо мне узнали, каждый взяв перед этим отдельных одноклассников, чтобы никто вокруг них не остался в неведении. Где-то я даже услышал вкрадчивое хихиканье. Кажется, я кому-то показался смешным; но для меня это было даже хорошо: в конце-концов, можно было понять, что первое впечатление у всех было разное, и никто не стесняется это выражать.       Приветствие на этом закончилось, пока что. Теперь пришло время самого урока. Учительница сказала всем, кто этого ещё не сделал, достать тетрадь и учебник по русскому языку.

***

      Два урока русского языка прошли хорошо. Класс практиковал разбор слов по составу — тема, дающаяся мне легче лёгкого. Ещё бы, мама со мной очень долгое время оттачивала навык хорошо и грамотно писать. Я не прям вундеркинд, и многие темы из четвёртого класса, как говорила матушка, мне пока сложно усвоить, но если пробовать изучать новое сейчас, попутно доводя уже имеющееся способности до идеала, то в будущем учиться будет гораздо проще. Вспомнив маму, я вновь заскучал.       Была перемена. Мне захотелось достать свой блокнот. В эту недавно подаренную крупную тетрадку я пишу стихи, какие-то идеи для рассказов и порой рисую в нём. Правда рисовать я почти не умею, но мне нравится делать простые наброски чего-либо, например, сцены из мультфильмов, стихотворений известных писателей или своих. Василиса говорила, что люди на моих рисунках смахивают на египтян из египетских фресок — столь похожий стиль рисования профиля лица и туловища, смотрящего на зрителя. Слова сестры о моём творчестве всегда заставляли меня стеснительно улыбаться и краснеть. Она смущала меня и похвалой, и критикой.       Сидя один за последней партой у стены, я надумал что-нибудь написать; вдохновение навеяло ни с того ни с сего, поэтому пришлось встать и взять из портфеля блокнот, а из пенала ручку. Но что бы сейчас сочинить? Думать над этим вопросом пришлось минуты две, пока в голове копошились сотни идей. Ни одну из них не возьмёшь и не запишешь на странице, пока не перестанешь метаться туда-сюда и сомневаться в красоте какой-то идеи. Долго ли, коротко ли, а всё-таки прискакала и оттеснила все прочие сюжеты сценка с маленьким котёнком, который сидит на подоконнике тёплого деревянного дома и смотрит на заснеженную улицу за окном. Возможно, сюжет пришёл в голову из-за того, что я перед первым уроком скучающе смотрел на далёкую луну.       И вот шариковая ручка записала первые строчки:

«Сидит котёнок у окошка

Глядит в холодное окно.

И там поле видит крошка»

      «Вокруг поле видит крошка»… Что написать дальше? Со словом «окно» рифмуется вообще немало слов: одно, оно, полотно, давно, всё равно. Но «давно» как будто может подойти.       — «Котёнок у окошка… — пробурчал себе под нос пришедшие строчки. — И там поле видит крошка… — хм… — Глядит в холодное окно… Вьюга гуляет там… давно.»       На первый взгляд конец четверостишия хороший, но потом «давно» с остальной строкой были зачёркнуты и забыты. Может, полотно поможет? И тут у меня щелкнуло:       — «Глядит в холодное окно… Большое снежное полотно» — вот!       Я было написал продолжение, как вдруг левее меня раздался девичий голос:       — Извини, не отвлекаю?       Я повернул голову так, словно мне было страшно смотреть в сторону. Действительно, меня охватила тревога от высоты голоса, от того, что ко мне подошла девчонка. Может, она проспорила и поэтому пришла? Взгляд пал на туфельки, а потом стал подниматься к лицу, бегло осматривая тёмную юбку и белую рубашку. Ко мне подошла девочка, которая сидела перед учительским столом и лишь пару раз отходила от Лилии Павловны, обычно к окошку или подружкам, когда те звали одноклассницу. Она была с двумя аккуратными светленькими косичками и пышными бантами на голове. Меня тронули её черты здорового лица: аккуратный, чуть задранный вверх носик, тонкие розовые губы с выраженной ямочкой над ними и зелёными, как изумруд, глазами.       Я посмотрел ей в глаза, но чувствовал себя по-прежнему неловко перед ней, боялся показаться смешным. Хоть меня и любили в прошлой школе и у меня было много друзей, но мне было совершенно непонятно, как много ребят захотят со мной дружить здесь. Словно я спускался по длинной лестнице с кучей игрушек в руках, а потом кубарем упал с неё вниз и стал всё собирать и подниматься заново. Хотя, глядя на эту девочку, она будто сама была не уверена: захочу ли я с ней разговаривать или прогоню.       — Привет, — просипел я, а потом прокашлялся и повторил.       Когда я вырвал из себя приветствие, стеснительность у светловолосой будто ветром сдуло, и в голосе раздался озорной тон.       — Что ты делаешь? — она наклонилась и направила глаза к открытому блокноту.       — Ничего. Бездельничаю, — не понравилось мне, что она без спросу туда взглянула, и закрыл строчки рукой, отложив ручку.       — Ой, да что ты скрываешь? Ну дай посмотреть, интересно же, — вдруг она взяла в руки и начала листать первые страницы. — Ты прям не отрываешься от этой тетрадки. Рисуешь?       Встав, я подошёл к ней вплотную и вырвал из рук блокнот.       — Сначала спроси разрешение, а потом бери, — издал недовольную интонацию.       — Эва как? А что это ты раскомандовался?       — Я не раскомандовался, а призываю быть вежливее! И ничего я не рисую — я пишу.       — Пишешь? — она подняла одну бровь и скрестила руки на груди. — Что?       — Стихи. Что же ещё?       — Ой. Правда? — взглянув на неё, я заметил, как она взяла себя за одну косу и замешкалась. — Прости, я не знала. У меня папа тоже пишет. Когда он сидит и думает, ему нельзя мешать, а то потом сорвёшь работу, и он будет вздыхать и грустить.       Любопытно. Дочка писателя? Такой деталью девица заинтересовала меня, и мне захотелось с ней познакомиться. Может быть, я даже с ней подружусь?       — А как тебя зовут?       — Катя. А тебя?       — Эдуард, то есть, Эдик.       — Необычное имя, Эдуард. Ты ведь новенький, сегодня первый день учишься? Мама говорила, что у нас в классе новый мальчик будет.       — Ты что, дочка Лилии Павловны?       Катя важно кивнула и промычала, положив руки на талию. Моё лицо нечаянно нахмурилось от её гордо задранного подбородка. Прошла минута молчания, а затем девочка вымолвила.       — А чем ты ещё увлекаешься?       — Кроме того, что я пишу? Ну, книжки читать люблю всякие, например.       — Ой, зануда! — Катя вставила своё слово против моего, нахмурила брови и надулась.       — Почему зануда-то? У тебя же папа стихи пишет. Ты должна много книг читать.       — И что? Я читаю-читаю, но и то, когда заставляют. Скучно всё это. Мама когда уходит по своим делам, я только выдыхаю, ведь можно с куклами поиграть. Лучше мультики смотреть, чем эту скукотищу читать.       — Странно…       В голове возникла несостыковка. Казалось бы, девчонка, у которой отец занимается письмом, должна не отлипать от литературы и часто посещать школьную библиотеку.       Катя фыркнула, будто мой комментарий задел её, но в зелёных глазах блеснула тёплая искорка — интерес, смешанный с любопытством, будто ей захотелось выдавить из меня причину моего непонимания. Она отступила на шаг и сложила руки за спиной, чуть наклонив голову набок. Опять начинаю казаться занудой? Я почувствовал, как во мне растекается неловкость от её настырного взгляда. Хотелось усмирить это чувство, но слова застревали в горле. Катя же вдруг смягчилась и тихо сказала:       — Ладно, не дуйся. Я просто… не понимаю, как можно любить книги. Они же скучные. Там всё как будто неправда. Мама говорит: «Читай, Катя, это важно», а я читаю и чувствую, что засыпаю.       — «Ничего я не дулся», — возразил у себя в мыслях, но вымолвил другое.       — Не все книги скучные, — осторожно заметил я. — Есть такие, которые ты читаешь, и поначалу нудно, но потом ты сама не понимаешь, что интрига тебя куда-то уносит… знаешь, словно ты всё время сидела в башне, и тут тебе далась возможность выйти на волю. Как в сказке… — мои глаза обратились к потолку, я замечтал. — Ты шагаешь по траве босой ногой, немного щекотно, но в то же время приятно. Вдыхаешь аромат цветов, аромат полей…       Она задумалась. Щёки её порозовели.       — А какие такие сказки? — спросила она почти шёпотом, подойдя ко мне ближе.       — Ну… — я почесал затылок. — Есенин — «Пороша», например. У него всё как будто живое. Или Пушкин. «Сказка о царе Салтане» читала?       Катя вскинулась и сразу сделала дерзкое лицо:       — Конечно читала! Мне ещё папа её читал! — но потом она опустила взгляд и, тихонько перебирая пальцами бант на косичке, призналась. — Я её потом ещё три раза сама перечитывала. Только никому не говори! А то подумают, что я совсем маленькая.       — Да почему маленькая? — искренне удивился я. — Это же здорово, когда что-то нравится.       — Здорово? — она приподняла бровь. — Так говоришь, будто ничего в этом странного нет. Все — и девочки, и мальчики — у нас в классе говорят, что читать — «для ботаников».       — Значит, они просто не нашли своих книг, — сказал я, сам удивившись, что говорю так уверенно. — Ты бы видела, какие бывают истории… там, например, маленькая девочка может стать героиней. Или, например, принцесса, которая спасает кого-то, а не ждёт, пока спасут её.       Катя вскинула голову. Она будто не ожидала услышать такие слова.       — Принцесса… которая сама спасает? — переспросила она, и голос её прозвучал совсем иначе — мягко, почти мечтательно.       Я кивнул.       Она на секунду замолчала, а потом, будто не выдержав, выпалила:       — А покажешь мне? Ну то, что ты написал?       Я насторожился. Блокнот всё ещё был прижат к груди. Показать? Кому-нибудь из класса я бы ни за что его не дал. Что-то мне подсказывало: Катя может разболтать мой маленький секрет — ей станет смешно, и она разнесёт по всему классу, какой поэтишка нашёлся у них. Но она… она не смеялась тогда, когда узнала, что я пишу. И, кажется, даже немного восхитилась этим…       Ещё немного покумекав в мыслях с самим собой, я всё-таки решился.       — Я… могу, — выдохнул я наконец. — Только не смейся.       — Не буду! — заверила она так серьёзно, словно давала клятву.       Я медленно разжал пальцы, открыл страницу со свежеиспеченным стишком и повернул блокнот к ней. Она придвинулась ближе, наклонилась, её косички чуть качнулись и коснулись моего плеча. От этого я весь затвердел, как статуя.       Катя прочитала строчки, моргнула… ещё раз перечитала, а потом перелистнула страницу. Девочка посмотрела на меня так, будто увидела родственника за долгое время разлуки.       — Красиво, — тихо сказала она. — Правда красиво. Такой… котёнок у окошка. Вернувшийся в родное гнездо соловей, — речь шла о предыдущем стихотворении. — Я прям представила лес при утренней заре.       Я опустил от внутреннего смущения взгляд. Но это была немного отличная реакция на похвалу от той, которая во мне протекала, когда меня хвалила Василиса или тётя Анфиса. Как будто внутри что-то тёплое зажглось… И странно, что это сказала девочка, которая минут пять назад ворвалась ко мне без спросу и взяла блокнот.       — Спасибо, — выдавил я, до сих пор не понимая: что же это за ощущение?       Катя вдруг хитро улыбнулась, вернув мне блокнот:       — Знаешь… — она указала на меня пальцем, — а ты интересный малый. Да-да.       Меня пошатнуло от внезапного кокетства Кати. Она вправду так считает или просто что-то затеяла?       — Это… хорошо? — спросил я.       — Так, — она кивнула. — Очень даже.       Мы оба замолчали. Я бы слышал беспрестанный звон в ушах, если бы не шум вокруг нас, который с каждой секундой навевал всё больше-больше. Катя всё ещё стояла рядом — совсем близко. И вдруг, переминаясь с ноги на ногу, словно решаясь, она сказала:       — Эдик… а давай… дружить?       «Дружить», — это слово заставило уголки рта приподняться, ведь здесь я их услышал впервые, так ещё мне предложила девочка. Вася и компания дружбу не предлагали, лишь перед первым уроком познакомились со мной и больше не подходили. Вспомнив, что я не дал ответа, мой голос приятно отчеканил:       — Давай…       — Екатерина, подойди, — вдруг позвала Катю Лилия Павловна.       — Ой, надо подойти. Ладно, Эдик, позже поговорим. Пакуль! — и одноклассница помахала рукой.       Что за слово такое? Я неуверенно повторил его, сомневаясь, действительно им Катя со мной попрощалась.       Я решил записать это словцо, чтобы потом не забыть, вот только не знал: правильно с «о» или, как звучит, с «а», и записал оба варианта. Спрошу потом у тёти Фисы или Василисы — она должна сегодня приехать. Остальные пятнадцать минут я уделил неоконченному стихотворению.

***

      Сегодня было пять уроков, и занятия у нашего класса кончились. На улице уже красовалось чистое голубое небо, очень редко пролетали облачные лоскуты. Солнце нависало где-то над крышей школы, поэтому можно было лишь увидеть как втыкались в землю её бесконечные лучи.       Как и говорила моя няня, я остался на продлёнке, на которой каждый делал что-то своё. Многие оставили свои парты свободными, уйдя домой, но из знакомых лиц все были на месте. Катя напротив учителя делала домашнюю работу, иногда прося помощи в задании. Лилия Павловна то и делала, что за дочкины ошибки легонько стучала малую макушку карандашом. Вася и компания сидели за одной партой и играли в шахматы; друг против друга играли Мирон и Васька. Игорь не был увлечён их партией, и в один момент убёг к какому-то мальчику с короткими каштановыми волосами в тёплой кофте на молнии. На вид борзый, но с ним Игорёк, кажется, вёл себя смелее и веселее. Часто на него, недовольно поджимая губы, зыркал Мирон — видимо, ему не нравилось, что бурятик общался с этим шатеном. Я же в свою очередь наблюдал и старался не привлекать к себе внимания. Если захочет кто-то поговорить, пусть сами подходят. Но, похоже, что этот день так и хотел занять меня разговорами с одноклассниками, ибо скоро меня позвал знакомый голос Васьки:       — Эдик, айда к нам!       — Вспомнили, — улыбчиво пробурчал себе под нос и прошагал к ребятам.       Я присоединился к ним, присев рядом с Мироном.       — Ну? — протянул с любопытством я. — Зачем позвали?       — Помнишь, мы говорили, что мы в шахматный кружок ходим? — произнёс блондин.       — Угу. Помню. А что?       — Да вот, я Мирошу обыграл, — ворчун, фыркнув, скрестил руки. — Подумал теперь: можно же с тобой сыграть.       — Любопытно. В шахматы я не то чтобы профессионал, — я поправил волнистую чёлку. — А почему я, а не Игорь?       — А смысл с ним играть? Он в шахматы не любит, и всегда найдёт повод с нами не играть, если мы доску выложим. Вон, сейчас опять к Ромке пошёл.       Так того мальчика Ромой зовут… Тут мне стало интересно, что это за паренёк такой, раз к нему уходит от лучших друзей бурятёнок.       — Рома этот… его друг?       — Ага, друг. Наверное даже лучший, — пробурчал русоволосый — в его голосе скрежетала некая ревность. — Вместе дурачатся, бесятся — с Пятифановым он не такой как с нами. Вечно, когда они вдвоём, Рома придумает очередную глупость: то в кабинеты пойдут стучаться, а потом убегать, то в «Сифу» станут сотый раз играть, — хмурый сморщился. — Помню, как меня заставили играть. Взяли тогда самую вонючую тряпку, которой уборщица, наверное, туалеты подмывала. А потом Рома как кинет мне в лицо, и давай хохотать. Все тогда смеялись, а она так воняла. Фу!       Вася немного хихикнул:       — Я помню как Мирон за ним потом всю перемену бегал, заставил по партам прыгать, пока Лилия Павловна не пришла.       Улыбнувшись, я фыркнул и отвёл взгляд. Но хмурому это не очень понравилось, и он выкрикнул, широко двигая губами и показывая зубы:       — Не смешно, Вась, Эдик! Я тогда, — он сделал паузу и повеял рукой, обдавая лицо воздухом, пошмыгал носом, — этот запах из себя выветрить не мог два дня. Целых два дня его чувствовал. Меня чуть не стошнило, когда она попала на губы.       — Ой, всё-всё, — отмахнувшись с ухмылкой отчеканил я, не желая это слышать. — Хватит. Я сюда не для этого пришёл. Ставьте фигуры по местам. Я за белых.       Светловолосый, судя по уклону головы назад и удивлённому взгляду, не ожидал такого, но что-то говорить против не стал, а лишь произнёс:       — Ну… как скажешь, — когда две рати деревянных фигурок с приятной зелёной подошвой снизу встали друг против друга, Вася меня серьёзно предупредил. — Но учти, я с тобой сюсюкаться не буду. Буду играть, как с Мироном. Вы попляшете передо мной за наглость, сир Эдуардо.       — Увидим, Василий Световлас — холодно взглянув, так же ответил светловолосому, заставив себя видеть в нём лишь соперника.       Но несмотря на своё спокойствие, внутри я боялся проиграть, пожалеть за бесцеремонное решение выбрать белую сторону. Как бы то ни было, война началась. Первым же делом придвинул пешку с E2 на E4 — ход простой, правильный, без лишних выкрутасов. Хотелось начать уверенно, будто я точно знаю, что делаю. Василий, не торопясь, ответил своей на C5. Мирон, десница Васильевская, одобрительно хмыкнул, и от этого внутри неприятно кольнуло: значит, игра действительно будет серьёзной.       Я вывел коня на F3, контролируя центр, стараясь не выдать волнения. Пальцы, правда, слегка дрожали — доска вдруг стала слишком тесной, а взгляды слишком внимательными. Светловолосый спокойно развивал фигуры, будто играл не со мной, а сам с собой. Его уверенность, выделявшаяся из его наивного и мягкого образа, раздражала: «Как ты можешь быть таким неестественным?».       На пятом ходу я сдвинул короля с ладьёй — вроде, рокировка. «Безопасность прежде всего» — напомнил себе, хотя внутри всё равно шевельнулась тревога, что я упускаю что-то очевидное. Вася тут же выдвинул пешку В6, укрепляя позицию. Хороший, крепкий ход, заставил мою корону поёжиться.       Партия шла ровно. Я разменял офицера на коня, получив небольшое преимущество в центре, и впервые почувствовал, как сердце бьётся быстрее — я не проигрываю, я держусь. Более того, на мгновение мне показалось, что я веду. Василий нахмурился, подперев щёку рукой, и это придало мне сил.       — «Вот, думаешь, — внутренне презрел я. — Значит, я всё делаю правильно.»       Но затем он нашёл ход ладьёй, врываясь по полуоткрытой линии. Я замер. В голове вспыхнуло сразу несколько вариантов, и ни один не казался надёжным. Проиграть сейчас — перед соперниками и всеми, кто рядом — было бы невыносимо. Явно эти двое потом будут гордиться, что новенького, который не часто в шахматы играет, выиграли. Я закусил губу и, сделав глубокий вдох, аккуратно защитился королевой — бездумный ход. Сейчас я ругал себя за осторожность, но больше ненавидел мысль о поражении. Мирон тихонько шептал Василию на ухо, на что тот отводил взгляд, думая: хорошее предложение аль нет?       Когда на доске оставалось меньше дюжины фигур, и по полю обеспокоенно забродили короли, я сумел провести пешку почти до последней горизонтали, но потерял ладью. Рискованно, но красиво, эта башня пожертвовала собой, наверняка вызвав слёзы благодарности у пешки и скорби у наблюдавших со стороны. Вася замер, потом медленно кивнул, признавая идею. В тот момент вся моя нервозность сменилась холодной решимостью: я обязан довести это до конца.       Через несколько ходов пешка стала королевой. Василий Световлас не успел сорвать мой якорь спасения. Мирон насторожился, но когда уж было хотел что-то вымолвить, король поднял руку перед его лицом, чуть не сшиб:       — Не мешай, прошу. Не мешай.       Световлас ещё пару минут смотрел на позицию. Мне казалась обстановка на поле таковым, что, как бы не вертелся мой соперник, он рано или поздно потеряет своих последних воинов, а потом будет беспрестанно бегать по полю туда-сюда, пока мои фигуры не зажмут его в мате.       Вдруг Вася откинулся назад и вздохнул:       — Ладно… сдаюсь.       Я не сразу поверил. Только когда он опрокинул короля на бок, я позволил себе сдержанно выдохнуть. Внутри всё ещё дрожало, но теперь это была приятная дрожь. Я выиграл — и не просто партию, а право доказать, что я здесь не случайно. Новенький уделал шахматную компанию. Новенький заявил о себе в первом деле.       — Хорошо ты эндшпиль в свою сторону перевернул, — изумлённо сказал Васька.       — Чего, чего? — спросил я.       — Конец игры, то есть, — и тут в его лице раскатилась улыбка, даже Мирон уважительно раскрестил руки и медленно закивал. — Эдик, ты хорошо играешь, хоть и аккуратничаешь.       — Правда?       — Не то слово, — подметил Мирон. — По взгляду не поймёшь, что ты взволнован, но ходы тебя выдавали. Ты смышлёный, — это мальчик сказал с наигранным смешком, словно он пытался растянуть уголки моего рта.       Я не знал: он с искренностью сказал или с насмешкой обидевшегося от проигрыша мальчика; в любом случае, я поблагодарил обоих за похвалу, чувствуя, как изнутри, подобно напуганной птице в клетке, бились сердце и нескончаемое ликование.       Затем мы с ребятами затеяли разговор. К нам позже присоединился Игорь, которому Мирон с Васькой все уши прожужжали, как я обыграл их двоих. Вообще, я играл против Васи — Мирон всю игру стоял в сторонке, — но за такое преувеличение хотелось сказать им двоим «спасибо», ведь это подбодрило меня ещё сильнее.       — Да ладно! — изумился Игорь, раскосые глаза стали по пять копеек. — Эдик, ты что, тоже шахматами занимаешься?       — Нет, — замахал я открытыми ладонями, — куда там? Просто много с дедушкой и c папой играл.       — А они шахматисты?       — Ну, играть они любили. Особенно их любил дедушка, по папиным рассказам. Просто он умер…       И тут бурятик — то ли от неполного понимания русского языка, то ли от того, что у него узок ещё и лоб, — решил задать глупый уточняющий вопрос:       — Кто? Дедушка?       Моё сердце похолодело, и я чаще заморгал и тяжело втянул воздух. Тут вмешался раздражённый Мирон:       — Игорь, ты дурак? Если Эдик говорит, что, по папкиным рассказам, дед любил играть, то кого он имеет ввиду?       — Ладно, хватит, — сказал я. — Дед Саша умер ещё когда мне шесть было. Плохо его помню, — я знал, что вру.       — Мои соболезнования, — сказал Васька, почувствовав себя как-то неловко.       — Спасибо, но это было необязательно, — вежливо вымолвил из себя. — Хотел сказать, что именно с ним у меня была первая партия. Потом я с папой временами играл. Он умный и — я замялся, пытаясь вспомнить слово, — юридически продвинутый, вот! В суде работает.       Вася и Игорь приподняли брови, Мирон, отведя глаза, почесал затылок. Кто-то неподалёку присвистнул, поманив наши взгляды к звуку. Это был Ромка, который грел уши под наш разговор. Увидев мой взгляд, парень тут же отвернулся, продолжая ловить яйца в игре про Волка.       — А мама? — спросил Василий.       — Мама? Ну… она с книгами работает: сочиняет рассказы, стихи, ну и чужие работы редактирует.       — А-а-а, — протянул улыбчиво Мирон. — Так вот оно что.       — Теперь ясно, почему ты писать любишь, — повторил светленький физиономию друга.       — Погодите-погодите. А откуда вы знаете? — я точно помню, что говорил им, что я люблю играть в настольный хоккей, что нынче пылится где-то дома.       — А нам Смирнова рассказала про твои настоящие увлечения, — сказал Вася, как тут же на нас взглянула Катя, которую тут же окликнула сидящая напротив Лилия Павловна, сказав не отвлекаться. А потом мальчик потянулся ко мне, прошептав. — Она у нас та ещё болтушка и сплетница.       — Змея — одним словом, — процедил хмурый, в его словах так и слышалась искренняя неприязнь. — Если бы я знал, каким словом можно описать человека, который пользуется своим положением и заставляет других делать всё, что сам скажет, я бы взял листочек, написал это слово и приклеил бы ей на стул, спину — куда угодно.       — Мир, ну перестань… У них с Кате личные счёты, — отмахнулся Вася. Он не хотел забивать мою голову конфликтом между старостой и его другом. — Но, это самое, я хотел не это сказать. Эдик, зачем же ты нас обманул, про хоккей-то?       — Я, Вася, — мой указательный палец, глядя в потолок, поплыл в Васькину сторону, — новым друзьям и знакомым врать никогда не стану. А про стихи я просто умолчал. У меня правда есть хоккей настольный, мы в него с сестрой по выходным любим играть. У нас, так скажем, традиция. Особенно часто мы играли в него в городе, когда Василисе ещё восемнадцати не было, и она не закончила школу.       — Интересно, — проговорил Васька.       — Эдик, — спросил Игорь, — а прочтёшь нам что-нибудь из своего?       Тут меня как током ударило, к горлу поступил ком, и мне было тяжело вымолвить хоть что-то.       — Думаю, не стоит. Я же не Пушкин, чтобы прекрасивые стихи писать.       — Действительно, интересно же, — сказал светловолосый Вася. — Да будет, Эдик, ну прочти. Милости просим!       Я огляделся и понял, что сейчас на меня уставились все глаза этого полупустого класса, в том числе и Лилии Павловны. Даже портреты писателей, казалось, сверлили меня своими взглядами, явно мысля: «Достоин ли будет мальчик висеть в будущем с нами по соседству?». Мне пришлось признать: другого выхода у меня нет, а значит…       — Значит, стишка моего вкусить хотите? Будет вам стишок.       И тут же одноклассники лицезрели, как новый ученик отчеканил шаги к своей парте и взял свой блокнот. Вдруг я почувствовал, как у меня стало спирать дыхание. Я потянулся ещё и к рюкзаку за ингалятором, который нашёл и использовал, прогнав душащую меня змею. Вернувшись к компании, стоя стал листать его страницы, я тщательно выискивал достойное публики произведение. «О матери» — стихотворение, что я написал ещё в марте; именно его я решил прочесть всем своим слушателям. Тут богатое воображение представило, что я вправду стою на сцене, передо мной сотня пар ушей, и все до единого желают опробовать мой творческий пирог. Молоденький поэт расправил плечи, прокашлялся, и начал зачитывать:

Стихотворенье «О матери»

Более всех люблю я на свете -

Мамочкой я своей дорожу!

С нею и сердце, душа разогреты;

От зла я её всегда огражу!

Если ночью страшно стало -

Она приходила, гоняла испуг;

После и в лоб меня целовала,

Чтоб не настиг коварный недуг.

Если она вдруг слёзы прольёт -

Я тут же приду и её обниму.

Сыночек её премило вздохнёт:

«Мама, я здесь! Тебя я люблю!»

К маме любовь моя бесконечна;

У ней я один любименький зайчик.

Будет любить меня она вечно.

«Себя береги, родненький мальчик!»

      Кончив, я выдохнул и закрыл глаза, совсем позабыл, что это было прочитано одноклассникам вокруг меня. Когда веки поднялись, глаза узрели изумительные улыбки, внимающие взгляды и перешёптывающихся ребят, заинтересованно обсуждавших, скорее всего, меня. Вася, Игорь и Мирон смотрели на меня с поражёнными лицами, Роман отвлёкся от приставки, Катя сидела с приоткрытым ртом, одновременно улыбаясь; даже Лилия Павловна, поправив очки, со вздымающимися бровями взглянула на меня совсем иначе.       Наступила короткая тишина, нарушаемая редким шумом под окном, в коридоре. Потом же я был пожалован искренним аплодированием от многих ребят, в том числе от учителя.       — Красиво, Эдик! — заулыбался Василий, его похвалу вторили Мирон с Игорьком.       — Шикарные стихи пишешь, — зааплодировал бурятик.       — Браво, Кронов, — раздался Катин возглас, — браво! — именно её слова заставили меня просиять своей улыбкой.       — Красивые стихи, Кронов, — немного посмеялась Лилия Павловна, — молодец! Ни разу не учила молодых писателей. Обязательно пятёрку на литературное чтение поставлю! Покажешь, стихотворение своё, пожалуйста? — я зыркнул по сторонам, немного испугавшись просьбы.       Когда же подошёл к учителю и передал в её руки блокнот, мои руки вдруг затряслись. Что такое? Раньше со мной такого не было. Не было, потому как впервые мои стихи были прочитаны не одному-паре человек, а целому классу. Екатерина заворожённо смотрела на меня, пока Лилия Павловна сама читала мой стих. Я улыбнулся, поправив причёску, и, кажется, слегка покраснел: понял это по нагретым ушам. В итоге учительница посмотрела на меня и с похвальной улыбкой отчеканила:       — Ну-с, Эдуард, и по русскому языку пятёрку поставить придётся: пунктуация не хуже, чем у одиннадцатиклассника.       — Ой, Лилия Павловна, не стоит, — взволнованно произнёс мой голос. — Не надо ничего ставить.       — Не льсти себе. По глазам вижу, что хочешь хороших оценок. Порадовал ты меня, миленький, — прозвучало это так, словно она разговаривала со мной, как с родственником.       И всё-таки две пятёрки у моей фамилии, как и в дневнике, стояли.

***

      Часа в три или четыре меня ожидал момент, от которого утром были пролиты мои слёзы. Многих — Игоря, Васю, того Ромку и ещё шестерых — уже забрали домой, и класс заметно опустел. Лилия Павловна куда-то ушла, и в кабинете были лишь мы с Катей, ожидая момента, когда и нам пора будет возвращаться в тёплые дома. Я подсел к однокласснице. Мы какое-то время общались, а потом решили заняться оставшимися уроками. Стали делать домашнее задание по математике. Задачки решались своим ходом, где-то Катя говорила правильно, а где-то ошибалась; бывало и такое, что она говорит одно, но пишет совершенно иное, и в эти моменты я частенько подтрунивал над ней, что порой её раздражало. Да, бывало и такое, что я её опережал или поправлял. Осталась только задача 581 про платье и ткань.       — Тут простенько, — уверенно произнесла Катя, но потом застопорилась: такое количество заданий явно могло её измотать. — Значит… тридцать два — детских платьев, шестнадцать — взрослых… На одно детское уходит два метра ткани, а на взрослое неизвестно — надо найти… Расход одинаковый… — она провела пальцем по строчкам. — Тридцать два, шестнадцать… Всего должно быть… тридцать два на два, — девочка стала высчитывать всё в голове, совсем забыв про черновик перед ней, на лбу у неё появилась тонкая морщинка сосредоточенности.       — Подожди, — сказал я, перебивая её бормотание, — не ломай голову.       Черновик прошуршал, когда я потянул его к себе. Я щёлкнул ручкой, а потом выписал два числа в столбик. Подруга посмотрела на меня с приподнятой бровью, словно думала, что решают в столбик только дурачки. Даже если она права, мой шаг сделал меня ближе к ответу. Я получил нужное мне число, а потом проговорил:       — Общий расход — шестьдесят четыре. Это значит следующее: чтобы найти расход ткани на одно взрослое платье, надо поделить шестьдесят четыре на шестнадцать… Ёлки-палки. Надо было — такие числа взять.       Не размыкая губ, я сосредоточился на делении, придя к ответу задачи. Переписав всё дело в чистовик, мы решили закончить с уроками, совсем не заметив, как за окном зимние сумерки обращались в одно серо-чёрное полотенце. В классе пахло мелом, цветами Лилии Павловны и относительно чистым паркетом. Я посмотрел на Катю, на её тщательно записанные задачки.       — Круто ты сегодня выступил, — вдруг прокомментировала она с милой улыбкой. — Я до сих пор поражаюсь тобой. Это ж надо — в первый же день так о себе заявить.       — Не надо, Кать, — отказывался я от слова «заявить», — я просто прочёл свой стих — вот и всё.       — Эва как? И часто ты свои стихи так читаешь?       — Если честно, то я никогда в жизни так не делал.       И тут одноклассница удивлённо подняла брови и выпучила глаза так, словно увидела животное, стоящее на задних лапах.       — И ты это называешь «просто прочёл стих»? Эдуард, как можно быть небрежным к такому? Да ты прочитал первый раз в своей жизни своё стихотворение, ещё и в незнакомом окружении. Если бы ты так до продлёнки зачитал, тебе бы весь класс аплодировал, а шушукаться стали бы только о тебе. Да-да-да. С таким уникальным творчеством можно столько друзей найти, стать известным лицом не только в классе, но в целой школе. Да что в школе — во всём посёлке!       — Даже так? — помыслив, мне стала желаема такая идея.       — Конечно! — воскликнула Катя, а потом решила ввести меня в курс дела. — У нас ведь здесь, кроме моего папы, больше нет людей с хобби писательства. И то, его здесь, к сожалению, так не обсуждают, — одноклассница вздохнула, поджав губы. Потом она посмотрела на меня и наклонила голову в противную мне сторону. — Знаешь, ты прям, как Морозова Полина, подружка моя. Она ведь наша «Первая скрипка», единственная, кто играет и ходит на занятие к Аркадию Валерьевичу, учителю музыки. Вот и ты — единственный мальчик на всё наше маленькое селение со склонностью к поэзии, — девочка развернула стул в мою сторону. — А ещё ты очень смелый — не трус, раз пошёл на такой шаг.       — Спасибо, — хмыкнул я, внутренне улыбнувшись от комплимента.       И тут в кабинет зашла Лилия Павловна, а вместе с ней и румяная тётя Анфиса, на которой блестели маленькие крупинки снега.       — Кронов, — улыбнувшись позвала меня учительница, — за тобой пришли.       Я заблестел, подобно снежку на тётином пальто. Словно сорвавшись с цепи, вскочил и бросился обнимать няню.       — Тёть Фис! — уткнувшись в её одежду, обрадовался я. — Я так скучал.       Девушка издала коротенький смешок, когда легонько попятилась, и обняла меня в ответ.       — Что же? — раздался её нежный голос. — Тебе так было скучно?       — Не-а, — покачал своей головой, — вовсе нет. Я уже успел найти друзей, тёть Фис. Даже стишок ребятам прочитал.       — Правду говорит, — улыбнулась Лилия Павловна. — Я, Анфис, чего угодно ожидала, но только не того, что недавно пришедший ученик станет читать свои стихи. Так порадовал меня, как муж когда-то своим любовным признанием.       — Да, кстати: как ныне Пётр Евгеньевич? — спросила тётя.       — Петя-то? Здоров как бык! — Лилия Павловна сжала кулак, показывая крепость супруга. — Ты мне напомнила одну историю с Петей, Фисонька. Я тебе расскажу. Катенька, — позвала женщина дочку, — собирай учебники — домой пора.       Катя сиюминутно набила портфель недостающими принадлежностями и пошла к маме. Я вторил ей, задвинув ещё наши стулья. Затем мы вышли со старшими из кабинета, который Лилия Павловна закрыла, и спустились на первый этаж. Я и Катя оделись. На улицу девочка носила белую шапку с помпоном, бледно-красный пуховичок и сапоги на пол голени.       Покинув школу, мы вчетвером вышли на открытый холод. Настоящая зимняя сказка! Воздух был схож с утренним — освежающим и приятно колким, — ветерок вяло подгонял снегопад, в этой стылой чистоте витали, не спеша, крупные снежинки. Они были так велики, что, падая на рукав, не таяли сразу, а лежали, являя взгляду дивную вязь — то звёздочку с лучиками-папоротничками, то идеальную шестигранную пластинку, усыпанную ледяными самоцветами.       Но больше всего поражали деревья. Они стояли вдоль дороги, как заколдованные великаны, засыпанные сном и снегом. Каждая ветвь, каждый сучок был укутан пушистым, нетронутым слоем. Снег ложился так щедро, что голые деревья склонялись в белых, тяжёлых фатах, а ели раскидывали мохнатые лапы-ступени, создавая волшебные лестницы. Фонарь у школьной калитки бросал на эту белизну тёплый кружок света, и в нём снежинки танцевали свой немой, бесконечный бал, превращаясь в золотую пыль.       — …представь, Анфис, — доносился до меня голос Лилии Павловны, — он эту гусыню, которая на пруд позарилась, прямо на лету, за хвост! Петя-то! Рука у него, знаешь, железная!       Я совсем не слышал разговор тёти Анфисы и Лилии Павловны. Слова уплывали от ушей куда-то вдаль, теряясь в величественной тишине тайги. Выйдя к жилым домам, мой взгляд был прикован к заснеженным избушкам, чьи окна-очи сверкали светом ламп, а дымоходы испускали дым, стремящийся куда-то вместе с ветерком. И когда особенно крупная снежинка находила свою погибель на этой снежной кружевной громаде, казалось, слышен едва уловимый звон — будто хрустальная слеза касается хрустальной же короны. Я замер, забыв про холод, про дорогу домой, про Катю и болтовню взрослых. Здесь и сейчас творилось нечто большее, чем просто погода. Это было таинство. Зима, будто устав от свирепости, взяла кисть из самого мягкого пуха и начала выписывать последнюю, самую изысканную картину перед тем, как отступить. В этом не было печали — только торжественная и всепоглощающая красота, от которой замирало сердце.       — Ладно, Анфиса, — сказала Лилия Павловна, — разминуться пора.       — Точно, — вздохнула няня. — Спасибо за компанию, Лилия Павловна.       — И тебе, милая, и тебе.       Женщина и девушка обнялись на прощанье. И тут я услышал голос Кати:       — Пока, Эдуард! Увидимся завтра!       Я вздрогнул, словно очнувшись от сна, а затем разомкнул губы:       — Пока, Катя! До свидания, Лилия Павловна!       Девочка со своей мамой направились к дороге, ведущей наверх к двум многоэтажным домам, а мы с тётей воротились в лесок. Я послушно шагал рядом с Анфисой, но взгляд снова и снова возвращался к заснеженным кружевам на ветвях. И в момент, когда мы дошли до усадьбы, я понял: в этой зимней сказке не было сюжета, но была вся суть волшебства — тихая, чистая и бесконечно прекрасная.       А ещё я понял, что мне хочется вернуться в школу — свою новую и понравившуюся школу. Именно с такой мыслью я уснул, предвкушая завтра.