Зайчик: Тень зверей

      Всю ночь ветер скрёбся в окно когтями. Он бродил по полям и завывал голодным зверем. Бесконечная песнь вилась, словно верёвка, сплетённая из самых разных — тонких, вкрадчивых, насмешливых — голосов. Казалось, они кричат и смеются… и спорят о чём-то. Кто-то носился по снегу, отбрасывая длинные тени. Они то подходили к кровати, то отступали.       Дом жил своей жизнью — скрипучей жизнью старых зданий, которые помнят столько всего и будто пытаются рассказать. Одинокий дом глядел на лес, а чащоба смотрела в ответ своими глазищами-дуплами и шуршала, шумела, кивала…       Можно выйти и постоять у кромки леса, просто чтобы убедиться — там, за кривыми деревьями никого нет. Смутные, мотающиеся на ветру силуэты не причинят вреда. Это же игра света и тени… Просто такая игра. Я понимаю, что это лишь моё воображение, которое всё никак не может отстать от меня с самого отрочества. Но всё же…

***

      — Антон, отдал книгу, сейчас же! — приказала Мама, недовольная тем, что я всё никак не могу отлипнуть от чтения и доесть свой завтрак.       Понимая, что сопротивляться не стоит, я отдал книгу о похождениях Конана-варвара в мамины руки и взялся за ложку.       — Другое дело. А теперь — ешь, — она вздохнула. — С семи лет вбиваю в голову: не читать за столом, вредно. А он…       Раздался скрип со второго этажа. Спустился и вошёл в кухню папа.       — Опять за своё Антон? — спросил, скрестив руки, отец, услышавший мамино недовольство. Его тон был спокойным, нестрогим. — Пойми, тебе мама дело говорит. Уже шестнадцатилетний лось, а лезешь на те же грабли. Ну, не дело, — папа сменил тему, осмотрелся. — Кстати, кто-нибудь ключи от машины видел? Вроде в прихожей оставлял.       — Угу, — промычала мама, — вроде… Вроде оставлял, а вроде нет. Вроде взрослый мужчина, отец двоих детей, а вроде…       — Перестань, пожалуйста, Карина. Дай мне спокойно собраться.       — В корзине твои ключи, возле телефона.       — Огромное тебе человеческое спасибо, — папа ушёл с недовольным лицом в прихожую и принялся одеваться, собираясь вновь куда-то уезжать.       Я зачерпнул ложкой очередную порцию манной каши, которая уже остыла и есть её стало ещё неприятнее. Никогда не понимал, как можно есть такую липкую, комковатую массу, приторную от сахара и с противной, склизкой плёнкой сверху. Мать в последнее время стала очень часто её готовить. Она, видимо, хочет, чтобы я научился есть эту гадость, но, боюсь, это мартышкин труд. Меня с малых лет от неё воротило, и я отдавал предпочтения рисовой каше. А вот Оля — наоборот, манку просто обожает.       Кстати, об Оле. Сестрёнка всё это время, не подавая ни звука, сидела напротив меня и, недавно кончив с кашей, с аппетитом уплетала овсяное печенье, поглядывая в окно. Я завидно посмотрел на её и зачерпнул ещё ложку, а потом мне тоже стало интересно посмотреть в окно.       Ничего особенного — кругом блестящее, снежное покрывало, сугробы, кроющие землю, и деревья, тянущие свои голые кроны к серовато-белому небу. «Простой таёжный пейзаж», — подумал я. Но когда мои глаза сфокусировались не в даль, а на стекло, всё в узорах, из-за которых мне приходилось напрягать и без того слабое зрение, первое, что я увидел, была пушистая лисица.       — Оль, гляди, лиса! — скорее хотел я поделиться с сестрой узором.       — Где? — спросила сестрёнка и стала искать на улице рыжую зверюшку.       — Да не на улице! На стекле! Смотри, вот нос. Вот… — мой палец уткнулся в часть узора, показывая место носа.       — Антон, — вдруг сказала мама, — сколько можно кашу мучать? Пару ложек осталось. Давай уже доедай!       — Д-да, мам… Я быстро, — промямлил мой тихий голос.       — Я не вижу ничего, — пыталась разглядеть в узоре лису Оля своими изумрудными глазами, — хотя… А, вот, увидела! Но, всё равно, не похоже.       — Похоже. Ты тщательнее присмотрись, видишь…       Указав пальцем на обычные завитки, я потерял из виду лисицу. Я подумал, что может просто не туда посмотрел, но… лисы нигде не было. Она исчезла…       — Да что мне твоя лиса. Вот у меня здесь сова, — сказала Оля, показав пальцем на узор, в котором я сразу же увидел хищную птицу на ветке.       Вдруг мама ткнула нас обоих в голову и сказала:       — Так, лисы-совы, быстрее освободите мне кухню. Оля, пойди посмотри мультики или порисуй. Не мешай брату.       Я, услышав, что мама прогоняет Оленьку, стал зачерпывать всю оставшуюся манку, не обращая внимания на то, что она уже леденила мои зубы, и сказал, проглотив:       — Мам, я всё. Мы уже уходим.       — Отлично, — сказала мама и наконец-то взяла мою пустую тарелку, — а теперь идите и не мешайте, пожалуйста.       Оля стояла у дверного косяка и в ожидании меня почти незаметно перебирала ногами; лишь шарканье тапочек о деревянный пол дало мне это понять. Я сделал пару шагов к выходу, прежде чем меня остановила мать:       — Антон, стой, — я посмотрел в её сторону. — Что нужно сказать?       — А, да. Спасибо, мам. Было вкусно…       — Угу. Это заметно, — эту фразу она пробормотала себе под нос, но я всё равно её услышал.       Несмотря на это, я направился с сестрой на второй этаж. Легко преодолев каждую ступень, Оля ожидала меня у двери, ведущей в её комнату. Я поспел за сестрёнкой, а затем мы вместе вошли в её спальню.       Вот и она, комната моей сестры — светлая и тёплая комната с бело-салатовыми обоями, точно с теми, что были у нас в квартире. Слева, прямо у входной двери, стоял Олин гардероб, на котором лежала коробка со старыми мамиными куклами. Левее от гардероба стоял небольшой шкафчик с плакатом «Чипа и Дейла» и Олиными карандашами в стеклянной банке. Ещё левее располагалась тумба, на которую сверху давил телевизор с видеоплеером на макушке. Я стоял напротив окна, из которого в комнату, как из проектора, проходили лучи света, прилипающие к стене за моей спиной и очерчивая мою рассеявшуюся тень. Посмотрев направо, я увидел аккуратно заправленную кровать. Несмотря на её внешний вид, она чувствовала себя очень плохо — кряхтящие и визжащие противным скрипом пружины всегда давали знать о том, что они достаточно намучились в этой суровой жизни. Сейчас эта постель могла выступать послом, ночью передающим в родительскую своими скрипами то, что принцесса вылезла из-под одеяла и покинула своё ложе. Над кроватью был навесной шкафчик, внутри которого были книжки с любимыми Олиными сказками. На самом шкафчике стоял горшок с фикусом, а также свинья-копилка. Оля собирает деньги на настоящего щенка, так как папа говорит, что содержать его будет дорого. Пока нужной суммы так и не набралось, но я уверен, что когда начну работать, то помогу сестрёнке накопить деньги. Сколько радости будет на её ангельском личике, когда на её руках окажется её маленькая собачка…       Последнее, на что я посмотрел, была старая швейная машинка под кроватью и всеми любимая неваляшка. Бессчётные Олины игрушки. Самая главная среди них — старый плюшевый медведь. Оля без него не засыпает. А когда спит, закрывается носиком в его мех.       Оля в предвкушении прошла мимо меня, качая руками туда-сюда. Один поворот кругом, и она уже смотрела ровно на меня, улыбаясь белоснежной улыбкой.       — Долго будешь завидовать моими владениями, Тош? — точно принцесса, с хвастовством спросила Оля.       Я не стал на это глупо обижаться, как раньше, а просто сказал:       — Действительно, у тебя большая комната. Но только мне незачем завидовать. Мне своих квадратных метров достаточно.       Оля непонимающе пожала плечами. Ей казалось странно, что я доволен размерами своей комнатушки, в которой большая часть пространства занимает мебель.       В любом случае нас это не особо волновало, ведь Оля, открыв дверцы тумбочки, стала искать кассету. Девочка бурчала себе что-то под нос, всё никак не могла найти нужную плёнку.       — Тебе помочь? Что ты ищешь?       — Я не ищу, — сказала утвердительно Оля, — а порядок навожу.       — Ты? — усомнился я. — Порядок наводишь?       Сестрёнка серьёзно угукнула, а затем продолжила делать старательный вид. На самом деле было неожиданно это слышать от Оли. Дай ей заняться чем угодно, лишь бы это была не уборка; а сейчас она решила навести порядок, ставя каждую чёрную, переливающуюся на свету, кассетку ровно в ряд. Честно, неожиданно, но приятно, что в Оле начинает просыпаться какая-никакая, но ответственность.       — Кстати, Тош, — решила разрядить обстановку сестра, — я тут, пока ты свою порцию мусолил, решила под стол на кухне залезть.       — И? — протяжно произнёс я, делая вид, что мне интересно.       — А там, внизу, мамино имя вычерчено, представляешь? Вот прям большими буквами, — Оля приложила часть ладони к своему лицу от виска до виска, — «Ка-ри-на».       Теперь мне на самом деле стало интересно. Видимо, мама его ещё в детстве накарябала. Оказывается, хулиганкой была — мебель портила. М-да, нас за такое неделю бы ругали. Оля может бы и пошла по стопам мамы, но что касаемо меня — я, пожалуй, от такого уже отвык, вырос. Хотя, кого я обманываю? Только что представил, как мама, Олина ровесница, сидела под столом и чертила буквы своего имени. Интересно, а она боялась в детстве темноты? А лесных дебрей?       Я представил, как бабушка заходит в спальню к нашей маленькой маме, где сейчас спит Оля, и рассказывает мягким вкрадчивым голосом то же, что и мне однажды:       — Тайга — особое место, дитятко. Она к тебе присматривается, принюхивается. Словно хочет понять, что ты за зверь такой. Понравишься — в беде не бросит. А будешь проказничать — схватит за бочок и утащит за собой под землю. Тут и дело с концом.       Бабушка была ласковой, никогда ни с кем не ссорилась, не ругалась… Тогда не было этих сводящих с ума криков до глубокой ночи, разбитой посуды и взаимных обвинений. В то время наши родители ещё любили друг друга. Помню, я случайно подслушал их разговор и узнал, что бабушка заранее побеспокоилась о своих похоронах. Купила себе гроб. И ласково называла его «гробиком». Он стоял в чулане, словно терпеливо ждал. Чёрный, с обивкой цвета мяса — это я увидел потом, когда бабушку хоронили.       Дом остался таким же, как и был при бабуле. Только все фотографии с ней убрали куда-то. Застеклённые снимки с серыми лицами моих предков. У всех плоские, но зоркие неживые глаза.       Я выбрался из своих затуманенных мыслей.       Лучше бы сейчас думал о том, куда подевалась лисица, которую мне особенно хотелось показать сестре. Куда же эта плутовка пропала? Может у них караул с совушкой — одна ушла и скрылась среди перемешанных узоров, а другая пришла и стала глядеть на детей, рассматривающих её.       Кстати… Оля увидела сову. Это снова началось?       Скажу честно, тревожить сестру вопросами про сову, из-за которой она однажды не спала ночами, я не хотел всей душой. Но неутомимое любопытство охомутало меня и мой голос спросил:       — Оль… Тебя опять стала тревожить сова? — Оленька повернулась ко мне, подняв бровь. — Ты же не с проста её упомянула, так?       Дурак…       Оля опустила руки и прижала их к животу, так она всегда делала, когда начинала бояться или нервничать. Она спустила взгляд к своему телу, бегло ведя глазами то влево, то вправо.       — Я н-не намеренно её упомянула. П-просто… Я просто…       Вдруг на весь дом раздался звонок в дверь, давший всем в доме понять, что к нам кто-то пожаловал. Кто мог прийти к нам в этой глуши? Мы ведь тут никого не знаем. Тут же послышался голос мамы, которая уже решила, кто пойдёт встречать гостей:       — Антон! Спустись, открой дверь!       Я понял, что никуда не денусь, поэтому вежливо попросил прощения у поникшей сестры и ринулся идти на первый этаж. Раздались негромкие шаги и бурчащий скрип досок.       Вновь зазвенели. Настырные какие. От нелепой мысли, что утренние гости пришли прямиком из леса, стало особенно неуютно. Встав напротив большой двери, я посмотрел в глазок и через очки смог разглядеть силуэты двух взрослых. Кажется, это… милиционеры? Без лишних промедлений я прокрутил замок, а затем открыл дверь, впустив в дом щекочущий холодный ветерок и тени двух милицейских. К нам тут же подошла мама, не ожидавшая увидеть сотрудников.       — Добрый день. Старший лейтенант Тихонов Константин Владимирович, ваш участковый, — милиционер предоставил удостоверение, в котором были ранее сказанные им данные.       Подмывало спрятаться, куда подальше. В шкаф… Под кровать… За шторы, как это любит делать Оля. Мама, завидев машины с мигалками, обычно кривилась и ворчала: «Хуже бандитов». Но сейчас она выглядела несколько растерянно.       — Здравствуйте, товарищ лейтенант. По какому поводу к нам пожаловали? — полная спокойствия спросила мама.       Тут же Тихонов принялся копошиться в кармане своей куртки, а после достал фотографию и показал её нам. Рыжий паренёк лет восьми был запечатлён на фоне ковра. Он держал в руках полосатую кошку и широко улыбался.       — Вчера пропал один мальчик, Вова Матюхин. Вот он, на фотографии. Может, вы его видели?       — Нет, не припоминаю такого, — взглянув на фото, сказала мать. — Антон, посмотри. Ты его не видел?       Сейчас под землю провалился бы. Не медля, я быстро отчеканил:       — Нет.       — Точно? — усомнился Тихонов. — Посмотри внимательнее.       — Где мне его видеть? Я тут никого не знаю, да из дома-то почти не выхожу.       — А может видел в окно?       Тут встряла мама, добавив:       — Да! У тебя ведь окна на лес.       Я помотал головой.       — Ясно, — голос милиционера был усталым, а вот взгляд…       Долгий, невыносимо тяжёлый. Он смотрел на меня так, будто в чем-то подозревал. Его тень падала на меня, и я невольно сутулился под весом смутной вины. Наконец, оторвав от меня взгляд, милиционер бегло осмотрел прихожую, лестницу и трещины на потолке, которые я почему-то до сих пор не замечал.       — Вы, кстати, как на новом месте? Попривыкли уже?       — Понемногу, — ответила мама. — Только вот дочка по городу скучает…       — Скучает, значит… Из местных вас никто не беспокоит? — сотрудник смотрел то на маму, то на меня.       — Всё хорошо, — без раздумий произнесла мать, — спасибо.       Серые глаза милиционера вновь впились в меня, от чего голова закружилась.       — Может, вам помочь как-то? — я спросил неуверенно, чтобы показать себя воспитанным мужчиной и просто скорее закончить неприятный разговор.       — Я вот стою и думаю, — заговорил Константин Владимирович. — Ты, малец, на племяша моего похож. Шустрый парнишка, твоих лет, с такими же окулярами. Всё книжками зачитывался, детективами… Когда летом погостить приезжал, говорит, что в школу милиции мечтает поступить. Как я, хотел людям помогать, смекаешь?       Мне стало неловко. Будто передо мной стоял не участковый, а кто-то из дальних родственников.       — Ох, — продолжил Тихонов, — ребятушки… Сидите-ка вы лучше дома, не ввязывайтесь ни во что. Жизнь сейчас совсем другая пошла.       Мамин голос был холоден:       — Мне ли не знать?       Чтобы, видимо, разогреть и без того неуютную обстановку, Константин Владимирович решил меня спросить:       — Ну да ладно… Ты, Антон, в каком классе учишься?       — В девятом, — знающе ответил я.       — Друзей-то на новом месте ещё не завёл?       — Пока нет. Я только после каникул в школу пойду.       — Тогда вот вам на всякий случай мой номер. Звоните, если… Если узнаете что…       Милиционеры ушли, унеся за собой тени, запах дешёвого одеколона и фотографию улыбающегося мальчика. Но его лицо всё ещё стояло перед моими глазами. Я думал, каково ему сейчас там, совсем одному. «Там» — почему-то я представлял лес, качающийся на ветру.       Но каково его бедным родителям? Я вспомнил, каким раньше был безразличным по отношению к остальным. Даже тогда, когда умирал человек, мне было абсолютно всё равно; подобная новость была для меня равноценной тому, что я получил плохую оценку — произошло, и произошло. Ныне моё мировоззрение, отношение к людской жизни и чувствам других сменилось в лучшую сторону, смысл сочувствия стал мне более понятным. Оттого представить, как несчастные родители, готовые перевернуть целый лес с ног наголову, отчаянно пытаются найти хоть какую-то зацепку, ведущую к их ребёнку, сейчас может вызвать в сердце неимоверный холод. Чуть ли не колющую боль, оставляющую неприятный след на душе, который ты никогда не заметёшь.       Я подумал: а что бы делали мои родители, если бы я пропал? Плакали? Бились в истерике? Или обвиняли бы друг друга, как обычно, а со временем и вовсе забыли?       — «Нет, — сказал внутренний голос, — такое просто не может быть. Подумай, они же любят тебя!»       — Мам, — решил спросить я, — выходит, что этот Вова в нашем лесу заблудился?       — Выходит, что так, — мама слегка жалобно подняла брови, глядя в даль леса в окне. — Бедный ребёнок.       Я взглянул в окно, на дорогу. Милицейский УАЗик укатил к деревне. Присев на стул, на котором когда-то сидела Оля, я стал глядеть на помрачневший пейзаж из окна, и в один из моментов почему-то подумал о племяннике участкового. Тут же вспомнились детективы из серии «Чёрный котёнок», которые я прочитал летом, четыре года назад, и которые я до сих пор помнил, хоть и не с подробностями. В них обыкновенные школьники расследовали разные таинственные дела. Они искали улики, шпионили за всякими подозрительными людьми. А после захватывающих приключений — бац! — и раскрывали запутанное дело. Становились местными знаменитостями, и, должно быть, родители ими страшно гордились.       Я заметил оставленную милиционерами цепочку следов, ведущую к лесу. И тут в голове будто щёлкнуло: а почему бы не начать собственное расследование?       Может, найду пропавшего мальчика! А там и награду дадут! Вот Оля обрадуется! И не только Оля. Мама с папой… Вдруг они забудут про свои перепалки? Может, мне даже удастся спасти нас от слова на букву «р»?       Пойдя в прихожую, я стал одеваться и фантазировать, как куплю Оле «Тамагочи», а себе — плеер и много-много кассет… А ещё целую коробку «Киндер Сюрпризов».       Когда в последний раз родители покупали нам игрушки? Осенью, кажется. Тогда папа потерял работу — ту самую, о которой пелось в навязчивой песне. Бухгалтеры вечно корпят, следят за каждой копейкой во благо финансовым отчётам, зарабатывая неплохие деньги. Эх, наши бывшие соседи нам так завидовали. А сейчас у родителей едва на сладости Оле хватает, и папа делил шоколадный батончик поровну. Но часто бывало, что я отдавал сестре свою порцию. Как бы сильно мне не хотелось сладкого, она же малявка.       Мне не терпелось отправиться на улицу, на поиски улик.       — Мам, — окликнул я свою матушку на кухне, — я пойду погуляю! Недолго, скоро вернусь.       Но, не взирая на мою готовность уходить, мать встала перед дверью, сравнив меня строгим, запрещающим взором. Хотя мы и были почти одинакового роста, чувствовалось, будто она глядела на меня, как на щенка.       — Ага, сейчас. Разбежался! Чтобы потом милиционеры уже и с твоей фотографией по домам ходили? Я тебя не выпущу. Лес густой, как чёрти что. А если мальчика того звери дикие в лес утащили? Иль того хуже?       «Того хуже», — эхом пронеслось по коридору.       — Мам, не переживай. В лес не полезу. Что мне там делать?       Мама грозно повысила голос, отчего я вздрогнул, как игрушка на панели машины:       — Я тебе что сказала?! Дома — и точка! Лучше на завтра портфель собери, учебники почитай, — произнесла мама последние слова, уйдя на кухню.       Через пару мгновений зашумела вода. Знак того, что мама кончила спор, который я бы не выиграл.       От нечего делать я решил заглянуть в кладовую. Повернув замок, как затвор винтовки, я взялся за ручку и приоткрыл дверцу. Пыль, инструменты, ёлочные игрушки и прочее барахло — кладовка была сыта обилием вещей, занимающих её. Меня редко посылают в неё, только когда Отцу надо принести инструменты, чтобы подремонтировать его «Чёрного бумера». Мама всегда говорила, что оттуда пахнет мышами. Интересно, откуда ей знать, как они пахнут? Нынче она всячески старается держать меня подальше от кладовой — боится, что я порежусь о недавно заточенный топор. Оля в неё не зайдёт и без маминых запретов. Сестре кажется, что в кладовке живёт Бабай. Помню, как я всячески пытался побороть Олин страх перед кладовкой, включал ей тусклую лампу и показывал ей, что никого здесь нет. Но даже так, она всё равно опасается её.       Когда я решил закрыть дверь, на пол упала с грохотом мамина юла. Ха-х, семейная реликвия. Мама с ней играла, когда была совсем ребёнком, потом игрушка досталась мне. Затем волчка уже крутила Оленька. Она всматривалась в танцующее веретено, словно хотела увидеть в нём что-то необычное: сказочный сюжет или, может, наше будущее. Но сейчас вертушка уже никем не эксплуатируется. Оля повзрослела для неё.       Я нагнулся и положил юлу на тумбочку, на которой стоял наш телефон. Эх, родители мне строго-настрого запрещают звонить на межгород, а иногда так хочется услышать голоса своих старых друзей. Бывает, я просто снимаю трубку и слушаю жужжание зуммера, а также далёкий треск, — кажется, будто ветер воет в обледеневших проводах.       Вспомнив, что меня ждёт улица и поиски пропавшего Вовы, я подумал, как всё-таки мне оказаться снаружи дома. Обмануть — это первое, что пришло мне в голову. С одной стороны лгать родной матери мне не хотелось вовсе, но, как отчаявшийся бедный, я всё же пошёл на крайности.       Я вошёл в кухню. Пока стоит просто делать вид, что я смирился с запретом. Решив заглянуть в холодильник, в надежде найти, чем перекусить, рука взялась за ручку и отворила белый кладезь яства марки «Океан». Засолки, сливочное масло, сгущённое молоко, кастрюля с борщом, препараты на дверце — закусок нет. Интереса ради решил заглянуть в морозилку. Прохрустев некрупным снежком и льдом, морозильник открылся. Помню, в нём бабушка хранила мороженое для нас с Олей. Сейчас здесь только суповые наборы, курица и пельмени. Как же они осточертели…       Боковина старенького холодильника была усеяна моими детскими и нынешними рисунками, мамиными рецептами и разнообразными наклейками от жвачек с динозаврами, которые так любила Оля. Посреди такого натюрморта располагался надорванный листок в клетку с номером телефона нашего участкового. «Старший лейтенант Тихонов», прочитал я про себя, глядя на размазанный почерк милиционера. Лист удерживали два кусочка сломанного магнитика от какой-то старой советской игрушки, и словно специально, чтобы подразнить меня, чуть-чуть прикрывали цифры. Я потянулся разрушить эту тайну, забрать листок в надёжный тайник — там номер будет ждать своего часа, когда я, наконец, разыщу Вову и первым позвоню в милицию с радостной вестью.       — Антон! — раздался за спиной укоряющий голос мамы. — Зачем тебе? Оставь — потеряешь же.       Меньше всего мне хотелось сейчас злить мать, потому мои руки покорно опустились.       За мамой на оконной раме, висел ветхий календарь. Когда-то он был моим любимым развлечением в доме бабули… Помню, как каждое утро спускался вниз, чтобы подойти к нему и сорвать листок с датой ушедшего дня, точно от меня зависит, наступит новый день или же заплутает где-то в таёжном лесу. На сутки ближе к Новому году. На сутки ближе к бабушкиным похоронам. На сутки ближе к… Забудем. Я уже много лет не прикасался к календарю. С тех пор, как описания с обратной стороны сменились с благих пословиц на гнетущие и мрачные заговоры на смерть. Я решил повторить детство, сорвал листок. Может на сей раз меня ожидает хорошее и… Нет, мрак никуда не делся:

«Везут бревно на семи лошадях,

Если семь не повезут — восьмую подпрягут,

Далеко повезут и назад не привезут!

Это сбудется, да не минуется.»

      Скройся с глаз моих долой!       Стоило мне попытаться окликнуть мать, как тут же из рабочего радио донеслась одна из интересных, для меня, новостей:       — МЧС России объявило экстренное предупреждение из-за неблагоприятных погодных условий. По прогнозу синоптиков, к региону приближается циклон, из-за которого ожидается сильный снег, метель, снежные заносы на дорогах. Будьте осторожны и берегите себя, — я решил сменить волну, раздался хлюпающий и шуршащий шум.       Раздалась реклама, чьё-то интервью, а затем странная считалочка:       — Раз — два, прилети, сова. Три — четыре — пять, время поиграть. Шесть да ше…       Волна потерялась.       — Антон, — отозвала меня мама, которая выключила шумящее радио за меня, — хватит играть. Ты лучше скажи, чего мельтешишь под ногами? Чего хочешь?       Вот он, момент истины. Хотя, скорее лжи.       — Блин, мам, — хорошо сыграл я вину, — у телевизора картинка пропала. Я не знаю, что произошло. Экран весь в полосах, может…       Мама меня перебила, резко изменившись в лице:       — Без ножа меня режешь… Дострелялся в уток своих? Говорила же, посадите вы кинескоп своей приставкой. Где мы мастера-то здесь найдём, в этой дыре?       — Мам, только не нервничай. Может у телека просто настройки сбились? Сходишь, посмотришь? А то я боюсь доломать окончательно.       С хмурым лицом, мама вытерла руки о фартук и пошла в Олину комнату. Пришло время собираться на поиски.       Я ринулся в прихожую, второпях накинул на себя куртку, надел свою шапку «Спорт» и принялся обуваться. Не найдя ложки, Я с трудом напялил ботинки. Готов. Я тихонько открыл дверь и вышел во двор, опаляясь холодным ветром, разносящим протяжный и томный гул.       Я открыл калитку и вышел на поле. Осторожно, чтобы мама меня не увидела из окон. Когда я преодолел половину пути до леса, сугробы стали доходить до колен.       Было тихо. Так тихо, будто в мире не осталось больше ничего. Ни неба, ни земли, ни родителей, ни Оли. Будто время закончилось, упёрлось в тупик, в частокол из сосен. Тишина порой бывает страшнее криков. Когда родители прыскались друг в друга ядом обвинений и оскорблений, мы с сестрой тут же каменели, когда вслушивались в очередную перепалку. Но потом наставала нагнетающая тишина. Квартира онемела за пару дней до переезда. Сейчас кажется, что это всё было в прошлой жизни, что родители когда-то смеялись, шутили и по разному оказывали друг другу знаки любви и доверия. Целуясь, они заставляли Олю морщиться и прятать краснеющее лицо. Но потом пробил судный час, всё переменилось. Теперь никаких смешков и взаимных объятий, теперь есть только одни маты и взаимная ненависть.       Я вздрогнул, прогоняя страшные воспоминания, и осмотрелся. Здесь только я, засыпанное белое поле и ветер, как всегда наводящий бардак своим пением, разгоняя снежную пыль. Взглянув на небо, я прищурился, а затем решил посмотреть на лес и среди мрака у деревьев увидел фиолетовые пятна, оставленные на моих глазах ярким солнцем. Лес был таким густым и таким тёмным по сравнению с остальным ослепляющим миром.       Решив пойти вглубь, я стал натыкаться в сугробах на заснеженным змей, корневища деревьев. Было ощущение, что они растают и вопьются в мои ноги, потащив меня под снег. Прелая листва и хвойные иглы вмёрзли в лёд. Сухие колючие ветки переплетались, навевая неуютные мысли о решётках. Защищают ли они лес? Или наоборот, удерживают нечто внутри?       На одной из острых веток что-то висело. Я подошёл ближе и увидел необыкновенную находку. Зелёно-полосатая вязаная варежка. Точно раненая птица среди изголодавшихся потёмок. Неужели, это Вовина варежка? Может взять её и отнести милиционерам?       Но что мне сказать? Что если это просто варежка, которую кто-то обронил, а затем ещё другой человек взял, да повесил её на ветку? Что скажет Тихонов? Старший, хоть и выглядел угрюмо, напомнил мне капитана Казанову из моего любимого сериала «Улица разбитых фонарей». Такой же полный тревоги, с усталым взглядом, но при этом храбрый и сильный. Поможет ли ему эта варежка найти пропавшего мальчика?       — Во-о-о-ва-а-а! — раздалось вдали, кажется, у реки. Затем ещё раз.       — Во-ва! — подхватили уже ближе.       Там, за деревьями, кто-то стоял. Хоронился.       — Во-ва! — повторяла даль.       Я понимал, что скорее всего кто-то ищет пропавшего мальчика. Может его родители. Но несмотря на это, я чувствовал на себе взгляд. В чернильной пустоте среди деревьев что-то или кто-то стоял.       Но там же никого нет, лишь ветки да корни. Просто моё воображение. Вдруг что-то громко захлопало, а потом из ниоткуда влетела птица. Но… От дерева отделилась тень и скрылась из виду. Ничего не осознав, я вновь взглянул на это место. Никакой фигуры, лишь пустота. Но это не было похоже на то, будто мозг дал сбой в зрении, и оно стало показывать что-то неявное. Словно этот сбой открывал доступ в потусторонний мир. Но нет, это точно было наяву. Стояла гробовая тишина, нарушаемая неугомонным ветром и стаей ворон, пролетевшей где-то неподалёку.       В груди наступил мороз, а сама она стала надуваться да сдуваться, словно кто-то надувает насосом мяч с дырами; мышцы дрожали не от холода — от страха, а сердце с каждым мгновением билось все яростнее, заполняя собой всё пространство, заглушая всю какофонию окружающей тайги. Хоть малейший шорох, скрип или даже раздавшийся не издалека голос — и я брошусь бежать куда глаза глядят.       Но ничто не предвещало беды, кругом ни души.       Вновь взглянув на варежку, я попятился назад, но затем что-то меня остановило. Надо пересилить себя, достать её.       — Во-ова-а-а! — эхом долетело до моих ушей.       Глаза стали чаще барахлить: силуэты не раз прошмыгнули от одного дерева к другому, образы стали щекотать мои нервы, но вызывали тем отнюдь не приятные чувства. Это окатывало меня леденящим потом, ещё чуть-чуть и одежда промокнет вплоть до последней ниточки. Я шагнул к ощетинившимся деревьям. Пару неудачных хватов и я всё-таки смог сорвать с сломавшейся ветки находку. Варежка с чавкающим звуком выдавила из себя воду, которая недолго текла ручьём вниз.       Когда варежка оказалась у меня в руках, я почувствовал, как к ладони прилипала жидкость, впитавшаяся в руковичку. Но, хотя я и ожидал ощутить холод, вязанная улика наоборот согрела ладонь. От варежки ввысь поднимались клубы пара, а вниз тонкой струйкой потекло что-то тёмное, красное. Посмотрев на растаявший снег, я после взглянул и на руки.       Они… были в крови. Я отшатнулся; сердце ёкнуло, пропустив удар, а после застучало невыносимо быстро. Мои руки в чей-то крови!       Либо мне стало сильнее мерещиться от волнения, либо действительно мои глаза видели, как на меня смотрела дюжина светящихся глаз-бусинок. Настолько яркие, что они оставляли на моём зрении тёмно-фиолетовые следы. Хоть мне и не было видно точных взглядов, я готов поклясться: они горели желанием растерзать меня.       Не долго думая, я бросился прочь. Боялся самого наихудшего: меня поймают — заставят сделать пару шагов перед тем, как я пошатнусь и шлёпнусь вниз лицом, а после схватят и потянут меня либо в глубь заснеженной земли, либо глубоко в лес, где меня уже никто не найдёт до весны. Я бежал со всех ног, оставляя глубокие следы своих сапог. Ноги вязли в снегу. В голове мелькали одни и те же слова: «Схватят! Сцапают! Утащат далеко!». Эти опасения заставляли сердце гонять кровь ещё сильнее, а лёгкие уже выматывались. На половине пути я понял, что уже начинаю уставать и у меня даже возникла мысль, что пора смириться с столь нечестной и трагичной судьбой. Но вдруг нечто дикое прогнало прежние страхи, оно дало мне толчок, сказав: «Нет, ты не умрёшь! Беги, беги дальше! Ты выживешь, ты должен жить!».       Тут я понял, что не хочу умирать, потому буду бороться до последнего. Будто сделав новый глоток воздуха, будто зарядившись до краёв энергией, я ускорился и стал тратить столь большой запас сил. Позади раздался настоящий звериный рык. Но он был не похож ни на что иное, что я когда-то слышал. Такой гортанный, такой оглушительный — он так бил в уши, что их закладывало. Разве может хоть какая-то тварь так рычать в одиночку? Нет, не может, потому что позади меня целая стая. Даже если они меня не догонят сейчас, то хотя бы запомнят меня по следам, запаху и прочему. Над головой пролетела огроменная тень — раздался взмах крыльями. На меня что, ещё и совы охотится будут?! И казалось бы, так оно и есть, ведь слух наполнялся звоном со всех сторон. Точно на меня весь лес охоту объявил.       Я был готов поверить, что это всё всего лишь дурной сон, ибо мои ноги начинали вязнуть в небольших сугробах. Я топтался на одном месте, пытаясь оторвать от земли свои ноги, но тщетно. Разве снег может так крепко держать? Не может быть, меня в самом деле что-то схватило за штанину. Сейчас потянет вниз!       Я со всей силой дёрнул ногой и благополучно вырвался из этой злосчастной ловушки. Я, к сожалению или к счастью, не смог разглядеть возможных когтистых лап, отчаянно пытавшихся достать меня.       Как бы то не было, я продолжил своё бегство к дому. Пробежал через расчищенную тропинку и уже находился перед калиткой, за которую молниеносно забежал и закрыл её. Фасад угрюмого деревенского дома теперь казался ни капли не враждебным. Сейчас это была моя единственная крепость, способная меня защитить от лесных существ, гоняющихся за мной, как за зайцем.       Сердце всё долбило, и долбило. Я сделал пару шагов и уже находился напротив входной двери. От биения в ушах, я совсем не слышал, гонится за мной кто-то или же нет. Я взялся за ручку и прокрутил её. Она не поддалась. Неужто мама заперла дверь? Пару попыток спустя я всё-таки сумел открыть дверь, вошёл внутрь и с грохотом запер её, тяжело переводя дыхание после такого.