Зайчик: Тень зверей

      Всё ещё не оправившись от пережитого, я потными руками пытался закрыть дверь на замок. Получилось. С облегчением мои глаза устремились вверх, и увидели старый крест над входной дверью. Это распятье видело стольких людей, входящих в дом и уходящих из него навсегда. Чёрное, словно впитавшее в себя все людские пороки за долгие годы под этой крышей. После смерти бабушки мама собиралась снять его и повесить над дверью подкову — на счастье. Но поранилась об острый угол креста и чуть не свалилась со стула. Папа назвал это знамением и наказал оставить распятье на его законном месте.       Кстати о родителях, а точнее о маме. О-ох, я боялся любого исхода этих поисков, но этот, пожалуй будет самым худшим. Мать стояла передо мной с очень недовольным взглядом — такой взгляд не сулил ничего хорошего.       — Объясни, пожалуйста: что тебе не ясно в просьбе «не хлопай дверьми»? — скрестила руки. Мне конец.       — П-прости, мам, — я был готов ко всему.       Я был точно уверен, что мама наведёт такой шум, что далёкие соседи сбегутся у нашего дома. Но мамино грозное лицо, холодящее душу, тут же сменилось таким, какое она носила ещё до всех ссор. Она явно увидела на мне уличную одежду, точно приметила мои мокрые ботинки и снег, облепивший меня чуть ли не с головы до ног.       — Ты где был? Я что тебе говорила, а?! Чтобы ты дома сидел! — она опустила руки. — И ты меня не слушаешь… Я и для тебя пустое место.       Она не кричала, отчего я думал, что польются слёзы. Но они полились у меня — немного покрыли глаза едва видным блеском. Я заикался:       — Мам, я… я-я виноват. Я знаю! За мной к-кто-то гнался! Я думал: меня… м-меня…       Но стоило мне проявить слабость, как мать тут же сменилась в лице. Опять вернулся строгий взор и строгий тон.       — У отца сигареты пропали, — отчеканила мама. — Признавайся, ты их стащил? Курить бегаешь?       Такая мысль меня сразу отрезвила. Никогда не любил, когда люди говорили, что я курю, пью алкоголь или, того хуже…       — М-мам, ты чего? Не я их брал!       — А кто тогда? Я — женщина не курящая, а Оля — тем более, ещё ребёнок. И не дай бой она начнёт       — Может, мам, он их где-то потерял? Зачем на меня вину перекладывать?       Мать слушать меня, судя по всему, не желала, потому просто стала выискивать носом вокруг меня знакомый ей запах жжёной бумаги и табака. Тщетно.       Взглянув в окно на кухне, мама чему-то удивилась, прикрыв рот ладонью.       — Ты только глянь. Да вот же они, прямо у забора!       Сигареты что ль? Хотя нет, ведь я уже сам увидел то, отчего так резко вздохнула Мать. То, отчего я собственно и убегал. Вдали глаза через очки смогли узреть косматые силуэты, которые волочились у одного и того же места. Это же собаки. Простые мелкие дворняги!       — Божечки, Антон! И ты их испугался? — это Мама говорила уже с улыбкой и шутливым тоном, который мне казался насмешливым. — Да они сами тебя перепугаются, сынок.       — Мам, — я не хотел дерзить, но всё же в моей речи недовольство так и вырывалось наружу, — на моём месте ты бы так сейчас не говорила. Если бы не они, я бы не побежал обратно домой, а просто продолжил поиски.       — Поиски чего?       Точно! Я же всё-таки пришёл домой не с пустыми руками. Надо срочно показать маме потерянную Вовину варежку. Хоть она и в крови, но надо показать. Я нащупал в кармане эту липкую, ещё теплую варежку и стоило мне её вытащить, как на пол стала капать тёмная жидкость.       — Вот этого, мам. Это Вовина варежка. Ну, Вовы, того мальчика, про которого участковый спрашивал. Помнишь? Она вся в крови, — моё лицо скривилось. — На дереве висела, я могу показать где. Давай сейчас же позвоним в милицию, нам лейтенант номер оставил. Мам…       — Фу! — в сравнении с моим лицом, мамино скривилось ещё сильнее, но в её выражении также читалось непонятное мне недоверие. — А ну прекрати свои шутки глупые! Оля услышит — с ума сойдёт. Она и так не оправилась после переезда, ещё ты со своими выкрутасами!       — Но, — я произнёс это совершенно неуверенно, даже подавленно.       Посмотрев на свою находку, я не увидел ни капли крови ни на руках, ни на полу, ни на самой варежке. Это просто-напросто обычная руковичка, которая была мокрая от снега. Как же мне теперь… стыдно! Мама тяжело вздохнула и пошла на кухню.       — Раздевайся и иди на кухню.       Веленное мамой было исполнено. Я уже снял с себя куртку, разулся и с полу мокрыми ногами пошёл на кухню. Мама взглянула на меня с серьёзным видом лица.       — Иди сюда, паникёр. И не стой столбом. Вот, выпей скорей, — она выдавила из знакомого мне блистера одну таблетку и протянула мне её со стаканом воды.       Я уж сразу понял: с препаратами тут никак не увернуться, пить — так пить. Я положил слегка горькую пилюлю себе на язык, а потом запил её тёплой, прибавляющей горечи, водой.       — Блин, — вспомнил я. — Мам, я уже пил сегодня, за завтраком.       — Вовремя вспомнил, — сказала мать. — Даже так, сказала тебе «дома сидеть», нет же. Айда гулять чёрт знает где. Повезло, что отец уехал, а то если был бы здесь — выпорол. Хорошо, что всё-таки выпил. Не забывай, что тебе завтра рано в школу просыпаться.       Ради чего я вообще всё это делал? Может это и не Вовина варежка вовсе? Может, какой-то прохожий мимо проходил, выронил, а затем кто-то поднял да повесил на ветку? М-да, горе-сыщик из меня выходит тот ещё. Мамино слово нарушил, ничего дельного не принёс, ещё и выставил себя ненормальным. Может, я действительно схожу с ума?       В голове вдруг всё замерцало, превратилось в одну большую кляксу. Как только чернила смылись с глаз, я почувствовал, как сердце стало реже биться, словно таблетка была дорожным знаком с ограничением скорости. Не могу поверить, что препарат так быстро подействовал.       — Анто-он, — помахала рукой у моего лица мама, — говорит Москва: ты уснул что ли?       — А? — я сначала не услышал сказанного, но потом сумел вывалить несколько слов. — А, н-нет, нет… Я тут… П-просто задумался…       — О чём же?       — Ничего особенного… Глу-упости…       Мама косо посмотрела на меня, словно нашла во мне что-то подозрительное, даже чужое.       — Ну, хорошо, — мама это сказала весьма неуверенно, а потом собралась уходить на кухню. — Ладно, свободен. Можешь с Олей поиграть или мультики посмотреть… И чтоб больше такого не было. Понял?       Я кивнул очень осторожно, чтобы мой безмолвный ответ не вызвал у мамы лишних подозрений. Мне решилось пойти на второй этаж, откуда я довольно долго слышал музыку из титров «Алладина». Оля наверняка за время моего отсутствия уже навела порядок и балует себя просмотром любимых мультфильмов. Но перед походом стоит вначале руки помыть. Помчался в ванную комнату. Окатив подмёрзшие руки тёплой водой, я почувствовал немного болезненное, но приятное покалывание. Закрыв кран, я облокотился на края раковины и посмотрел в зеркало, разглядывая своё лицо, будто пытался решить ребус «найди отличия».       И вот я пошёл на лестницу. Поднялся на второй этаж. Пройдя мимо Олиной комнаты, слыша оттуда голоса Джафара и Яго, я поплёлся дальше и юркнул в свою комнату. Вот и моя скрипучая кровать, стоящая напротив окна. Справа от кровати мой шкаф с одеждой, а слева рабочий стол. Над ним был навесной шкафчик, на котором стояла старая фигурка трицератопса. Хоть мой интерес к палеонтологии почти погас, мои познания в видах динозавров ещё те же. Я точно помню их: дилафозавр, овираптор, цератозавр… Помню, как мы ещё жили в городе, пошли в кино с родителями на «Парк Юрского периода», и я сфотографировался в фойе возле механического Ти-рекса. Он вертел головой и так оглушительно рычал. Как же было круто. А чуть рядом — игрушка-трансформер Роботек. Я обожал этот мультик! Когда в заставке разгоняется истребитель и пищат бластеры, можно быть уверенным, что ближайшие двадцать минут пройдут интересно и потрясающе. «Космическая фабрика Зентрида захвачена! Рик, приготовься к бою!». Взглянув ниже, я увидел свои рисунки четырёхлетней давности. Как я желал стать художником с тех пор, как папа мне купил первый комикс. Журнал «Муха» — самый крутой. Я особенно любил, да и сейчас люблю, большой космический выпуск с инопланетными монстрами и смешную серию про жандарма. С тех пор я рисую всё подряд, и, учитывая непрерывную практику и учение на ошибках, нынче у меня выходит очень красиво. Когда-то в «Мухе» опубликовали моё письмо. Может, и мой комикс однажды там напечатают?       Мне осталось сесть на кровать — столь простое действие отняло у меня последние силы. И тут, взглянув на шторы, я заметил, что за ними кто-то стоял. Небольшая фигура вырисовывалась через плотную ткань. Я хотел встать, но мир вокруг меня кружился. Голова качалась, как антенна на крыше дома; чувствовалось, словно мозг крутится внутри черепной коробки. Однако ж встать у меня вышло, и я с осторожным шагом двинулся в сторону штор.       — Оля, это же ты, — с абсолютной уверенностью отчеканил я.       — «Конечно, — подумал разум, — кому там ещё быть?»       — Оль, ну давай вылезай, — сказал хоть и устало, но потом мне пришла идея подыграть сестре.       Я стоял в метре от штор. Сделав ещё пару шагов, моя рука стала тянутся вперёд, желая взяться за шторку.       — Попался! — не успел потянуть за занавес, как сестрёнка тут же выскочила.       Я не стал себе изменять и изобразил слегка сильный испуг, очень похожий на правду.       — Ах ты! Ха, да я с-сразу понял, что это ты!       Отойдя от меня, на Олю стали попадать солнечные лучи, осветляя её гладкое светлое личико. Казалось, словно моя сестра сияла. Хоть Оля и стала чуть взрослей, папа всё так же говорит, что она сияет от радости. А я возражал, посмеиваясь: она же не фонарик, чтоб светиться! Но потом я сам в этом убедился, когда поднял Оленьку, и солнечные лучи отразились на её лице. Точно дитя из света.       — Ха-ха-ха, — довольно посмеялась Оля, но потом улыбка с неё постепенно спадала, менялась любопытством. — Я слышала, что к нам милиция приходила. Почему? Ты… что-то натворил?       — Нет, конечно, — без сомнений отчеканил мой голос. — Скажешь тоже.       — Из-за совы? — этот вопрос сестры меня насторожил.       — Нет, Оль. У нас не будет никаких проблем из-за сов. В посёлке мальчик потерялся. Вовой зовут. Я, когда уходил на улицу, у леса нашёл варежку, — не знаю зачем, но я показал сестре свою находку, — и мне кажется, что она принадлежит Вове. Думаю, он сам тоже там, в лесу.       — Ох, — Оля взяла себя за плечи, — а в лесу ведь так холодно. Как бы он не замёрз, — последовала недолгая пауза, которая кончилась, когда сестра быстро подошла к окну. — Ой, а если с ним что-то случилось?       — Нет, Оля, ты что? Я уверен, что его скоро найдут. Наш участковый, как-никак, ходит по домам с его фотографией, расспрашивает жителей.       — А почему он по домам ходит, а не по лесу? Боится? На этот вопрос я, увы, не знал, как точно ответить. Но всё-таки сумел отчеканить:       — Глупости! Милиционеры ведь ничего не боятся, — я подошёл к сестре и погладил ей голову. — Они найдут мальчика, Оль, обязательно. К слову, если я помогу поискам и смогу найти Вову, то нам могут даже награду вручить. Кучу всякого, как в «Поле чудес»! Клёво же?       — А если его сова утащила? — Оля будто бы не слышала меня, просто смотря в даль леса.       — Оля, перестань, — на моё обнадёживание Оля откликнулась, — никакая сова не утащит никого… Той совы, о которой ты говоришь не существует. Не переживай. Только в лес не суйся, хорошо? Мне кажется, он какой-то… проклятый, что ли.       — Как в сказке?       — Ну… не, не совсем. Скорее как на той страшной кассете, которую родители от нас прячут.       Оля поёжилась и украдкой взглянула в окно. Я смотрел на неё, и сердце моё обливалось кровью. Какая она хрупкая! Как тонкая восковая свечка! Одно неверное движение и она сломается или потухнет её огонёк. Такую лампадку нужно защищать, как зеницу ока.       — Хорошо тебе, — сказала Оля. — Меня мама сейчас даже на крыльцо не выпустит. Как принцесса в башне тут сижу. Так от скуки здесь и помру.       — Да брось! — успокаивающе воскликнул я. — От скуки ещё никто не умирал. Не забывай, что у тебя есть мы; я, родители, мультики — у нас вагон развлечений. А что касаемо родителей, ты не переживай. Они очень скоро помирятся.       — Тош, — Оля с надеждой подняла брови и немного разукрасилась улыбкой, — пойдём вместе «Алладина» смотреть.       Невыносимая усталость меня вот-вот стянула бы в сон, но ради мелкой сестрички можно и посидеть часок у телевизора.       — Я немного вымотался… Но хорошо, «Алладина» — так «Алладина».       — Или может «Питера Пэна»? Ах, точно! Ты же уснул тогда, на середине, помнишь? А там потом такое… Пошли-пошли, скорее! Ты пока кассету перемотаешь, я её снизу положила, вроде третья справа; а я пойду у мамы сгущёнку с хлебом попрошу, хорошо?       — Не вопрос, — сказал я. — И да, Оль, про варежку никому ни слова. Поклянись, что никому не расскажешь.       — Клянусь маминым сердцем! — Оля заговорщицки улыбнулась, а после произнесла клятву, услышанную ей в старом фильме про пионеров, что мы смотрели однажды.       — Нет, Оля, не так, — сестра поняла, что сказала то, что мне не очень нравится слышать, кивнула и жестом заперла рот на невидимый ключик, тут же покинула комнату и побежала вниз к маме.       Я уже хотел пойти в Олину спальню, как вдруг вспомнил про руковичку в своей руке. Надо бы её спрятать. Один из ящиков стола пустовал. Туда я и спрятал варежку, а после поплёлся в соседнюю комнату.       Старый телевизор «Фотон» пылился в углу. Оставалось только щёлкнуть кнопкой в передней панели. Кинескоп нагрелся, на чёрном экране привычно заплясал белый шум. Я было потянулся включить видеомагнитофон, как вдруг рябь улеглась, и на мгновение вынырнула размытая картинка. Это был мрачный таёжный лес, в точности такой же, как у меня за окном. Искажение разделяло экран прямо посередине. Из динамика доносилось что-то зловещее, едва похожее на человеческую речь. Не прошло и нескольких секунд, как пейзаж снова замело помехами. Неужели ловит новый сигнал? На местном телевидении показывают только советские мультфильмы, да и те очень редко. А раньше я всегда смотрел «Роботэк» перед школой. Вот же было здорово… Может пошевелить антенну? Вдруг поймаю тот самый канал? Но с другой стороны… Оля просила перемотать кассету. Не хотелось её расстраивать. Да и самочувствие… Не хотелось делать всё скопом. Хотя, Оля придёт не скоро, да и мне не составит труда быстро отыскать кассету. «Третья справа», — говорила Оля.       Я принялся безнадёжно теребить две антеннки. Наконец-то изображение стало чётче. Не успел я обрадоваться, что поймал новый сигнал, как вдруг телевизор громко закашлял, и сквозь какофонию звуков прорвался голос. На экране вырисовывались заснеженные холмики, поверх которых плясали кривые кресты, а мужской голос заунывно и неторопливо вёл свой рассказ:       — Видели его часто… Именно тогда стояла беспросветная кладбищенская ночь. В то мрачное время маленькая Сеня встретила свою судьбу в лице чудовищного обитателя дикой чащобы. Местные его называют не иначе как Хозяин леса, — я замер, стараясь не шевелиться, словно своим движением мог спугнуть диктора. Вслушивался внимательно в каждое слово. — Зверь разобрался с беспомощной девчонкой по-хозяйски… Камера медленно плыла по заляпонному чем-то чёрным снегу, высматривая разбросанные всюду звериные лохмотья одежды. Мне не хотелось думать, были ли в них завёрнуты останки Сенечки, отчего я непроизвольно нахмурился. Голос не переставал:       — Волки здесь редкие гости, — кадр резко смылся белым шумом, который принёс за собой новую картину. Изувеченное жизнью и алкоголем лицо старой бездомной задребезжало во весь экран. — Вот что нам поведала баба Тамара, обитательница одного из местных склепов.       — Да, да… — её голос, хриплый и дребезжащий, словно старый расстроенный аккордеон, каждая нота которого пропитана горьким дымом сигарет и воспоминаниями о жестоких ударах судьбы, бил в уши из динамиков телевизора. — Бестия страшенная, хуже мертвеца отрытого. Кхе-кхе, — старуха закашлялась, захрипела, забрызгала слюной прямоугольник микрофона, а потом еле втянула ртом недостающий ей воздух. На мгновение мне удалось увидеть, как телевизор случайно обронил кадр с тёмной ночью в подлесье, откуда вылезала высокая рогатая фигура. Но помехи тут же схватили эту картинку и вернули бабкино интервью. — И смердит ишшо. Как, — гудок проглотил сравнение, — немытый! Кха… Не припомню я такой вони. Стояла энта тварюга тама, где ты, милок, сейчас стоишь, и таращалася на мяня, прям посередь дня. Здоровенна така, глаза стеклянные, пи… — опять пикнуло, скрадывая ругань. — Говорять, что еже тебя энтот диавол заприметить, то сунет в мяшок к сябе — и дело с концом. Ха-ха-ха. Но меня он не трогаеть. Ха-ха! Видать, нравлюсь я ему. Вот и зовуть мяня чёртовой нявестой. Ха-ха-ха-ха-ха! — подобный дятлу Вуди, но менее приятный, её смех вылетел из динамика и засел у меня в голове, повторяясь.       — Что правда, то правда, — заткнул смех голос диктора. — Опустившимися до звериного образа жизни хищник брезгует, предпочитая детскую невинную кровь. Теперь всё чаще Хозяина леса видят в поселениях на периферии нашей родины.       Раздираемый сомнениями, вымысел это или правда, я почему-то решил записать остатки репортажа. Открыл аккуратный и убранный шкафчик под телевизором и достал первую попавшуюся кассету, не посмотрев, что в на ней было записано, и сунул в видик. Включил запись, накрутил звук и стал невнимательно следить за ускользающим сигналом.       — Хозяином леса его прозвали не просто так, — продолжал диктор. — Ему подчиняются все звери, пернатые и лохматые. Они — предвестники появления самого чудовища. Если слышите вой вдалеке, то, скорей всего, он знает, где вы живёте. Если порог дома истоптан следами, а за окном караулят птицы, прячьтесь — он уже идёт за вами, — мигающая картинка стала медленно уходить, уступая место черно-белым волнам. — А если однажды ночью, проснувшись, вы увидите глаза в окне, то скоро…       Взбесившийся телевизор стал рисовать крайне быстро жуткие чёрно-белые образы: тот рогатый силуэт, чёрные, но точно кровавые, отпечатки рук, безумные глаза и прочий ужас. Он — телек — закольцевал последнее слово диктора, оно повторялось опять и опять, впивалось в уши. По спине пробежали мурашки. Кассета закончилась и стала перематываться к началу. Шорох плёнки напоминал шелест листвы на ветру или тихое рычание зверя.       Я вышел из ступора, ткнул пальцем в кнопку. Магнитофон выплюнул кассету — на мгновение показалось, что она испачкана в слюнях. Но это лишь свет люстры заставлял чёрный пластик переливаться. И тут я заметил обложку. Ёлки! Я же на «Питера Пэна» записал! Поторопился. Мало того, что испортил Олин мультфильм, так ещё и такой жутью. Нельзя, чтобы сестра это увидела. Слёз будет — океан.       С украдкой посмотрев на дверь, я услышал, как в коридоре задребезжали стаканы, скрипнули половицы. Оля материализовалась в дверном проёме.       — Ты не смотришь без меня? — спросила меня сестра. В её руках был поднос с неровно нарезанным хлебом и целой банкой сгущёнки.       — Эм, нет… Только кассету достал, — надо увести Олю от желания смотреть испорченную плёнку. — А ты точно «Питера Пэна» смотреть хочешь?       — Конечно, мы же договорились! Включай скорее, а то мама скоро сядет свой бразильский сериал смотреть.       Ну же, думай, горе-сыщик.       — Знаешь, честно, мне «Питер Пэн» как-то не очень понравился…       — Уже без меня смотрел? — с подозрением взглянула на меня Оля. — Как Питер Пэн прозвал Капитана Крюка?       — Капитана Крюка? Ну… Эм…       — Не знаешь. Значит не смотрел! Хотя уже говоришь, что тебе не понравился мультфильм.       — Ну, правда, Оль, я не хочу.       — Ты обещал! — ткнула в меня своим маленьким пальцем сестра, а потом нахмурилась.       До чего ж она упрямая! Хотя, у меня появилась идея:       — Придумал! Давай сначала пару серий «Черепашек-ниндзя посмотрим, согласна?       Похоже Оля сдалась — она отставила поднос и демонстративно скрестила руки на груди, вздохнув.       — Если так сильно просишь… Откроешь сгущенку? Порезаться боюсь — края острые…       Стоило мне подняться, как в глазах проплыл большой косяк чёрных рыб, помутнивший зрение, а голова немного закружилась. И только добравшись до дивана, я сообразил, что банка была уже открыта. Сестра схитрила, обвела меня вокруг пальца. Под ложечкой засосало. Я намеревался рвануть к телевизору, но Оля меня опередила, схватив пульт.       — Ха! Повёлся-повёлся! Владычица пульта приказывает смотреть «Питера Пэна»!       Не успел я и рта открыть, как магнитофон уже проглотил чёрную во всех смыслах плёнку. Сейчас она включит, а там… Чёрные кресты на безымянных могилах и опустошённые склепы, кровавые ошмётки на снегу и безумная невеста лесной твари. Надо что-то делать, иначе — крышка! Сказать правду:       — Оля, стой! Я… В общем я нечаянно стёр часть твоей кассеты. Отдай её мне и возьми любые две мои, хоть «Человека-паука»!       — Тош, ты чего? Не мог ты стереть: мы с папой отверткой всем кассетам пластмассовые зубики выломали, и теперь ничто на мои кассеты записать нельзя.       Сестра ловко нажала кнопку «Play» на пульте. Я внутренне сжался, ожидая услышать потусторонний голос диктора. Но на экране высветилась золотая заставка «Walt Disney» — это было начало мультфильма. Камень с плеч упал. Голова опустилась на ладони, тяжёлая, словно чугунный шар. Оля довольно улыбнулась и, взявшись за банку сгущённого молока, стала обильно поливать им нежный белый хлеб. А когда начался мультик, так она забыла про всё на свете. Словно и правда переместилась в сказочную Небыляндию, о которой всегда мечтала. Что греха таить, и я часто представлял себя там, в стране, где не взрослеют, не ссорятся из-за пустяков и не звенят посудой. Но сейчас страна Питера Пэна была особенно далека от меня.       Мысли тянулись, напарывались на рога тени из репортажа, которая вспарывала их, как свиней на скотобойне, а замогильный голос диктора всё это комментировал своей злосчастной интонацией. Я будто задремал с открытыми глазами, а позже действительно опустил веки. Как вдруг меня в мгновение ока разбудила сестра:       — Тоша! Тоша! Вставай, скорее. Она пришла!       — Что? Кто? Сова? — чёрт побери, стоило мне напомнить ей об этой пернатой хищнице.       — Да! — она подбежала к шторам и с трудом задёрнула их. — Она опять пришла… Улетела на месяцы и пришла вновь. Я боюсь, Тош… Мама с папой мне не верили: говорили, что никакой совы нет, а я врунишка. Они и сейчас станут так говорить. А сова есть, правда! Ты же мне веришь?       Порывисто взяв сестру за руку, я словно пытался дать ей хотя бы каплю смелости и уверенности. Вот только появились ли эти качества во мне самом?       — Верю. Да, Оля, я тебе верю. Но только не говори родителям ничего про эту сову. У них и без нас хлопот полным-полно. А я тебе всегда буду готов помочь. Ты только скажи, ладно?       — Но ничего не поменяется. Она и дальше будет прилетать. Раньше я пыталась не смотреть в окно ночью, но сова хочет, чтобы я смотрела.       — Значит, перехочет! Просто притворись, что не замечаешь, не видишь её. Что она выдумка, как родители говорят. Она только и ждёт того, чтобы ты посмотрела на неё. А если не будешь дальше обращать внимания, то ей в конце-концов наскучит, и она улетит. Возможно, навсегда.       Оля услышала меня, успокоилась и расслабилась. И мы дальше смотрели за приключениями Питера Пэна.       Уже прошло много времени. Капитан Крюк улепётывал от крокодила, капитан Пэн направлялся в Лондон на золотом паруснике. Чудом я пересидел сестру. Олины веки слиплись, она засопела, опустив подбородок на изголовье кровати. Хор пел финальную песенку, в диснеевском мире сияла серебристая луна. Но вдруг из-под этой луны выглянула другая. Страшная и мертвенная, висящая над таёжным бором. Этот проклятый репортаж записался аккурат на титры мультфильма. Во рту пересохло, пульс участился.       Я быстро посмотрела на Олю. Она причмокнула губами во сне. Я стиснул пульт, готовый в любой момент подать сигнал телевизору при нажатии на кнопку «Stop». Промотал запись и оценил сохранность репортажа, а затем бережно вытащил кассету из видика. Защитный зубец оказался на месте.       Это не должна видеть Оля. Это не должно храниться у неё. Я встал осторожно и покинул Олину комнату. не знаю, провиденье это или проклятье, но кассету я успел спрятать рядом с варежкой пред тем, как комнату заглянула мама.       — Ты ещё не спишь? Давай в кровать заползай, завтра в школу. Если проспишь, классный руководитель будет не в восторге, а потом мне ещё отчитываться. Расположи к себе, отоспись хорошенько, — мама покинула меня, произнеся напоследок. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, мам, — сев на кровать, сказал я.       Как же у взрослых всё просто. Думают, что если приду раньше всех в школу, то безусловно понравлюсь учителям. Натянув одеяло под горло, я слушал, как бормочет дом, как в тёмных углах шуршит кто-то невидимый. Лес стенал за преградой стен. Что-то бесплотное бродило по полям. Шевелились ветви, будто звали.

***

      Я просто полёживал в своей холодной комнате, пытался согреться и уснуть под старым штопанным одеяльцем. Кругом была коварная тьма, желающая забрать всё в свои лапы, от рисунков на стене до моей кровати, которую кое-как пытался спасти едва просачивающийся через шторы лунный свет. Я пытался вслушаться в какофонию скрипящего старого дома и ветра за окном. Вроде бы, простая игра ветерка. Но ночью она казалась совершенно иной — беспокойной, настораживающей. Вся эта гнетущая атмосфера протяжной зимней ночи заставляла меня съёживаться и не давала покоя, в котором я нуждался. Как-никак до занятий оставалось совсем немного часов.       Воображение рисовало длинные извилистые коридоры, которые постепенно заполнялись сотней шагов и голосов ребятни. Эти коридоры приводили к классу, заполненному детьми. Но ученики за партами были тёмными силуэтами, словно вырезанными по трафарету контурами. Посреди их чёрных лиц зияли круглые дыры, а в дырах моргали глаза, будто бы совсем другие существа смотрели на меня из-за плоских чёрных фигур. И столько жестокости скрывалось в этих глазах, столько ледяной насмешки, что я дрожал с головы до ног. Выживу ли я здесь? Не забьют ли меня до смерти толпой быстрые топчущие ноги, вымазанные кровью ботинки…       Пусть бы она сгорела, эта чёртова школа. Пусть бы хоть что-то случилось — неважно что. Лишь бы отменили занятия. Не хочу, озираясь в страхе, видеть на себе хищные и противные взгляды задир, желающих дать оплеуху, поставить подножку, придумать какое-нибудь очередное обидное прозвище, ещё более оскорбительное, чем предыдущее. Такое ощущение, будто эти очки делают меня чужаком среди остальных, каким-то монстром.       Взор мазнул по рисункам, развешанным на стенах. Хоть я и не считал себя великим художником, Оля упросила меня повесить моё творчество. Только рисование меня хоть немного радовало в последнее время… Моим немногочисленным друзьям тоже нравилось, как я рисую. А ведь они, кстати, обещали звонить…       Иногда воображаю, как мама снимает трубку и говорит холодно: «Вы не туда попали». Или: «Антона нет».       Антона нет…       Я представлял своих будущих одноклассников и одноклассниц, которые, как и я, лежали в эту минуту в кроватях, слушая вой невидимых оборотней за окном. Быть может я всё-таки понравлюсь новому классу? Кому вообще нравятся ребята в очках с толстенными линзами? Хотя папа вот в детстве тоже очки носил. А теперь женат на самой красивой женщине в мире — моей маме. По крайней мере, до поры до времени, пока не произойдёт это злосчастное слово на букву «р». Р-а-з-в-… Дальше даже продолжать не хочу.       Дом заскрипел под напором ветра.       Наш прежний дом жужжал соседским перфоратором, бубнил телевизором за стеной, плакал навзрыд из квартиры многодетного семейства. Теперешний дом — язык его не поворачивается назвать его новым — был совсем другим. Днём тихий и покладистый — тени отдыхают в углах, в паутине чуланов, под лестницей. Но ночью они просыпаются. Что-то смотрит на меня из углов. Будто фотографии мертвых родственников с земляными глазами снова повесили на стену вместо моих рисунков. Кряхтят половицы, стонут ржавые водостоки, чердак населяют гулкие сквозняки. Словно дом играет какую-то дьявольскую мелодию.       Вдруг я понял, что действительно слышу музыку, причём, играет она уже давно. Где-то далеко, на самой границе восприятия, пела флейта. Она словно сливалась с воем ветра, с поскрипыванием старого дома, с моими мыслями, наконец.       Я встал и поторопился к окну. Хотел убедить себя, что нет никакой музыки, что это лишь моё воображение. Что никто не может играть там, в холодной заснеженной ночи.       Ноги ощутили неприятный укол холода, стоило лишь ступить с кровати на пол. Каждый шаг, тихий и осторожный, оставлял после себя ощущение старых досок под редкими ворсинками. Добравшись до окна, я потянул за ткань. Она, тяжелая и застоявшаяся, недовольно заскрипела, словно пробуждаясь от сна. Звук прорезал ночной мрак, и я узрел необыкновенную картину.       Там, в поле, кто-то танцевал. Чёрные фигуры, едва различимые на фоне тёмного леса. Залитые лунным светом, они резко подпрыгивали и припадали к сугробам, катались в снегу и ползали на четвереньках. Мне вспомнились истории о волках, играющих под луной. Но это были не волки. Они вставали на ноги, водили хоровод, вздымая вихри снега, растворялись во мраке и появлялись вновь. Творилось что-то странное.       Самая крупная фигура косящими шагами переминалась с лапы на лапу, точно медвежонок, исполняющий номер в цирке. Две другие, хвостатые фигуры, гнались друг за дружкой, словно играли в догонялки — они то прыгали друг на друга, то делали кувырки. У одного из силуэтов на голове, кажется, были рога, а руки его всегда находились у головы. Словно он играл на флейте, которую я слышал. Были ещё две тени, которые даже в дали казались очень пушистыми. Они не то что прыгали, они взлетали в воздух, махали своими крыльями, а одна из них пощёлкивала длинным клювом. Пляска теней в беззвёздной тьме распаляла воображение и одновременно нагоняла тревогу…       Вдруг музыка стихла. Танцующие застыли и — я готов был поклясться — уставились на меня. Внезапно одна из фигур отделилась от странного карнавала теней и ринулась по полю, мощными прыжками преодолевая расстояние. Она скользила, не оставляя вмятин на хрустком насте, пока угольная тень дома не поглотила ночное существо, став ещё гуще и чернее.       Сердце заметалось птицей в клетке. Я отпрянул к кровати, успев рывком задёрнуть шторы. Меня видели! Страх окатил ледяным потоком. Стоя в тёмной комнате, я слышал, как снаружи возится и скребётся незваный гость, как он мечется по двору, выискивая вход. Звук ушёл вправо. Обогнул дом… Сейчас гость окажется на пороге…       Я кинулся в постель и укрылся с головой, словно одеяло могло меня защитить, как в старые добрые. Страх сковал мышцы. Я вдруг вспомнил о тех самых похоронах: как бабушка лежала, скрестив руки, с заострившимися чертами лица, похожая на восковую куклу… А по ножкам стульев, на которых водрузили гроб, ползли муравьи. Я представил тогда, что они взберутся на голову бабушке и лапками поднимут ей веки. Тогда бы сморщенные глазные яблоки шевельнулись в гнёздах, и бабуля бы вновь увидела внуков.       Там, на похоронах, я повторял мысленно слова заговора, которому она меня научила. И, лёжа под одеялом, прислушиваясь к скрипу и вою, я шептал эти слова:       — На острове Буяне, в синем океане, стоит домовина — в ней сало и глина, волосы седые — чертям еда, раба Божьего Антона не тронут никогда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому.       Непонятные шумы утихли. Я осторожно высунулся из-под одеяла, чтобы увидеть, как под потолком, словно висельник, колышется штора. И тут ночь ошпарила меня новой порцией кипящего ужаса. Звук резанул по ушам. Что-то царапало входную дверь. Быстро-быстро скоблило когтями полотно, требуя впустить его. Дверь заперта. Папа стал осторожным и вкрутил надёжный замок. Помню, как он долго и напряженно вглядывался в лес, словно выискивал в нём кого-то.       — Мёртвое к мёртвому! Живое к живому! — я поджал колени, уткнулся в них подбородком и засверлил взглядом межкомнатную дверь, такую хлипкую и слабую перед мощью темноты.       И вдруг… Дверная ручка робко повернулась. Затем дёрнулась раз, другой. Будто у того, кто пытался открыть дверь, не было рук. Ручка вновь кивнула и неожиданно… защёлкала бешено.       От страха у меня свело челюсть. Мокрые пальцы комкали одеяло. Дверь заскрипела и отворилась. Дом издевательски стонал ветром в жестяных водостоках. Сейчас… Сейчас ты увидишь…       Дверь распахнулась. Тьма кишела в прожорливой пасти проёма.       — То-о-о… ша-а-а, — словно сама ночь обращалась ко мне, то хлопая чёрными крыльями, то скрипя несмазанными петлями.       Мрак был паутиной, облепившей углы комнаты, я дрожал в его коконе и ждал, когда из чёрного провала выступит тот, кто соткал паутину.       — То-о-о… ша-а-а, — вновь повторила темнота мягким голоском.       Мышцы живота заныли, грудная клетка расправилась, готовая выпустить отчаянный вопль. Но прежде чем я закричал, темнота спросила:       — Ты спишь, Тоша? — бледное лицо сестры выплыло из густой тени.       Я готов был вскрикнуть от облегчения.       — «Сестра… Господи!», — вместо меня закричал мой внутренний голос.       — Оля? — глядя с утихающим ужасом, спросил мой хриплый голос. — Я… я не сплю… Что случилось?       Носик Оли сморщился, а нижняя губа оттопырилась — верный признак, что с секунды на секунду сестра расплачется.       — Она вернулась… Она опять прилетела и пялится на меня… — всхлипнула Оля, аккуратными шажками идя ко мне. — Прогони её, Тоша! Прогони, пожалуйста. Я так боюсь!       Страх, только что терзавший меня, уполз и притаился где-то в животе. Я обязан был успокоить Олю.       — Это я тебе о ней напомнил сегодня… Она ненастоящая, выдуманная. Просто ты её вспомнила. Это просто твоё воображение, она тебе не навредит. Никто тебя не обидит.       Оля всхлипнула. Она изо всех сил пыталась мне верить. Но верил ли я сам?       — Слушай, у меня есть идея. А пойдём к тебе в комнату, видик посмотрим. «Спящую красавицу», например. Тебе же нравится этот мультик?       — Почему у Спящей красавицы принц, а у меня — эта страшная птица? — Олин вопрос застал врасплох.       — Ладно, давай тогда посмотрим «Золушку», — услышав моё последнее предложение, сестра развернулась и погрузилась в тьму коридора.       Мысли путались, расплывались. Что это было? Что высматривало меня, лихорадочно танцуя под луной? К оконному стеклу прижималась тьма, и её не обманешь старыми бабушкиными заговорами. Не проведёшь, предложив вместо себя ящик с салом и глиной, с обрезанными седыми косами.       — Тоша, ты идёшь? — раздался Олин голос из темноты, но самой её не видать.       — Да-да, — я скинул с себя одеяло и резко встал, глаза залили чернила. — Сейчас.       Но стоило мне простоять пару секунд перед темным проходом, как вдруг оттуда показались жёлтые светящиеся точки. Тварь высунула свою морду, по полу стал стучать дождь из слюны, раздался рык. Я понял, что сейчас мне ничто не поможет. Брюхо уязвимо, защищаться нечем! Монстр набросился на меня — ужасный топот его ног отдавал в самую грудную клетку, — повалил на пол и впился в лицо пастью, усеянную кривыми клыками. Я почувствовал острую и давящую боль, как зубы чудовища пробивали скулы, виски и весь череп в целом стали трескаться; через проколотые, словно степлером, раны стала извивающейся змеёй вытекать тёплая алая кровь, стекающая по моим белокурым волосам и пачкающая ковёр. Казалось, что тварь вот-вот достанет зубами до мозга.       Как только я хотел закричать от боли, тяжелые веки поднялись. Меня окатило холодным потом, сердце пустилось в пляс, а лёгкие стали раздуваться так часто, словно я пробежал марафон. Сознание почувствовало облегчение.       Это был всего лишь кошмар… Кошмар, который разбудил меня к началу первого учебного дня.