Toys

      Утро в Мадриде началось для Вильгельма не со звона будильника или первого глотка кофе, а с осознания тепла рядом. Тяжелого, живого, доверчиво прильнувшего к его боку. Он открыл глаза и увидел лишь золотисто-утренний свет, пробивающийся сквозь щели жалюзи, и темные, шелковистые волосы, которые были раскиданы по его груди. Симон спал, уткнувшись лицом в его плечо, одна рука беспечно заброшена за его шею, другая лежала ладонью на его животе. А его собственная рука… Вильгельм замер, ощутив под пальцами тонкую, горячую кожу бедра Симона, которая слишком хорошо ощущалась сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Нога мальчика была перекинута через его ноги, зажимая его в плену этого невинного, но смертельно опасного объятия. Сердце Вильгельма заколотилось с такой силой, что, казалось, его услышит даже мертвый. Это было слишком. Слишком интимно, слишком естественно, слишком… правильно. И от этого — вдвойне страшно. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий миг. Дышал поверхностно, вдыхая запах спящего мальчика — чистый, с оттенком его шампуня и чего-то неуловимого, сладкого, что было присуще только ему. Желание, тупое и настойчивое, заструилось по его жилам, сконцентрировавшись внизу живота. Он сжал зубы, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Настолько близкого, почти интимного контакта он не позволял себе с самого дня их разговора, когда они договорились ждать или же с того злополучного дня, когда он отшлепал его. А теперь они лежали в одной постели, и Симон был раздет куда больше, чем предполагали даже его пижамные штаны. Осторожно, с величайшим усилием, он попытался высвободить свою руку. Но едва пальцы его шевельнулись, Симон во сне издал тихий, недовольный звук и прижался к нему еще сильнее, его бедро непроизвольно двинулось под рукой Вильгельма. Тот застыл, чувствуя, как по его спине пробежали мурашки. Это была пытка. Блаженная, сладкая, невыносимая пытка. Он закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, перевести мысли на что-то нейтральное. На предстоящую встречу. На цифры, контракты, холодный расчет. Но вместо этого перед ним встал образ Микки Эрикссона. Не того жалкого, сломленного человека, которого он выгнал из дома несколько месяцев назад. А тот, каким он был до этого — алчный, слабый, вечно пьяный и озлобленный на весь мир мужлан. Вильгельм снова почувствовал тошнотворную волну презрения. Он забрал Симона не для спасения. Конечно нет. Он забрал его, потому что увидел красивую, хрупкую вещь, которая принадлежала его должнику. Игрушку, которую можно было забрать в счет долга. Потом, когда ему стукнет шестнадцать, эту игрушку можно было бы использовать. Отравить ее невинность, сломать, перепачкать, насладиться ею и, пресытившись, возможно, выбросить. Именно такие мысли, холодные и жестокие, витали в его голове тогда. Он изначально знал, что у Микки есть сын, но ему было плевать. Судьба какого-то сопливого подростка не волновала его ни капли. Главное — принцип. Долг надо возвращать. А если не можешь — платишь тем, что дороже денег. А теперь… Теперь он лежал в постели с этим самым подростком, и мысль о том, чтобы причинить ему боль, вызывала в нем физическое отвращение. Он думал о синяках, которые увидела Фелис. О том, как Микки, отец, бил своего собственного сына. Вымещал на нем свою злобу, свою неудавшуюся жизнь. И за этим последовала ярость, такая белая и холодная, что он приказал Ренату «разобраться» с Микки. Окончательно. Чтобы он никогда больше не смог поднять руку на ребенка. Не смог бы даже приблизиться к нему. Это была не просто месть. Это было… очищение. Симон стал его. Его собственностью. И свою собственность он защищал с яростью дракона, охраняющего свое золото. Он не мог больше лежать. Осторожно, словно разминируя бомбу, он приподнял руку Симона, убрал свою с его бедра и, затаив дыхание, начал высвобождаться из его объятий. Симон хмуро хмыкнул во сне, повернулся на другой бок и снова затих, уткнувшись лицом в подушку. Вильгельм замер на краю кровати, глядя на его спинку, на выступающие позвонки под тонкой кожей, которая виднелась из-под задравшейся футболки, на мягкий изгиб талии. Он сглотнул ком в горле, встал и почти бегом направился в ванную комнату, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он умылся ледяной водой, пытаясь сбить жар, пылавший на его щеках, в крови и ниже пояса. Вода стекала по его лицу, капала на мраморную раковину. Он посмотрел на свое отражение в зеркале — уставшие глаза, напряженные скулы. Он видел в них не могущественного бизнесмена, не хладнокровного манипулятора, не того, кто вызывает страх одним лишь своим звонком, а запутавшегося мужчину, который попал в собственную ловушку, которую параллельно ему выстроил мальчик, который младше него практически втрое. Он всегда хотел обладать Симоном. Но теперь он хотел обладать не телом, а душой. И это было в тысячу раз опаснее. Когда он вышел из ванной, вытираясь полотенцем и уже почти пришедший в себя, он замер на пороге. Симон сидел на кровати, поджав под себя ноги. Он был уже одет — в тесные черные шорты и простую белую футболку, которая сидела на нем так, что подчеркивала каждую линию его юношеского тела. Его волосы были взъерошены, глаза — сонные, но в них горел какой-то внутренний огонек, который уже становился привычным.       — Доброе утро, — хрипло произнёс Вильгельм. Симон не ответил. Он просто встал, подошел к нему и, не говоря ни слова, обнял. Обнял так, как делал это в ту ночь после признания — крепко, по-детски доверчиво, уткнувшись лицом в его голую кожу там, где полотенце не закрывало грудь. Его руки обхватили Вильгельма за талию, пальцы впились в его спину. Вильгельм остолбенел. Его собственные руки повисли в воздухе. Он не ожидал этого. Не здесь, не сейчас, когда он был так уязвим.       — Симон… — он попытался мягко отодвинуть его. — Мне нужно собираться. У меня встреча.       — Не уходи, — прошептал Симон, и его голос был приглушен тканью его футболки и кожей Вильгельма. — Останься.       — Я не могу. Это важная встреча.       — Ты всегда уходишь, — в голосе Симона послышалась знакомная, опасная нотка обиды. Он прижался еще сильнее, его тело почти прилипло к Вильгельму. — Ты привез меня в другую страну, чтобы снова оставить одного?       — Ты не один. С тобой будет Ренат. Ты можешь погулять по городу.       — Я не хочу гулять с Ренатом! — Симон отстранился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который так сводил Вильгельма с ума. — Я хочу быть с тобой! Ты обещал, что эта поездка будет для нас! Вильгельм почувствовал, как его терпение, и без того натянутое из-за будущей встречи и не совсем удачного утра, как струна, начинает лопаться. Он устал. Устал от этой игры, от постоянного напряжения, от необходимости быть железным, когда все внутри него трепетало и просило пощады.       — Симон, хватит, — его голос прозвучал резко, с непривычной для него самого, по отношению к Симону, жесткостью. — Я сказал, мне нужно на встречу. Иди лучше позавтракай. Но Симон не отступал. Он сделал шаг вперед, его грудь почти коснулась груди Вильгельма. Его лицо было поднято к нему, губы — приоткрыты, а в глазах стоял вызов, смешанный с обидой.       — И что ты сделаешь? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала та самая дерзкая уверенность, что была в кабинете после истории со школой. — Опять отменишь концерт? Но мы уже здесь. Ты ничего не можешь сделать. И это была последняя капля. Та самая граница, которую Вильгельм пытался не переступать, рухнула. Ярость, смешанная с желанием, с долгими месяцами воздержания и борьбы с самим собой, хлынула через край. Он не думал. Он действовал на чистом инстинкте. В одно движение он схватил Симона за запястья, резко и сильно, и прижал его к стене рядом с дверью в ванную. Удар был не грубым, но властным, не оставляющим сомнений в том, кто главный. Симон ахнул от неожиданности, его глаза округлились, но не от страха — в них вспыхнул азарт.       — Ты хочешь знать, что я могу сделать? — прошипел Вильгельм, наклонившись так близко, что их губы почти соприкасались. Его голос был низким, хриплым, пропитанным похотью и обещанием. — Я могу сделать вот что. Я могу оставить эту встречу. Я могу запереть дверь этой комнаты. Я могу положить тебя на эту кровать, снять с тебя эти дурацкие штаны и эту шлюшью футболку, которая сводит меня с ума. Я могу раздвинуть твои ноги и заставить тебя забыть, как дышать. Я могу целовать тебя до тех пор, пока ты не будешь молить меня остановиться, а потом не остановлюсь. Я могу сделать тебе больно и приятно одновременно, так, что ты будешь плакать и кричать мое имя. И все это я могу сделать прямо сейчас. Потому что тебе шестнадцать. И я ждал этого слишком долго. Так что не искушай меня, малыш. Потому что если я сорвусь, тебе мало не покажется. Ты понял меня? Он дышал ему в лицо, его тело прижимало тело Симона к стене и запястья над головой. Он видел, как бледнеет кожа на его шее, как бешено бьется пульс в яремной ямке. Он ждал испуга, отступления, слез. Но вместо этого Симон выдохнул. Длинно, сдавленно. И этот выдох превратился в стон. Тихий, прерывистый, полный не ожидания и страха, а… желания. Чистого, неприкрытого, животного желания. Его губы дрогнули, и он бессознательно приоткрыл их еще шире, а глаза потемнели, стали бездонными. Этот звук, этот стон, прозвучавший в тишине номера, ударил по Вильгельму с большей силой, чем любое физическое воздействие. Его колени подкосились. Все его тело напряглось до боли. Он понял, что Симон не боится. Он хочет этого. Жаждет этого так же сильно, как и он сам. И это осознание было одновременно самым прекрасным и самым ужасным, что он испытывал в жизни. Его рука, все еще сжимавшая запястье Симона над головой, сама по себе, помимо его воли, двинулась. Большой палец провел по нежной внутренней стороне, чувствуя учащенный пульс. Это было ласковое, почти нежное движение, резко контрастирующее с его только что произнесенной угрозой. Он видел, как веки Симона задрожали, как он прикрыл глаза, и снова издал тот же тихий, сдавленный стон, на этот раз — от прикосновения. Вильгельм отпрянул, как от ожога. Он отпустил его руки, отшатнулся на пару шагов, чувствуя, что еще секунда — и он потеряет контроль окончательно. Он повернулся к нему спиной, сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в руках.       — Тебя… тебе нужно переодеться, если идешь гулять, — с трудом выдавил он, глядя в стену. — На улице жарко. И… надень что-нибудь посвободнее. Он не видел лица Симона, но слышал его учащенное дыхание. Оно было таким же неровным, как и его собственное.       — Я… я понял, хорошо, — тихо сказал Симон. В его голосе не было ни страха, ни обиды. Была лишь тихая, торжествующая уверенность. Вильгельм не обернулся. Он дошел до шкафа, нашел свой костюм и начал машинально одеваться. Его пальцы плохо слушались, застегивая пуговицы на рубашке. Он чувствовал на себе взгляд Симона, тяжелый, горячий, полный понимания. Каждый вздох, каждый шелест ткани был ему слышен. Он знал, что Симон наблюдает за каждым его движением, и от этого кожа горела неимоверным пламенем. Когда он был почти готов, уже завязал галстук и надел пиджак, он рискнул вновь взглянуть на Симона. Мальчик все так же стоял у стены, прислонившись к ней уже только плечом. Он не улыбался. Он просто смотрел на него. И в его взгляде была такая глубокая, всепоглощающая нежность, смешанная с триумфом, что Вильгельму снова захотелось подойти и прижать его к себе. Не со страстью, а с бесконечной благодарностью. За этот стон. За это признание без слов.       — Ренат будет ждать тебя внизу, в лобби, в десять часов, — сказал Вильгельм, стараясь говорить ровно. — Он проведет тебе экскурсию. Будь осторожен. И… — он запнулся. — Наслаждайся городом. Симон медленно кивнул.       — А ты… удачи тебе на встрече. Вильгельм кивнул и вышел из номера, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он прислонился к холодной стене коридора, закрыл глаза и выдохнул. Его тело все еще горело. В ушах стоял тот самый стон. Этот замечательный звук был его победой и его поражением одновременно. Он показал Симону свою слабость. И Симон этим воспользовался. Блестяще. А в то же время в номере Симон медленно сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Он сидел так несколько минут, глядя в пространство перед собой. Его щеки горели. Он прикоснулся пальцами к тому месту на запястье, где большой палец Вильгельма оставил невидимый, но жгучий след. Потом он уткнулся лицом в колени и тихо, счастливо рассмеялся. Он знал. Он знал, что выиграл. Не просто очередной спор. Он выиграл войну. Теперь он был уверен. Вильгельм его любит. И боится этой любви. А значит, сила была в его юных руках. И он был намерен пользоваться этим могущественным даром. До конца.

-°-

      Возвращение в отель после изматывающих переговоров было для Вильгельма глотком воздуха. День прошел в духоте конференц-залов, в бесконечных спорах о процентах и контрактах. Все, чего он хотел, — это тишины, прохладного душа и, возможно, бокала виски. Он мечтал о том, чтобы Симон встретил его спокойным, уставшим после дня в городе — таким, каким он оставил его утром, с тем скрытым огоньком в глазах, но без дерзких выходок. Реальность оказалась сногсшибательной в прямом смысле слова. Едва дверь в люкс за ним закрылась, на него обрушился мощный, ритмичный бит. Голос Рианны, дерзкий, соблазнительный, наполнял пространство, вибрируя в дорогой мебели и в костях самого Вильгельма.       — Come here rude boy, boy, can you get it up? Come here rude boy, boy, is you big enough? Вильгельм замер на пороге, его папка с документам чуть не выскользнула из руки. Гостинная была погружена в полумрак, занавески были задернуты, и единственным светом были разноцветные огни музыкального центра, отбрасывающие на стены причудливые блики. И в центре этого безумия, на ковре, спиной к двери, двигался Симон. Он не просто стоял. Он танцевал. Его тело извивалось в такт музыке, бедра выписывали откровенные восьмерки, руки скользили по собственному торсу. И на нем… Вильгельм сглотнул комок, застрявший в горле. На мальчике были те самые черные шорты, которые сводили его с ума по утрам, когда Симон спускался к нему с утра на завтрак. А сверху… Сверху был топик. Но не просто топик, а черный, сетчатый, сквозь крупные ячейки которого проступала смуглая, гладкая кожа спины и плеч. Когда Симон повернулся, подпевая песне, Вильгельм увидел, что топик почти не скрывает его грудь. Соски, темные и уже напрягшиеся от прохлады кондиционера или от возбуждения, были видны сквозь сетку как на ладони.       — You say you're a rude boy, show me what you got now. Come here right now, — пел Симон, и его голос, чистый и высокий, идеально ложился на похабный текст. Он провел руками по своим бедрам, по низу живота, и Вильгельм почувствовал, как по нему пробегает разряд тока. Он стоял, парализованный, не в силах пошевелиться, наблюдая, как его мальчик, его невинный, хрупкий Симон, требует действовать своего руд-боя, самостоятельно превращаясь в него, вызывающе соблазнительного и абсолютно осознающего свою силу. Симон же заметил его не сразу. Он закончил куплет, сделав на последних словах откровенный толчок бедрами вперед, и только тогда, обернувшись, чтобы взять с дивана бутылку воды, увидел Вильгельма. Но на его лице не было ни удивления, ни смущения. Лишь медленная, хищная улыбка тронула его губы. Он не выключил музыку, лишь убавил громкость одним движением руки на пульте.       — О, ты уже вернулся, — сказал он, его голос был слегка запыхавшимся от танцев. Он сделал глоток воды, и Вильгельм следил, как капля стекает по его подбородку на шею, исчезая в сетке топика. — Я репетирую. Готовлюсь к завтрашнему концерту. Надо же отработать шоу. Вильгельм нашел в себе силы сделать шаг вперед. Его ноги были ватными.       — Репетируешь? — его голос прозвучал хрипло. — Под песню Рианны о… размере мужского достоинства?       — А что? — Симон пожал плечами, и сетка топика сдвинулась, обнажая еще больше кожи на его ключицах. — Это хороший бит. И движение бедер отрабатывать удобно. Ты не согласен? Он подошел ближе, и от него пахло потом, жарким мадридским днем и чем-то сладким, возможно, новым гелем для душа. Запах ударил в нос Вильгельму, смешавшись с остатками его собственного дневного напряжения.       — Я… — Вильгельм попытался собраться. Утро еще пылало у него в памяти. Его собственная угроза. Стон Симона. — Ты купил это… это сегодня? — он кивнул на топик.       — Ага. На местном рынке. Нравится? — Симон покрутился перед ним, демонстрируя все преимущества своего наряда. Или скорее прекрасное тело под этим нарядом. — Стоило не слишком дорого так и еще выглядит сексуально. Мне сказали, что я в этом любому мальчику поправлюсь. «Убийственно», — подумал Вильгельм. Но вслух сказал лишь:       — На ужин ты в этом не пойдешь. Переоденься во что-нибудь… более приличное.       — А кто сказал, что мы куда-то пойдем? — Симон поднял брови. — Я устал гулять. Давай поужинаем здесь. В номере. Закажем что-нибудь. Я уже посмотрел меню, там есть паэлья… Вильгельм сразу же почувствовал подвох. Ужин в номере. Наедине. После такого «репетиционного» представления в такой «скромной» одежде. Это была ловушка. Но он был слишком измотан, чтобы сопротивляться. И, черт возьми, он сам этого хотел. Хотел быть рядом с ним, в этом безумии, которое он сам же и создал. — Хорошо, — сдался он. — Закажи, что хочешь. Я пока приму душ. Когда он вышел из ванной через двадцать минут, уже в мягких шортах и простой футболке, музыки уже не было. В номере пахло едой — ароматом шафрана, морепродуктов. На столе в гостинной стояли покрытые серебряными крышками блюда. Симон, к его облегчению, был уже в просторной футболке и спортивных штанах. Он сидел на диване, уставившись в телевизор, где шла какая-то легкая комедия. Ужин шел на удивление спокойно. Симон болтал без умолку, рассказывая о своем дне. О том, как он заблудился в узких улочках, как пробовал чуррос с шоколадом, как к нему приставали уличные торговцы. Он был оживлен, глаза его блестели. Вильгельм слушал, откладывая вилку, и впервые за весь день по-настоящему расслаблялся. Это было… нормально. Почти как должно быть. Почти как он привык. Потом Симон вдруг помрачнел.       — Кстати, а кто этот новый Ренат? Тот, который сегодня был со мной? Вильгельм нахмурился.       — Новый? Что ты имеешь в виду?       — Ну, этот… мрачный, молчаливый. Совсем не такой, как наш Ренат. Тот еще шутил иногда. А этот смотрел на меня, как на потенциальную цель для снайпера. Не отходил ни на шаг. Я даже в примерочную кабинку не мог зайти один, он стоял снаружи и дышал, как бульдог. Вильгельм вздохнул. Он заранее знал, что этот разговор неизбежен.       — Симон, «наш» Ренат с нами даже не летел, если ты не заметил. Он остался в Стокгольме. А этот — его коллега, специалист по работе в южной Европе. Он лучше знает местные особенности, а еще он раньше жил в Мадриде, поэтому он лучший сопровождающий для тебя, человека, который впервые за границей.       — То есть ты специально нанял мне самого строгого надзирателя? — в голосе Симона снова зазвучала обида. — Чтобы я тут ничего не смог сделать?       — Чтобы с тобой ничего не случилось! — Вильгельм не сдержал раздражения. — Ты думаешь, я не знаю, что ты вытворял с «нашим» Ренатом? Что ты его посылал за мороженым в три часа ночи, что ты убегал от него в торговых центрах? Он тебя не сдерживал, потому что привык и потому что ты был в относительно безопасной среде. Здесь все иначе. Здесь тебя никто не знает и ты также ничего не знаешь. И я не позволю, чтобы с тобой что-то произошло.       — Ничего со мной не произойдет! — Симон вскочил с дивана. — Я не ребенок! Я могу сам о себе позаботиться!       — Можешь? — Вильгельм тоже поднялся. Усталость мгновенно испарилась, сменившись привычной гневной напряженностью. — Тот, кто надевает сетчатый топик и танцует под Рианну в номере отеля, куда может войти кто угодно, явно не способен адекватно оценивать риски!       — А кто мог войти? Ты! Только ты! — Симон бросил ему вызов. — Или ты думаешь, я это для консьержа танцевал? Это было для тебя, кретин! И ты смотрел, как завороженный! Тебе понравилось, я видел!       — Хватит! — рявкнул Вильгельм. — Ты играешь с огнем, Симон. И ты не представляешь, чем это может закончиться.       — А чем? — Симон сделал шаг вперед, его глаза сверкали. — Чем это может закончиться, Вильгельм? Ну-ка, скажи мне. Ты опять будешь меня пугать? Как этим утром? Говорить, что раздвинешь мне ноги и заставишь кричать? Так сделай это! Или не можешь? Боишься? Боишься, что тебе самому это понравится слишком сильно? Это был прямой удар ниже пояса. Симон взял его на слабо. Использовал его же утреннюю слабость против него. Вильгельм почувствовал, как по лицу разливается жар. Желание и ярость смешались в нем в один убийственный клубок.       — Ты не знаешь, о чем просишь, — прошипел он.       — Я знаю! — крикнул Симон. — Я не слепой! Я вижу, как ты на меня смотришь! Я чувствую, как ты дрожишь, когда прикасаешься ко мне! Ты хочешь меня! Так возьми! Или ты только на словах храбрый и всемогущий? Они стояли друг напротив друга, грудь к груди, дыхание их было учащенным, злым. Воздух между ними наэлектризовался до предела. Вильгельм видел каждую ресницу на его глазах, каждую каплю пота на висках. Он чувствовал исходящий от Симона жар и напряжение.       — Это не игра, Симон, — сказал Вильгельм, и его голос внезапно стал тихим и опасным. — Это не бунт против папочки. Это взрослая жизнь. И в ней есть последствия. Ты уверен, что готов их принять? Симон не моргнул. Он выдержал его взгляд.       — А ты уверен, что готов их мне устроить? Они замерли в немой дуэли. Вызов висел в воздухе тяжелым, сладким грузом. Вильгельм понимал, что еще одно слово, один неверный шаг — и все рухнет. Он либо сломается сам, либо сломает Симона. И то, и другое было неприемлемо и недопустимо. Он отступил. Сделал шаг назад, разрывая напряженность.       — Ладно, — выдохнул он. — Хватит. Перестань вести себя как безответственный ребенок. Давай успокоимся и просто закончим ужинать, досмотром фильм и ляжем отдыхать. Завтра важный день. На лице Симона промелькнуло разочарование, смешанное с торжеством. Он снова вынудил его отступить. Он снова победил.       — Ладно, — он повернулся и пошел не в сторону кровати, а в сторону ванной. На пороге он обернулся. — И кстати… Тот новый Ренат — он все-таки зашел со мной в примерочную кабинку. Чтобы «обеспечить безопасность». Можешь себе представить? Я там чуть ли не разделся, а он стоит спиной и дышит. Весело, да? И с этими словами он скрылся в комнате, оставив Вильгельма одного с безумными мыслями о том, как Симон раздевается в примерочной под присмотром незнакомого громилы. И с ясным осознанием того, что эта война только начинается. И что Симон играет в нее, не зная правил. Или зная их куда лучше, чем он сам. И второй вариант намного страшнее.

-°-

      Дверь в ванную была заперта уже больше получаса. За дверью горел свет, но не было слышно ни звука — ни воды, ни музыки, ни даже шелеста полотенца. Только гнетущая тишина. Вильгельм, пытавшийся сначала работать, а потом просто сидевший на диване с пустым бокалом, чувствовал, как тикают секунды. И с каждой следующей пройденной — его вина и раздражение росли. Наконец он не выдержал и подошел к двери, постучал костяшками пальцев, стараясь, чтобы звук получился не властным, а скорее… просящим.       — Симон? Ты там как? Молчание. Потом еле слышное шарканье ног по кафелю.       — Живой.       — Открой, пожалуйста. Давай поговорим.       — Мне нечего тебе сказать. Вильгельм прислонил лоб к прохладному дереву двери. Он ненавидел эти детские обиды, но понимал, что сам их спровоцировал. Назвал его безответственным ребенком, отмахнулся, когда мальчик был на взводе, когда ждал… а чего он ждал? Чего хотел на самом деле этот вечный провокатор?       — Симон, я… прошу прощения. Я был резок и не совсем прав. Открой. Снова пауза. Потом щелкнул замок. Дверь медленно отворилась, и Вильгельм увидел его. Симон стоял, прислонившись к раковине, в тех же спортивных штанах и футболке. Его волосы были взъерошены, как будто он постоянно проводил по ним рукой. Глаза — огромные, немного покрасневшие, но не от слез, а от усталости и обиды.       — Ну? — буркнул он. — Я открыл. Говори. Вильгельм хотел излить целый поток слов — объяснений, оправданий, может быть, даже очередных угроз. Но все, что он смог выдавить из себя, было:       — Не стоит дуться. Это глупо. Симон фыркнул и потупил взгляд. Казалось, он снова уйдет в себя, закроется. Но вдруг его лицо озарилось новой, стремительной мыслью. Он поднял глаза, и в них появился тот самый знакомый огонек — смесь авантюризма и вызова.       — Хорошо. Тогда давай сделаем что-нибудь. Чтобы не дуться и окончательно помириться.       — Что именно? — насторожился Вильгельм.       — Сходим в бассейн. Здесь же, на первом этаже. Ты же говорил, он открыт до полуночи. Мысль была, мягко говоря, не самой удачной. За окном уже почти стемнело, угасала последняя полоса заката. Вечерний воздух Мадрида не был слишком теплым, а вода в открытом бассейне наверняка успела остыть.       — Симон, уже поздно. И прохладно. Ты простынешь.       — Я не собираюсь сидеть в воде часами! — запротестовал Симон, и его голос внезапно стал таким жалобным и искренним, что Вильгельм почувствовал укол совести, который, в последнее время, начал посещать его слишком часто. — Я весь день ходил по городу, я устал, я хочу просто… поплескаться. Расслабиться. А ты сидишь тут, хмурый, как туча. Давай хоть ноги помочим. Пожалуйста, Вилли? Это «Вилли» добило его. Симон использовал его редко, только в моменты, когда хотел добиться своего любой ценой. И это работало безотказно. Вильгельм сдался с тяжелым вздохом, уже предчувствуя подвох. Но подвох начался раньше, чем он ожидал. Они спустились вниз. Бассейн, подсвеченный синей подводной иллюминацией, действительно был пуст. Воздух был прохладным, от воды тянуло влажным холодком. Симон, ни секунды не колеблясь, принялся раздеваться. И это было не просто раздевание. Это был перформанс. Он скинул футболку одним плавным, грациозным движением, обнажив стройный торс с тонкими, но уже прорисованными мышцами благодаря редким помещениям зала на первом этаже дома. Затем, повернувшись к Вильгельму почти спиной, медленно, будто нехотя, стянул спортивные штаны и носки. Остались только темно-синие плавки, плотно облегающие его узкие бедра. Он потянулся, выгибая спину, и его поза была настолько откровенной и в то же время невинной, что у Вильгельма перехватило дыхание. Да, это был четко спланированный маневр. Симон знал, что делает. Что Вильгельм не ожидал, так это того, что сам станет объектом пристального внимания. Пока он, чувствуя себя непривычно нелепо, раздевался до своих темных, строгих плавок, он поймал на себе взгляд Симона. Не быстрый, украдкой, а долгий, изучающий. Симон смотрел на его широкие плечи, на мощную грудную клетку, на рельеф пресса, проступающий несмотря на возраст и сидячую работу. И в его взгляде было не просто любопытство, а откровенное восхищение, смешанное с робостью. Вильгельм почувствовал странный прилив гордости и смущения. Он отвернулся, делая вид, что поправляет полотенце на шезлонге. — Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Идем «мочить ноги»? Он зашел в воду первым. Вода оказалась леденяще прохладной, мурашки и дрожь мгновенно пробежали по коже. Вильгельм скривился, но упрямо прошел дальше, на глубину. Обернулся. Симон стоял на краю бассейна, на мокрой кафельной плитке, явно колеблясь.       — Что стоишь? Боишься холодной воды?       — Нет… — Симон сделал неуверенный шаг, окунул носок ноги и тут же отдернул. — Просто скользко. Вильгельм подплыл чуть ближе и протянул ему руку.       — Давай. Я тебя подержу. Симон ухватился за его руку с такой силой, будто тонул, и осторожно, пошатываясь, вошел в воду. Он дрожал всем телом, но не от холода, а от напряжения.       — Ой, какая глубина! — воскликнул он, когда вода достигла его ключиц.       — Здесь метр семьдесят пять, не больше, — успокоил его Вильгельм. — Тебе по шею как раз и будет. Но Симон не отпустил его руку. Он продолжил стоять, прижавшись к нему всем телом, и Вильгельм чувствовал, как тот мелко дрожит.       — Ты же умеешь плавать? — уточнил Вильгельм, хотя уже начинал догадываться. Симон потупился, смотря на воду, которая колыхалась вокруг них.       — Ну… в теории. Я просто… не часто практиковал. «Не умеет», — с пронзительной ясностью осознал Вильгельм. Весь его дерзкий настрой, вся эта показушная бравада испарились, оставив лишь испуганного подростка, который боится воды глубже собственного роста. И это понимание задело в Вильгельме что-то глубокое, уязвимое. Внезапно он очень захотел это исправить.       — Ничего страшного, — сказал он, и его голос смягчился сам собой. — Я научу. Это несложно. Доверься мне. Он высвободил свою руку из цепкой хватки Симона и вместо этого положил свои ладони ему на талию, чувствуя под пальцами влажную, прохладную кожу и выступающие косточки ребер.       — Первое правило — не паниковать. Вода держит. Ложись на спину. Я тебя поддержу. Симон посмотрел на него с нескрываемым ужасом.       — На спину? Нет! Я утону!       — Не утонешь. Я тебя не отпущу. Попробуй. С огромным трудом, с уговорами и подбадриванием, Вильгельму удалось убедить Симона откинуться назад. Он лег спиной на воду, а Вильгельм, стоя в воде по грудь, поддерживал его одной рукой под спину, другой — под голову. Тело Симона было напряжено как струна, он дышал часто и поверхностно.       — Расслабься, — мягко говорил Вильгельм. — Просто дыши. Смотри на звезды. Чувствуешь, как вода держит тебя? Постепенно, очень медленно, Симон начал расслабляться. Его дыхание выровнялось. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где зажигались первые яркие точки. Вильгельм смотрел на него снизу вверх. На его мокрое, откинутое лицо, на длинную линию шеи, на капли воды, застывшие в ямочке на ключице. Он был невероятно красивым в этот момент — хрупким и доверчивым.       — Хорошо? — спросил Вильгельм тихо, чтобы не спугнуть момент.       — Да… — прошептал Симон. — Как будто летишь. Потом Вильгельм попытался научить его простейшим движениям ногами. Симон пытался, но стоило Вильгельму чуть ослабить поддержку, как он тут же начинал тонуть, хаотично барахтаться и в панике хвататься за Вильгельма. Их тела постоянно сталкивались в воде — скользкие, холодные и в то же время излучающие жар. Вильгельм ловил его, прижимал к себе, успокаивал, чувствуя, как бешено бьется сердце мальчика у него под рукой. И вот в один из таких моментов, когда Симон снова начал уходить под воду, испуганно захлебываясь, Вильгельм крепко обхватил его за талию и притянул к себе, поставив на ноги. Они оказались очень близко. Грудь к груди, вода хлюпала между их телами. Симон обвил его шею руками, все еще дрожа от испуга, его лицо было совсем рядом. Капли воды стекали с его ресниц по щекам, как слезы.       — Тихо, тихо, все хорошо, — шептал Вильгельм, гладя его по мокрой спине. — Я же держу тебя. Я не дам тебе утонуть. Не переживай, солнышко. Они замерли так, дыша в унисон. Синяя подсветка бассейна отражалась в широких глазах Симона, делая их бездонными. Испуг в них постепенно сменился чем-то другим — задумчивым, серьезным.       — Вильгельм… — тихо, почти неслышно произнес Симон. Его губы, холодные и влажные, были так близко.       — Что, малыш?       — Научи меня целоваться. Воздух вышел из легких Вильгельма разом. Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, не веря своим ушам. Симон смотрел на него с предельной серьезностью. В его взгляде не было ни дерзости, ни вызова. Только чистая, незащищенная просьба.       — Что? Симон, пожалуйста…       — Я не умею, — просто сказал мальчик. — И я хочу научиться. С тобой. Пожалуйста. Вильгельм почувствовал, как земля уходит из-под ног в самом прямом смысле. Его разум кричал, что это ловушка, что это новая опасная игра, что нужно немедленно остановиться. Но его руки все еще держали Симона за талию, а тело помнило каждый его вдох и каждую дрожь.       — Это… не то, чему нужно учиться вот так, — с трудом выдавил он.       — Почему? — не отступал Симон. Его пальцы сильнее сжали кожу на шее Вильгельма. — Ты же обещал учить меня. Плавать — учишь. А целоваться — нет? Это сложнее? Его логика была детской и неопровержимой. Вильгельм не находил слов. Он видел только его губы — мягкие, слегка приоткрытые от волнения. И видел себя со стороны — взрослого, ответственного человека, который вот-вот совершит непоправимую ошибку. Или… нет. Не ошибку. Он не успел ничего ответить. Симон, видя его нерешительность, сам потянулся к нему. Это было неловко, неумело. Он просто прижался своими губами к губам Вильгельма. Слишком сильно, слишком прямо. Их зубы стукнулись. Симон сразу же отпрянул, смущенный и растерянный, на его щеках выступил румянец.       — Извини… — пробормотал он. — Я же сказал, что не умею. И в этот момент что-то в Вильгельме сломалось. Вся его осторожность, все запреты рухнули под натиском этой нелепой, неловкой и такой искренней попытки. Он не сказал ни слова. Он просто наклонился и снова прикоснулся к его губам. Но на этот раз иначе. Это был мягкий, осторожный, вопрошающий поцелуй. Он не был страстным или глубоким. Вильгельм лишь слегка касался его губ своими, давая ему почувствовать форму, температуру, текстуру. Он чувствовал, как Симон замер, перестал дышать, а потом выдохнул ему в рот короткий, теплый пар. Его губы были прохладными от воды и на удивление мягкими. Они были на вкус как хлоркой и чем-то сладким — может, гигиеническая помада. Вильгельм оторвался, чтобы посмотреть на любимое, полное удовлетворения, личико. Глаза Симона были закрыты, лицо выражало полную потерянность, но при этом наслаждение от победы. Он был похож на человека, впервые услышавшего красивую музыку, которую так долго хотел услышать, но теперь не знает, как на нее реагировать.       — Вот так, — прошептал Вильгельм, и его собственный голос показался ему чужим. — Нежнее. Не стоит торопиться. Он снова поцеловал его. На этот раз Симон попытался ответить. Он повторил его движение — легкое, едва ощутимое давление. Это было коряво, неуверенно, но в этом была какая-то трогательная, детская чистота. Вильгельм почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он провел рукой по мокрым волосам Симона, откидывая их со лба, и почувствовал, как тот вздрогнул от этого неожиданного прикосновения. Они продолжили стоять в прохладной воде, в синем свете бассейна, и их поцелуй был нежным, почти невинным исследованием. Никакого языка, никакой грубости. Только губы. Только тихое, обоюдное открытие. Вильгельм чувствовал каждое движение Симона, каждую его неудачную попытку скопировать его действия, и это было самым сильным афродизиаком, который он когда-либо испытывал. Наконец, Вильгельм медленно, с невероятным усилием оторвался. Его сердце колотилось так, будто он пробежал марафон. Симон по-прежнему стоял с закрытыми глазами, его губы были слегка припухшими и влажными.       — Теперь… — Вильгельм сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. — Теперь нам нужно подняться в номер. Симон медленно открыл глаза. В них читалось не скрываемое недоумение.       — Почему? Мы же только начали…       — Потому что здесь холодно, — это была правда, но не вся. — А я… я хочу делать это правильно. Лежа. В тепле. Где я могу… где я могу сделать с тобой все самое зачетное. Он видел, как по лицу Симона прокатывается понимание, смешанное со страхом и предвкушением. Мальчик кивнул, не в силах вымолвить и слова. Вильгельм взял его за руку — уже не как инструктор по плаванию или наставник, а как-то иначе, более интимно — и повел к лестнице, из воды, в ночную прохладу, где их ждало полотенце, теплый халат и долгая дорога наверх, в их номер, где все только должно было начаться.