Toys

      Дверь номера захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием, повисла в воздухе, густая и сладкая, как мед. Вода с их тел капала на дорогой паркет, образуя темные пятна. Симон прислонился к стене, пытаясь отдышаться, его грудь высоко вздымалась, а глаза, огромные и темные от возбуждения, не отрывались от Вильгельма. Тот не стал ждать. Не стал произносить никаких слов. Все, что копилось в нем месяцами — желание, злость, нежность, ярость, одержимость — вырвалось наружу в едином порыве. Он шагнул к Симону, прижал его к стене всем телом, чувствуя, как тот мелко дрожит. Его руки, большие и властные, схватили Симона за бедра, подняли и с силой вдавили в холодную поверхность. Симон вскрикнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Его ноги инстинктивно обвились вокруг талии Вильгельма.       — Вот ты где, — прошипел Вильгельм, и его голос был низким, хриплым от страсти. — Наконец-то. Вильгельм прижался лицом к его шее, вдохнул запах хлорки, воды и его собственный, чистый, юношеский аромат. Это был запах, который сводил его с ума и манил все эти месяцы. Он провел губами по мокрой коже, чувствуя под ними пульсацию крови. Затем его язык коснулся соленой кожи, он кусал и лизал, оставляя на ней красные, влажные следы. Симон закинул голову назад, упираясь затылком в стену, и издал тихий, прерывистый стон. Его пальцы впились в плечи Вильгельма, цепляясь за мокрую ткань его футболки.       — Вилли… — простонал он, и в его голосе была и мольба, и отдача. Это имя, произнесенное таким тоном, добило Вильгельма окончательно. Он оторвался от его шеи и посмотрел ему в лицо. Симон был прекрасен в своем наслаждении — запрокинутая голова, полуоткрытые губы, глаза, полные слез и какого-то дикого, неосознанного желания.       — Заткнись, — приказал Вильгельм, но в его тоне не было злобы. Была лишь всепоглощающая страсть. Он снова захватил губы мальчика своими, но на этот раз поцелуй был не таким, как в бассейне. Он был жадным, требовательным, почти грубым. Он не учил, а брал. Его язык вторгся в теплую влагу рта Симона, исследуя, покоряя, заставляя подчиниться. Симон попытался ответить, но его неумелые движения лишь разжигали Вильгельма сильнее. Он чувствовал, как по телу мальчика пробегает дрожь, как он весь отдается этому поцелую, доверчивый и испуганный одновременно. Наконец Вильгельм отпустил его, чувствуя, что еще секунда — и он потеряет контроль здесь, у стены. Он медленно опустил Симона на пол, но не отпустил, а, взяв за руку, повлек за собой в спальню, к той самой огромной кровати, которая вскоре станет символом их нового соглашения. Он усадил Симона на край кровати, а сам встал перед ним на колени, оказавшись между его расставленных ног. Их лица были практически на одном уровне. Вильгельм положил руки ему на колени, чувствуя, как те подрагивают под его ладонями.       — Последний раз спрашиваю, — сказал он, и его голос был непривычно тихим, но от этого еще более властным и предупреждающим. — Ты точно этого хочешь? Сейчас не будет пути назад. Никаких «я передумал». Никаких «мне страшно». Ты понимаешь что все это означает? Симон смотрел на него, и в его глазах не было ни тени сомнения. Был только вызов, смешанный с облегчением, что игра окончена и началась настоящая жизнь.       — Да, — выдохнул он. — Я хочу. Я хочу тебя всего. Этих слов было достаточно. Вильгельм кивнул, и его лицо озарила странная, почти нежная улыбка. Он придвинулся ближе, снова коснулся его губ, но на этот раз его движения были другими — медленными, учительскими, терпеливыми.       — Тогда слушай меня, — прошептал он, касаясь его губ кончиками своих. — И повторяй. Целоваться — не только губы. Это дыхание. Ты должен чувствовать дыхание своего партнера. Дыши со мной. Он сделал медленный, глубокий вдох, и Симон, завороженный, повторил за ним. Их дыхание смешалось, стало единым.       — Теперь губы. Не сжимай и не напрягай их. Расслабь. Дай мне почувствовать их форму. — Вильгельм мягко, почти невесомо, провел своими губами по его верхней, затем по нижней губе. Симон зажмурился, всем телом вслушиваясь в эти прикосновения. — Вот так. Теперь ответь мне. Так же медленно. Симон послушно повторил его движение. Это было коряво, но уже гораздо увереннее, чем в бассейне. Вильгельм почувствовал прилив определенного тепла к сердцу. Этот мальчик, его дикий, непокорный Симон, был таким покорным и доверчивым в его руках.       — Хорошо, — одобрил он. — Теперь язык. Не торопись. Это не атака. Это приглашение. Коснись. Просто коснись. И снова он показал ему, как — осторожно, кончиком языка, коснулся его губ, будто прося разрешения войти. Симон вздрогнул, но не отстранился. Его собственный язык робко встретился с языком Вильгельма. Это было неумело, но невероятно сладко. Вильгельм позволил им помедлить, понежиться в этом медленном, исследующем танце. Он чувствовал, как Симон учится, как его тело постепенно расслабляется, начинает вникать и доверять, как он начинает получать удовольствие от самого процесса, а не от идеи соблазнить и лишиться девственности с мужчиной постарше.       — Руки, — продолжал наставлять Вильгельм, отрываясь на секунду. — Ты можешь трогать. Мои плечи, шею, волосы. Не бойся. Покажи мне, что тебе нравится. Симон медленно, будбо боясь сделать что-то не так, поднял руки и коснулся пальцами висков Вильгельма, затем провел ими по его коротко стриженым волосам. Его прикосновение было робким, но полным невинного благоговения. Вильгельм закрыл глаза от наслаждения. Это было даже лучше, чем он представлял. Вильгельм продолжил учить его еще некотрое время, превращая поцелуи в нежные, чувственные ритуалы. Он показывал ему, как менять угол наклона головы, чтобы былоне больно и приятнее, как играть губами, чтобы партнер почувствовал твое желание, как использовать легкие покусывания, которые заставляли Симона вздрагивать и тихо постанывать. Симон был прилежным учеником. Он слушался каждого слова, каждого прикосновения, и с каждой минутой его ответные ласки становились смелее, увереннее. Но терпение Вильгельма было не бесконечным. Ощущение власти, вид Симона, полностью отдавшегося ему, его доверчивые глаза и покрасневшие губы — все это разжигало в нем ту самую, первобытную страсть, которую он с таким трудом сдерживал все эти месяцы, а особенно последние недели. Его руки, до этого нежные и направляющие, начали сжиматься сильнее. Его поцелуи стали глубже, требовательнее. Мужчина чувствовал, как внутри него просыпается тот самый хищник, который с первого дня хотел лишь одного — обладать. И сдерживать его становилось все труднее. С сбитым рычанием, которое вырвалось из его груди помимо воли, Вильгельм резко изменил тактику. Он больше не целовал, а покорял. Его язык завоевывал территорию рта Симона, его руки скользнули под мокрую футболку мальчика, которую они на него в спешке накинули, чтобы без проблем пройти через ресепшен, сжали его тонкую талию, почувствовали разгоряченную кожу. Симон попыталось что-то сказать, протестовать или, наоборот, подбодрить, но Вильгельму было плевать и он заглушил его звук с помощью собственного рта. В одном порывистом движении Вильгельм толкнул Симона на спину, прижав его к прохладному шелку простыни. Он забрался на кровать и оказался над ним, нависая массивной, темной тенью. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь пылали огнем чистой, необузданной страсти. В них не осталось и следа от нежного мужчины, который все терпел. Был только голодный зверь, наконец-то получивший свой долгожданный трофей. — Вот так, — выдохнул он, срывая с Симона мокрую футболку. Она слетела с него легко, обнажив бледную, гладкую грудь и напряженный, плоский живот. — Вот так я и хотел тебя видеть. Лежащим подо мной. С первого дня. Его руки, грубые и опытные, принялись исследовать это юное тело, о котором он так долго мечтал. Он сжимал его плечи, проводил ладонями по ребрам, щипал и гладил кожу, оставляя на ней красные следы. Его рот не уставал работать: он кусал и лизал его соски, заставляя Симона выгибаться и стонать, он опускался ниже, к животу, оставляя влажные, жгучие поцелуи на его коже. Симон лежал, раскинув руки, и смотрел на него снизу вверх. В его глазах читался испуг, но не паника. Было предвкушение. И вызов. Тот самый вызов, который сводил Вильгельма с ума все это время.       — Ты… ты же обещал быть нежным, — попытался он протестовать, но голос его дрожал, а тело выгибалось навстречу прикосновениям. Вильгельм усмехнулся, низко, почти зловеще.       — Я солгал, — прошептал он, прижимаясь губами к его уху и кусая мочку. — Терпение закончилось. Ты слишком долго меня дразнил, малыш. И за это тебе придется ответить. Всю ночь. Я не выпущу тебя из этой постели до самого утра. Ты будешь плакать, умолять, а я даже не подумаю остановиться. Потому что теперь ты мой. Полностью. И я намерен воспользоваться своим правом без остатка. Его руки скользнули к поясу мальчишеских плавок. Он видел, как глаза Симона расширились от ужаса и волнения. Наконец-то. Наконец-то он был там, где должен был быть с самого начала. И ничто не могло его остановить. Но губы Симона обладали чудотворным свойством, когда его взгляд, затуманенный страстью, скользнул по заплаканному, раскрасневшемуся лицу Симона, по его взъерошенным волосам, раскиданным по белой простыне, по его губам — влажным, покусанным, слегка припухшие от его же собственной ярости и нежности, ему вновь захотелось приникнуть к ним, потеряться в этом вкусе, в этом чувстве, поэтому Вильгельм отпустил пояс плавок, решив не стягивать их сразу. Его пальцы лишь провели по мокрой ткани, чувствуя под ней напряженное, горячее тело, а его губы вновь склонились над невинными губами мальчика. Но на этот раз поцелуй был не грубым, а почти извиняющимся — мягким, глубоким, исследующим. Он водил языком по его нёбу, заставляя Симона вздрагивать и тихо стонать, снова погружая его в омут ощущений, где не было места страху, только всепоглощающее желание. Он склонился над ним почти с благодарностью, словно пробуя самый сладкий и запретный плод на свете. Он водил своими губами по его губам, по уголкам рта, по подбородку, ощущая вкус его кожи, смешанный со вкусом хлорированной воды и чего-то неуловимо сладкого, что было присуще только Симону. Но наконец он решился оторваться и вновь посмотреть на Симона, лежащего под ним: запрокинутое лицо, затуманенный взгляд, влажные, приоткрытые в безмолвном стоне губы. Казалось, мальчик потерял связь с реальностью, полностью растворившись в лавине ощущений. И это зрелище, эта абсолютная власть над ним, на мгновение усмирила бушующего внутри Вильгельма зверя. Жестокость отступила, уступив место другой, более глубокой и опасной потребности — потребности чувствовать, вкушать, обладать не просто телом, а самой его сутью. Он снова склонился и приник к его губам, но теперь его поцелуй был другим — медленным, глубоким, почти созерцательным. Он впивался в его губы, как в спелый плод, чувствуя их текстуру, вкус, малейшую дрожь. Казалось, наступила минутная передышка, возвращение к нежности, которая была у бассейна. Ему было физически тяжело оторваться, будто эти губы были магнитом, приковывавшим его к себе. Их поцелуй снова поглотил все пространство, став властным, глубоким, почти безвоздушным. Вильгельм, казалось, и правда не мог оторваться от его губ, как будто пытался наверстать все потерянные месяцы за один вечер, и Симон также отвечал ему с растущей, но все еще робкой уверенностью. Он начал двигаться под Вильгельмом, его бедра совершали неумелые, инстинктивные толчки, пытаясь найти трение, облегчение нарастающему напряжению, и именно в этот миг потерянности в наслаждении Симон, почувствовав слабину старшего, решил проявить инициативу. Его собственная рука, робкая и неуверенная, потянулась вниз, к поясу плавок Вильгельма, пытаясь коснуться того, что скрывалось под мокрой тканью. В его движении была дерзость, вызов, попытка перехватить контроль, заполучить желаемое, что он так часто практиковал на Вильгельме. Но это длилось всего секунду, а его рука даже не успела дойти до главной выпуклости. Мгновенно нежность испарилась. Вильгельм резко отстранился, его глаза сверкнули холодным огнем. Он схватил Симона за запястье и с силой оторвал его руку от своей головы, прижав к шелку простыни.        — Тебе кто-то разрешил трогать? — его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей властностью, что у Симона по спине пробежали мурашки. Прежняя мягкость изчезла без следа. — Я что-то недослышал? Симон, запыхавшийся, с распухшими от поцелуев губами, попытался вырваться, в его глазах вспыхнул знакомый огонек дерзости.       — Я просто… хотел…       — Молчать, — отрезал Вильгельм. И в его взгляде было что-то такое, что заставило Симона немедленно замолчать. Дерзость сменилась робостью. Вильгельм смотрел на него несколько секунд, изучая его испуганное, покорное лицо, а после наклонился к его шее, кусая и посасывая кожу у ключицы, оставляя новый, более темный след, который лишь еще больше подтверждал его права на это юное тело. Его свободная рука потянулась к поясу тех самых мокрых плавок, которые сводили его с ума с того момента, когда он их увидел.        — Хватит, — его голос прозвучал низко и окончательно. — С меня хватит этих игр. Его руки отпустили запястья Симона и мгновенно переместились к поясу его мокрых плавок. Пальцы нащупали узел на завязках. Симон замер, его глаза расширились от ужасного предвкушения. Он инстинктивно попытался сжать бедра, но Вильгельм коленом легко раздвинул его ноги, зафиксировав его в беспомощной позе.       — Не двигайся, — прорычал Вильгельм, и его пальцы развязали узел одним резким движением. Он стянул плавки вниз, обнажая кожу, сантиметр за сантиметром. Симон зажмурился, его щеки пылали румянцем стыда и волнения. Он пытался прикрыться руками, но Вильгельм отшвырнул его кисти в сторону.       — Руки за голову. И не смей убирать, — приказал он, и Симон послушно, с дрожью в пальцах, сплел их над головой. — Я хочу видеть. Всё. Каждый сантиметр. Это мое. Я ждал этого слишком долго. Его глаза медленно, с наслаждением божества, взирающего на свое творение, скользили по обнаженному телу. Он рассматривал узкие, изящные бедра, тонкую талию, гладкий, плоский живот, на котором напряглись мышцы от страха и волнения. Его взгляд задержался на смуглых сосках, теперь твердых и набухших от холода и возбуждения, затем опустился ниже, к тому месту, где из аккуратного темного пучка волос поднимался его член — совсем юный, тонкий, совершенно прямой и такой уязвимый в своей наготе. Симон сжал глаза, не в силах вынести этот пристальный осмотр. Он чувствовал себя полностью разоблаченным, подчиненным, как будто Вильгельм видел не только его тело, но и каждую его мысль, каждый страх, каждое постыдное желание.       — Прекрати… — выдохнул он, и его голос сорвался на шепот.       — Прекратить? — Вильгельм усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. — Мы только начинаем. Его глаза медленно, с наслаждением божества, оценивающего свое творение, продолжили скользить по юному телу. От тонкой шеи и впадин ключиц, по проступающим ребрам, по изящному изгибу талии, которую он так долго мечтал сжать до синяков, к узким, почти женственными округлым бедрам и длинным, стройным ногам, которые так красиво будут охватывать его бедра, когда Вильгельм будет вбиваться в него.Тело Симона было воплощением юной, хрупкой красоты. Его взгляд скользил по каждому сантиметру, пожирая его. Он видел, как по коже Симона пробегают мурашки, как он покрывается румянцем стыда и возбуждения. Вильгельм провел ладонью по его внутренней поверхности бедра, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения.       — Перевернись, — скомандовал он тихо. Симон, покорный и ошеломленный, медленно, словно во сне, перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь скрыть охвативший его жгучий стыд. Но Вильгельм не дал ему спрятаться. Он взял его за бедра и приподнял, заставляя встать на колени, выставив на обозрение свою самую сокровенную тайну. И Вильгельм потерял дар речи. Теперь перед ним предстала его спина — длинная, гибкая, с выступающими позвонками, образующими изящную дорожку вниз. И его ягодицы. Небольшие, упругие, идеальной формы, почти девичьи, на тон светлее, чем остальное тело и гладкие, как полированный мрамор. Совершенные. Вильгельм сдержанно выдохнул и обе свои ладони положил на эту безупречную плоть. Его большие, грубые руки почти полностью закрыли каждую половинку. Он сжал их, ощущая упругость и тепло, провел большими пальцами по нежной ложбинке между ними, чувствуя, как Симон вздрагивает под его прикосновением.       — Прекрасно, — прошептал он почти про себя. — Абсолютно прекрасно. Вот ради этого, — прошептал он сдавленно. — Ради этой задницы я, кажется, и согласился на всю эту историю с самого начала. Он наклонился и прижался губами к самой выпуклой части его ягодицы, оставляя нежный, почти целомудренный поцелуй, а после принялся покрывать всю спину и плечи жадными, влажными поцелуями, оставляя на коже следы своей одержимости. Его руки продолжали массировать и сжимать его ягодицы, то нежно, то почти грубо, заставляя Симона зарываться лицом в подушку, чтобы заглушить свои развратные звуки.       — Ну что, мальчик мой, — начал Вильгельм, его голос был немного приглушен, но интимным, так как его губы были прижаты к коже между лопаток Симона, но от этого не менее опасным. — Давай поговорим. Ты доволен? Ты этого хотел добиться этими танцами, взглядами, этими ублюдскими дерзкими выходками? Ты хотел, чтобы я увидел тебя вот так? Полностью голым, дрожащим, на коленях? И ведь ты добился своего. Мы в одной кровати. Я сорвал с тебя одежду. Теперь тебе нравится? Симон, с лицом, уткнутым в подушку, промолчал, слишком переполненный стыдом и перевозбуждением. Молчание длилось дольше, чем позволяло терпение Вильгельма. Резкий, громкий шлепок прозвучал в тишине номера отеля. Ладонь Вильгельма со всей силой обрушилась на нежную кожу его правой ягодицы. Удар был настолько сильным, что тело Симона редко подпрыгнуло на кровати, а на мягком месте мгновенно расплылось алое пятно. Симон вскрикнул от неожиданности и не привычной боли.       — Я задал тебе вопрос, — голос Вильгельма не изменился, оставаясь спокойным и ровным. — Когда я спрашиваю, ты отвечаешь. Немедленно. Понял?       — Да… — выдохнул Симон, все еще не в силах поверить в происходящее.       — «Да, сэр», — поправил его Вильгельм, и его палец снова лег на его кожу, готовый в любой момент снова превратиться в орудие наказания.       — Да, сэр, — быстро прошептал Симон, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы унижения.       — Хороший мальчик, — одобрил Вильгельм, и в его голосе прозвучала удовлетворенность. — Так чего же ты хотел? Говори. Симон замялся, снова погрузившись в молчание, не в силах выговорить такие слова. Воспитание не позволяло. Новый шлепок, еще более сильный, обжег его кожу. Симон взвыл.       — Хотел, чтобы ты меня трахнул! — выпалил он, заливаясь краской стыда даже здесь, в темноте, уткнувшись лицом в матрас. — Я хотел… я хотел этого! С самого начала! Вильгельм удовлетворенно хмыкнул. Его пальцы ласково потрепали юношу за ушком.       — Хороший мальчик, — Вильгельм наклонился и поцеловал место, недавно тронутое его ладонью, заставляя Симона снова вздрогнуть, но на этот раз от неожиданной нежности. — Ты хотел, чтобы я сделал с тобой то, что обещал? То, что описывал утром? Чтобы я раздвинул эти ноги и заставил тебя забыть, как дышать? Еще одна пауза, на сей раз от стыда. И снова — шлепок, на этот раз по левой ягодице, еще сильнее предыдущего. Симон взвыл, дернулся, пытаясь бессознательно уползти, но Вильгельм легко удержал его на месте.       — Отвечай!       — Да, сэр! — почти закричал Симон, рыдая от боли и унижения. — Я хотел этого! Прости!       — Молчи, — резко оборвал его Вильгельм. — Никаких извинений. Ты получил то, что хотел. А теперь получишь то, что заслужил. Сколько раз я обещал выпороть тебя, а? За все твои побеги, за дерзость, за непослушание? Кажется, счет давно перевалил за десяток. А тебе получается нравится? Когда я делаю с тобой вот это? Он снова шлепнул его, вновь по левой щеке, но чуть слабее, но все равно ощутимо.       — Отвечай!       — Да, сэр! Нравится! — почти закричал Симон, его пальцы впились в простыню.       — Врешь, — Вильгельм провел пальцем по его позвоночнику вниз, к самой запретной области. — Тебе не просто нравится. Тебя это заводит. Ты этого жаждал. Признайся. Он надавил большим пальцем на его промежность, не на вход, а рядом, заставляя Симона выгнуться от неожиданного прикосновения.       — Кому это принадлежит? — спросил Вильгельм, водя пальцем по ложбинки, делая вид, что скоро прикоснется к заветному. Симон, по-прежнему сгорая от стыда, промолчал, уткнувшись лицом в матрас. Молчание затянулось. Вильгельм вздохнул с преувеличенной досадой.       — Видимо, нужно больше убеждений. И началось. Он не просто шлепал его. Он отшлепал его так, как обещал много раз – методично, безжалостно, чередуя удары то по одной, то по другой половинке, то захватывая сразу обе. Он делал это с холодной, расчетливой жестокостью, выдерживая паузы, чтобы боль успевала достичь пика и немного утихнуть, прежде чем обрушится новый удар. Симон сначала пытался сдерживаться, кусая подушку, затем начал хныкать, потом слезно умолять его остановиться. Но Вильгельм был непреклонен. Его собственная плоть болезненно пульсировала, наблюдая за тем, как бронзовая кожа превращается в одно сплошное багровое полотно, горячее на ощупь.       — Хватит! Прошу! Больно! — рыдал Симон, захлебываясь слезами.       — Будешь еще молчать, когда я с тобой разговариваю? — спросил Вильгельм, замирая с занесенной рукой.       — Нет! Никогда! Прости!       — Ты кажется что-то забыл, — напомнил ему Вильгельм, нанося последний, сокрушительный удар.       — Нет, сэр! Простите, сэр! — закричал Симон, и его тело обмякло от беспомощности. Вильгельм остановился. Он тяжело дышал, любуясь результатом своей работы. Задница Симона пылала, она была равномерно красной и невероятно горячей. Он провел ладонью по разгоряченной коже, и Симон вздрогнул, но уже не от боли, а от странного, щемящего удовольствия.       — Когда я задаю вопрос, ты обязан отвечать, Симон, — холодно произнес Вильгельм. — Кому это принадлежит?       — Тебе… — просипел Симон, сжимая простыню в кулаках. — Твоё.       — Правильно, — удовлетворенно проворчал Вильгельм и снова наклонился, чтобы ласково лизнуть покрасневшее место. — И ещё раз промолчишь — получишь десять таких же. Понял?       — Понял, — быстро выдохнул Симон.       — Хочешь, чтобы я вошел в тебя? — беспрестанно продолжал допрос Вильгельм, снова водя пальцем по кругу, дразня и мучая. Симон, уже наученный горьким опытом, кивнул, уткнувшись лицом в подушку.       — Словами, малыш. Я хочу слышать твой голос.       — Д-да… — прошептал Симон. — Хочу.       — Чего хочешь? — настаивал Вильгельм, врастая в роль и наслаждаясь своей властью и смущением нижнего.       — Хочу… чтобы ты вошел в меня. Вильгельм вновь удовлетворенно хмыкнул.       — Малыш, я с радостью это готов сделать хоть сейчас, но... — Он замолчал, и Симон почувствовал, как его сердце замерло в ожидании. Но вдруг грубые руки перевернули его на спину. Вильгельм смотрел на его заплаканное, растерянное лицо, и в его глазах читалась странная борьба. — Но эта поездка — твой подарок. И я решил тебя побаловать. По крайней мере, начать с этого, а дальше все зависит лишь от твоего поведения. Он лег на спину рядом с ним и потянул Симона за руку.       — Садись. Сверху. На мое лицо. Симон смотрел на него с немым недоумением и страхом.       — Что?.. Я… я не…       — Я сказал — садись, — повторил Вильгельм, и в его тоне снова зазвучала непоколебимая уверенность. — Лицом к стене. И запомни правила: ты не смееешь трогать мои волосы и, ради бога, не кричишь громко. Мы не одни в этом отеле. Если нарушишь — наказание будет куда серьезнее, чем пара шлепков. Понял? Симон, дрожа, кивнул. Он неуверенно, словно на эшафот, перелез через Вильгельма и опустился на колени по обе стороны от его головы. Его поза была невероятно стыдной и унизительной, он чувствовал тяжелый, изучающий взгляд Вильгельма, устремленный прямо на него снизу.       — Ниже, — скомандовал Вильгельм. — Я не буду тянуться. Симон, зажмурившись от стыда, медленно опустился бедрами ниже, пока его самая интимная часть не оказалась прямо над лицом Вильгельма. Он чувствовал его горячее дыхание на своей коже и вздрагивал от каждого выдоха. Вильгельм не спешил. Он наслаждался его смущением, его дрожью. Он смотрел на него, на этот юный, розовый, совершенно нетронутый бутон, который теперь полностью принадлежал ему. Он видел, как это славное колечко мышц сжимается от страха и предвкушения.       — Хорошо. Теперь проси.       — Просить… чего? — растерянно уточнил Симон.       — Проси, чтобы я вылизал эту твою упрямую, дерзкую дырочку. Проси, как следует. Язык Вильгельма, широкий и влажный, скользнул по его промежности, едва касаясь его самого сокровенного места. Этого легчайшего, мимолетного прикосновения хватило, чтобы Симон вздрогнул и едва не потерял равновесие. Волна удовольствия, острая и прямая, ударила в мозг.       — Пожалуйста… — вырвалось у него.       — Не слышу, — язык снова коснулся его, на этот раз чуть настойчивее, обводя упругое мышечное кольцо, заставляя его непроизвольно сжиматься в тщетной попытке защититься.       — Пожалуйста, сэр… вылижите меня… — стонал Симон, уже почти теряя голову от этих пыток.       — Вылижите что? — дразнил его Вильгельм, его дыхание обжигало горячим паром самую чувствительную кожу.       — Мою… мою дырочку… пожалуйста… я хочу… я хочу чувствовать ваш язык… Это была полная капитуляция. И Вильгельм принял ее. Его язык атаковал его без предупреждения. Грубо, властно, безжалостно. Он не ласкал, а вламывался, исследуя каждую складку, каждую морщинку, заставляя Симона сходить с ума. Он кружил вокруг него, нажимал, водил туда-сюда, но не проникал.       — Прошу… — выдохнул Симон, уже теряя голову. — Пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? — дразнил его Вильгельм, ненадолго отрываясь. — Чего ты хочешь, малыш? Говори четко. — Пожалуйста… вылижи меня… там… Язык Вильгельма тут же нашел цель. Он не просто коснулся. Он прижался к нему всей плотью, вдавился в упрямое мышечное колечко, заставляя его расслабляться под натиском, он водил им кругами, затем сосредотачивался на самом центре, нажимая и входя все глубже, заставляя это нежное отверстие расслабляться и открываться под его натиском. Он втягивал его в рот, слегка посасывая, и Симон видел звезды, кусая кулак, чтобы не закричать. Это было невыносимое удовольствие. Унизительное, животное, всепоглощающее. Симон метался над ним, пытаясь то прижаться сильнее, то отстраниться, но сильные руки на его бедрах держали его в железной хватке, не позволяя двигаться, заставляя принимать все, что ему дают. А затем… затем он проник. Осторожно, всего на сантиметр, но это было подобно взрыву. Симон закричал. Громко, пронзительно, забыв обо всех правилах. Он забыл обо всем на свете — о правилах, об отеле, о собственном стыде. Из его горла вырвался громкий, пронзительный, почти животный крик, эхом разнесшийся по роскошному номеру. Это был крик от неожиданности, от стыда, от свалившегося на него невероятного, шокирующего удовольствия. Все мгновенно остановилось. Язык Вильгельма исчез. Движения прекратились. В воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Симона. Затем Вильгельм резко, почти грубо, сбросил его с себя и Симон свалился на бок на кровати, смотря на Вильгельма расширенными от ужаса глазами. Тот уже сидел на краю кровати, его лицо было мрачным и абсолютно бесстрастным.       — Я тебя предупреждал, — произнес он ледяным тоном. — Ты получил свое удовольствие. Теперь получишь и наказание. Ужас, холодный и пронзительный, сковал Симона. Он попытался отползти, но Вильгельм был быстрее. Он схватил его за волосы, с силой стащил с кровати и поволок за собой в гостиную. Он протащил его через всю комнату к мини-бару, где на подносе стояли сахарницы с рафинадом.       — Нет… пожалуйста, нет… — рыдал Симон, понимая, что его ждет. Вильгельм не обращал на его мольбы никакого внимания. Он взял абсолютно весь сахар что там был и рассыпал на паркет перед огромным зеркалом в полный рост и толкнул Симона, заставив тем самым стать на колени напротив зеркала. Острые грани впивались в нежную кожу его коленей, причиняя легкую боль.       — Смотри, — приказал Вильгельм, становясь позади него и заламывая ему руки над головой, заставляя его смотреть на свое отражение. — Смотри на себя. На то, каким ты выглядишь. На коленях. Голый. На сахаре. И плачешь, как последняя блядь. Это то, чего ты хотел? Симон взвыл, рыдая, и попытался отползти, но Вильгельм легко удержал его на месте, сжав запястья еще сильнее. — Ты забываешь, с кем разговариваешь. Я здесь не твой друг Вилли. Я твой господин. Понял?       — Да! — взвизгнул Симон, но все равно попытался отвернуться. Вильгельм незамедлительно схватил свободной рукой его за волосы, заставляя смотреть прямо в зеркало.       — Смотри! — рявкнул он.       — Нет… прости… прости, сэр, я больше не буду… — всхлипывал Симон, смотря на свое заплаканное, перекошенное от стыда лицо в зеркале.       — Перед кем ты должен извиниться? — Вильгельм наклонился к его уху.       — Ты… Перед вами, сэр…       — За что?       — За то, что кричал… что нарушил правило…       — И что ты теперь?       — Я… я наказанная блядь… — выдохнул Симон, ненавидя себя за эти слова, но не в силах ослушаться.       — Правильно, — Вильгельм отпустил его руки и волосы, и отошел, давая ему возможность прочувствовать всю унизительность своего положения. — Сиди и думай о своем поведении. Пока я не разрешу тебе встать. Он отошел в сторону, наблюдая, как Симон сидит на коленях, дрожа от холода, унижения и нарастающей боли от сахара, который постепенно все больше и больше начинал впиваться в его юную и нежную кожу. Слезы текли по его щекам и капали на пол. Он выглядел абсолютно разбитым и покоренным. И вот в этот момент, глядя на его сгорбленную, трогательную спину и на его жалкое отражение в зеркале, маска безжалостного доминанта на лице Вильгельма дала трещину. Он видел не дерзкого провокатора, а напуганного мальчика, которого он сам довел до такого состояния. И его сердце сжалось от странной смеси вины, нежности и непрекращающегося желания. Он вздохнул, и весь гнев, казалось, вышел из него с этим выдохом. Он подошел к своему чемодану, стоявшему в углу, открыл его и достал оттуда небольшую бутылочку с прозрачной жидкостью — дорогую, качественную смазку на силиконовой основе, которую взял лишь с мимолетной надеждой на секс, если не с Симоном, то хотя бы с кем-нибудь, кого забрал бы ночью из клуба. Затем он вернулся к Симону, все еще стоявшему на коленях.       — Встань, — попросил он уже гораздо мягче. Симон, с удивлением подняв на него заплаканные глаза, медленно, с трудом поднялся. Сахар прилип к его покрасневшим коленям. Вильгельм подвел его к кровати, усадил на край и сам встал перед ним на колени, чтобы отряхнуть ему колени и быть с ним на одном уровне. Он взял его лицо в свои руки, большие пальцы смахнули слезы с его щек.       — Я перегнул палку, — тихо сказал Вильгельм, и в его голосе звучала искреннее раскаяние. — Прости меня. Я… я не хотел пугать тебя так сильно. Симон просто смотрел на него, не в силах говорить. Затем Вильгельм придвинул бутылочку со смазкой ближе к Симону, а после посмотрел ему прямо в глаза.       — Симон, я не хочу использовать презерватив. Я хочу чувствовать тебя всего, каждую клеточку. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Но только если ты сам этого захочешь. Ты разрешаешь мне? Ты доверяешь мне? — его вопрос повис в воздухе, полный серьезности и уважения. Симон, все еще под впечатлением от неожиданной нежности, медленно кивнул. Его доверие, несмотря на только что случившееся, было безграничным.       — Да, сэр. Я… я доверяю тебе, Вилли. На губах Вильгельма появилась слабая, почти нежная улыбка. Он наклонился и поцеловал его в лоб.       — Тогда ложись. На спину. Расслабься. Я буду очень осторожен. Он уложил Симона на спину, подложил под его поясницу подушку, чтобы ему было удобнее. Затем налил на пальцы большое количество прохладной, скользкой смазки. Он снова занял положение между его ног, но теперь его движения были не грубыми и захватническими, а медленными, ритуальными, почти благословляющими.       — Глубоко дыши, — прошептал он, одной рукой ласково поглаживая его внутреннюю поверхность бедра, чтобы расслабить. — И скажи мне, если будет слишком больно. Мы остановимся в любой момент. Симон кивнул, закусив губу. Его глаза были прикованы к лицу Вильгельма, полному сосредоточенности и заботы. Первый палец, смазанный и холодный, коснулся его входа, смазывая его и подготавливая, а после надавил очень осторожно, постоянно следя за реакцией Симона. Тот зажмурился, его тело напряглось от непривычного ощущения.       — Расслабься, солнышко, — прошептал Вильгельм, наклоняясь и целуя его изувеченное колено, его бедро, низ живота, отвлекая и успокаивая. — Доверься мне. Я не причиню тебе вреда. Под давлением мышечное кольцо медленно поддалось, и первая фаланга пальца скользнула внутрь. Симон издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон непривычной боли.       — Нормально? — тут же спросил Вильгельм, замирая.       — Да… просто… странно… — выдохнул Симон. Вильгельм медленно, миллиметр за миллиметром, погружал палец глубже, давая ему время привыкнуть к новым ощущениям. Он чувствовал его тесное, горячее, невероятно упругое внутреннее пространство и с трудом сдерживал собственное желание. Он двигал пальцем очень осторожно, нежно растягивая его изнутри.       — Все хорошо, ты справляешься прекрасно, — не переставал он шептать слова поддержки, покрывая его кожу нежными отвлекающими поцелуями. Когда первый палец вошел полностью и Симон начал привыкать к его присутствию, Вильгельм начал осторожно двигать им, нащупывая внутри него то, что изначально желал найти. И он нашел. Легкое, едва заметное движение вверх, под определенным углом — и тело Симона вздрогнуло, а из его губ вырвался уже совсем другой, высокий и удивленный стон. Его глаза резко открылись, полные изумления.       — Вот видишь, — улыбнулся Вильгельм, снова касаясь того же места. — А ведь может быть и приятно. Симон закинул голову на подушку и застонал уже непрерывно, его бедра сами начали двигаться навстречу пальцу Вильгельма. Боль ушла, сменившись нарастающей, странной, глубокой потребностью. Убедившись, что все в полном порядке и Симон готов идти дальше, Вильгельм добавил второй палец. Было тесно, Симон снова напрягся от непривычного растяжения, но Вильгельм был терпелив. Он снова нашел ту точку и принялся нежно массировать ее подушечками двух пальцев, заставляя Симона извиваться на простыне и бессвязно умолять о чем-то, сам не зная о чем.       — Еще… пожалуйста, Вилли… — лепетал он, уже полностью потеряв голову. — Мне нужно… больше…       — Ты уверен? — уточнил Вильгельм, хотя уже видел по реакции мальчика, что готов.       — Да! Да, пожалуйста! Тогда Вильгельм, сконцентрировавшись, добавил третий палец. Растяжение было уже серьезнее, на лице Симона промелькнула гримаса боли, но Вильгельм не останавливался. Он продолжал свою работу — медленно, методично, растягивая и подготавливая его, одновременно дразня ту самую точку до исступления. Его пальцы двигались внутри него с умелой, почти хирургической точностью, то сходясь, то расходясь, прокладывая путь для чего-то гораздо большего. Симон лежал под ним, совершенно размякший, опьяненный от незнакомых, но уникальных и приятных ощущений. Его глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном стоне, все его тело было покрыто легкой испариной и трепетало в такт движениям пальцев Вильгельма. Он был полностью открыт, полностью покорен и абсолютно готов. Вильгельм наклонился к его уху, его губы почти касались мочки.       — Готовься, малыш, — прошептал он хрипло. — Сейчас я покажу тебе, что такое настоящая близость о которой ты так нещадно молил. Он медленно вынул пальцы, заставив Симона жалобно застонать от резкой пустоты и воздуза, и встал на колени между его ног, наконец-то освобождая себя от сковывающих его мокрых темных плавок, которые тугим узлом сковывали его напряжение. Его член, большой, напряженный и готовый, наконец-то был свободен. Он стоял на коленях между раздвинутых ног Симона, и его тень, массивная и темная, накрывала хрупкое тело мальчика целиком. Воздух в номере, казалось, загустел до состояния сиропа, сладкого и тяжелого, каждый вдох был наполнен запахом их кожи, смазки, предвкушения и секса. Симон лежал, запрокинув голову, его глаза, все еще влажные от слез, были прикованы к Вильгельму с смесью благоговейного страха и невероятного желания. Его грудь высоко вздымалась, а пальцы впивались в шелк простыни, будто ища опору в этом водовороте ощущений. Вильгельм вылил обильное количество прохладной смазки себе в ладонь, тщательно смазал себя, сдерживая низкий стон при прикосновении к себе. Затем он снова наклонился над Симоном, опираясь на одну руку, а другой направил себя к подготовленному, все еще пульсирующему от недавних пальцев входу. Кончик его члена коснулся растянутого, влажного мышечного кольца. Симон вздрогнул, и по его телу пробежала мелкая дрожь.       — Глубоко дыши, солнышко, — прошептал Вильгельм, его голос был хриплым, но невероятно мягким. Он сам сделал медленный, глубокий вдох, и Симон, завороженный, послушно повторил за ним. — Расслабься. Просто доверься мне. В начале будет больно, но, обещаю, это быстро пройдет. Он наклонился и поймал губы мальчика в медленном, глубоком поцелуе, отвлекая и успокаивая. В то же время он начал мягко, почти незаметно, входить. Первоначальное сопротивление было ощутимым. Горячая, тугая плоть упрямо не пускала его внутрь. Симон издал звук похожий на стон, граничащий с криком боли, в его губы.       — Остановиться? — тут же спросил Вильгельм, замирая. Его лоб был влажным от пота, а попытки сдержаться давались ему невероятной силой воли и мыслью о том, что он не желает навредить Симону.       — Нет… — выдохнул Симон, качая головой. Его глаза были полны решимости. — Продолжай. Пожалуйста. Вильгельм кивнул, снова сосредоточившись. Он продолжал входить — медленно, неумолимо, миллиметр за миллиметром, позволяя телу Симона привыкнуть к невероятному и непривычному растяжению. Он чувствовал, как каждое мышечное волокно внутри него сопротивляется, а затем сдается, обволакивая его невыносимой теснотой и жаром.       — Скажи мне, — приказал он, его голос дрожал от усилия. — Что ты чувствуешь? Сейчас. Немедленно.       — Жар… — прошептал Симон, его глаза были закатаны, губы приоткрыты. — Так… полно… Боже, Вилли, ты такой большой… Эти слова, произнесенные с таким благоговейным ужасом, едва не свели Вильгельма с ума. Он вогнал свой член в него еще на сантиметр, и Симон вскрикнул, вцепившись ему в плечи.       — Больно? — его вопрос прозвучал резко, почти грубо, но в нем сквозила настоящая забота.       — Н-нет… — выдохнул Симон, и это была правда. Боль уже начала сменяться нарастающим, всепоглощающим чувством наполненности. — Просто… необычно. Не останавливайся, прошу. Это было все, что нужно было услышать Вильгельму. Он двинулся снова, и на этот раз его член скользнул внутрь значительно глубже, преодолев самое узкое место. Оба они застонали одновременно — Симон от шока и нахлынувшего удовольствия, Вильгельм — от невероятного чувства обжигающей тесноты, которая сжимала его, как бархатные тиски. Он замер, дав Симону время привыкнуть к новому ощущению, к тому, что он теперь полностью внутри него. Его собственное тело дрожало от потребности двигаться, но он сжимал зубы, пока не почувствовал боль, продолжая терпеть.       — Нормально? — снова спросил он, проводя большим пальцем по его влажной щеке. Симон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его дыхание было прерывистым, но уже не от боли. Он обвил ногами его талию, притягивая его еще ближе, глубже. И тогда Вильгельм начал двигаться. Первые толчки были крошечными, едва заметными, скорее покачиваниями, чем фрикциями.       — Черт, в тебе так хорошо, — прорычал Вильгельм, продолжая двигаться в податливой плоти. Он выходил почти полностью, лишь кончиком оставаясь внутри, и так же медленно, с пронзительной нежностью, входил обратно, следя за каждым изменением в выражении лица Симона, за каждым его вздохом.       — Так… хорошо? — он требовал ответа, постоянного, непрерывного диалога. Это был якорь, который удерживал его от того, чтобы сорваться в животную ярость.       — Да… — стонал Симон. — Еще… так хорошо… Его рука скользила по спине Вильгельма, и другая рука инстинктивно потянулась вниз, к своему собственному напряженному члену, который болезненно пульсировал на его животе.       — Руки за голову, — немедленно приказал Вильгельм, хватая его за запястье. Его голос прозвучал властно, но без прежней жестокости. — Ты кончишь без рук. Только от меня. Понял? Симон, с покорностью, которая сводила с ума, послушно убрал руки и снова вцепился в простыню. Его доверие было абсолютным. Постепенно, по мере того как тело Симона расслаблялось и открывалось все больше, движения Вильгельма становились увереннее, глубже, шире. Он уже не просто входил — он проникал в него, каждый раз достигая самой глубины, каждый раз заставляя Симона вздрагивать и издавать все более громкие, развратные звуки. Он нашел тот самый угол, тот самый ритм, который заставлял глаза Симона закатываться, а его тело — выгибаться в немом экстазе. Контроль Вильгельма трещал по швам. Вид Симона под ним — полностью отданного, покорного, плачущего от наслаждения, — был сильнее любого наркотика. Его собственное дыхание стало срываться на хрип, низкое рычание вырывалось из его груди помимо воли. Нежность и забота медленно, но верно уступали место той самой первобытной, грубой страсти, которую он так тщательно сдерживал.       — Так тебе нравится? — его вопросы стали грубее, более развратными, но от этого еще более возбуждающими. — Нравится, когда я вбиваю в тебя себя по самые яйца? Чувствуешь, как глубоко?       — Да! Да, сэр! — кричал Симон, уже не стесняясь. — Так глубоко! Боже! Черт!       — Чье это? Чье это тело? — он всаживал в него каждый свой толчок со всей силой, и теперь его яйца действительно прижимались к юным покрасневшим ягодицам с глухим, влажным звуком.       — Твое! Твое! Вилли, глубже, пожалуйста! Сэр, грубее! — рыдал Симон, полностью потеряв голову. Это было последней каплей. Сдерживающая плотина рухнула. С негромким, сдавленным рыком Вильгельм полностью отдался инстинкту. Он встал на колени, оторвав юное тело от кровати, схватил его за бедра, буквально держа все тело и вес в своих руках, и с силой натянул на себя, начав трахать его с такой яростью и грубостью, что кровать содрогалась и билась о стену. Он вбивал его в матрас, его движения стали резкими, почти яростными, каждый толчок был направлен на то, чтобы достать до самой глубины его существа. Симон уже не стонал — он хрипел, его глаза были настолько закатаны, что виднелись только белки, слюна тонкой струйкой стекала по его щеке на подушку. Он был совершенно пассивен, полностью во власти этого урагана из наслаждения и покорности. Именно это — его абсолютная безответность, его тихий, хриплый выдох — на секунду пронзило туман страсти в голове Вильгельма. Он замедлился, обеспокоенный.       — Симон? — хрипло выдохнул он. — Ты… ты здесь? Все хорошо? Симон медленно, с трудом сфокусировал взгляд. Его глаза были стеклянными, полными слез, но в них не было боли — только невероятная, всепоглощающая эйфория. Он слабо кивнул, пытаясь поймать дыхание.       — Я… я в порядке, — просипел он. — Просто… так много… Я хочу… Вилли, можно я сверху? Просьба была настолько неожиданной и невинной, что Вильгельм на мгновение опешил. Затем по его лицу расплылась усталая, счастливая, слегка хищная улыбка. Он медленно, стараясь не причинить дискомфорта, вышел из него, заставив Симона жалобно застонать от пустоты, и лег на спину, подложив руки под голову, демонстрируя идеально накаченные руки.       — Давай, — разрешил он, его голос снова стал низким и ласковым. — Покажи, чему ты научился. Садись на меня. Сам. Симон, дрожа от нетерпения и слабости, с трудом перебрался через него. Он опустился на колени над ним, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он взял член мужчины в руку, направил к своему все еще растянутому, влажному входу и, закусив губу, начал медленно, очень медленно опускаться на него. Вильгельм застыл, наблюдая за этим зрелищем. Его дикий, дерзкий мальчик, сидящий на нем верхом, с серьезным лицом, принимающий его в себя. Это было невероятно эротично. Он положил руки на его дрожащие бедра, не помогая, а просто поддерживая.       — Вот так, — одобрительно прошептал он, когда Симон опустился до конца и замер, привыкая к ощущению заполненности в этой новой позе. — Ты прекрасен. Абсолютно прекрасен и хорош. В тебе так хорошо. Симон посмотрел на него снизу, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек дерзости, смешанный с новой, обретенной уверенностью. Он приподнялся на коленях, почти полностью освободив его от себя, а затем так же медленно опустился обратно. От этого они застонали в унисон. И тогда его отпустило. Сначала неуверенно, потом все смелее и смелее, Симон начал двигаться. Он поднимался и опускался, находил свой ритм, угол, который заставлял его закидывать голову и кричать от наслаждения. Он скакал на Вилли, как на необъезженном коне — страстно, неистово, с какой-то дикой, природной грацией. Вильгельм лежал и смотрел на него, зачарованный. Он смотрел, как его мышцы живота играют под тонкой кожей, как его член подпрыгивает в такт движениям, как его лицо искажается от нарастающего удовольствия. Он позволил ему все. Позволил ему схватить себя за волосы и притянуть к изящной шее, подчиняясь и подчиняясь покрывать ее поцелуями. Позволил мять их, тянуть, позволил ему царапать ногтями свою грудь, на которую Симон опирался, чтобы скакать и позволил ему управлять этим танцем.       — Да, вот так, солнышко, — подбадривал он его, когда Симон начинал уставать, и его движения становились менее скоординированными. Он сам помогал ему, легко приподнимая его бедра и опуская вниз, задавая новый, более глубокий ритм. — Используй меня. Получи свое удовольствие. Ты это заслужил. Страсть полностью охватила Симона. Он, казалось, забыл обо всем на свете. Он метался на его члене, его стоны становились все громче и отчаяннее. Он был близок, Вильгельм видел это по его сведенным судорогой мышцам живота, по его потерянному взгляду и покрасневшиму члену.       — Вилли… я не могу… я сейчас… — он захлебнулся, его рука снова потянулась к себе.       — Нет! — рявкнул Вильгельм, хватая его за запястье с такой силой, что Симон аж вскрикнул от неожиданности. Глаза Вилли вспыхнули холодным огнем. — Без рук. Я же говорил. Ты кончаешь от меня. Только от меня. И наконец он начал помогать мальчику. Он резко сел, обхватив Симона за спину и прижав его к себе, так что они оказались в плотных объятиях, грудь к груди. Он сам начал двигаться под ним, мощно и глубоко входя в него снизу, вбивая его в себя с той самой силой, которая была нужна.       — Кончай, — приказал он ему прямо в губы, его дыхание было горячим и прерывистым. — Сейчас же. Кончи для меня. Этого приказа, произнесенного таким тоном, было достаточно. Тело Симона затряслось в мощнейшей, продолжительной судороге. С криком, который был больше похож на рыдание, он кончил между их тел, горячие струи пролились на кожу Вильгельма и его собственную. Его внутренние мышцы сжали Вильгельма с такой силой, что это стало последней каплей. С низким, сдавленным стоном, похожим на облегчение после долгой пытки, Вильгельм тоже отпустил себя. Он вогнал в него свой член в последнем, самом глубоком толчке и замер, чувствуя, как его горячее семя заполняет мальчика изнутри, метя его, закрепляя свою собственность на физическом, самом примитивном уровне. Они застыли так — в тесных, дрожащих объятиях, слившись воедино, их сердца бились в унисон, их дыхание медленно выравнивалось. Первым очнулся Вильгельм. Он осторожно, стараясь не причинить боли, перевернул полностью обмякшего Симона на бок и вышел из него, заставив того слабо всхлипнуть и провалиться в свой собственный мир блаженства. Тишина в номере была густой и бархатистой, нарушаемая лишь их синхронизирующимся дыханием. Вильгельм лежал на боку, прижимая Симона спиной к собственной груди в крепком объятии, и чувствовал, как каждое мышечное волокно в теле мальчика постепенно расслабляется, превращаясь в податливую, теплую тяжесть у него на руках. Его собственная ярость и страсть ушли, испарились, оставив после себя лишь невероятную, почти болезненную нежность. Он чувствовал себя и опустошенным, и наполненным до краев одновременно. Вилли не мог видеть идеального лица, но чувствовал его дыхание — глубокое, ровное, уже почти сонное. И чувствовал легкую, липкую влажность между их телами. Его сперма, которая уже успела смешаться. Эта мысль заставила его сердце сжаться от нового приступа собственничества, смешанного с заботой. Ему нужно было привести мальчика в порядок. И сделать это хорошо. Он медленно, чтобы не напугать, приподнялся на локте.       — Подожди тут, солнышко, — прошептал он ему в ухо, и его губы коснулись раковины. — Я сейчас. Симон что-то неразборчиво пробормотал в ответ, даже не открывая глаз, и лишь глубже уткнулся в подушку, как будто та была его единственным якорем в этом мире. Вильгельм на цыпочках прошел в ванную. Вода из-под крана показалась ему слишком громкой, слишком резкой для этой хрупкой тишины. Он намочил теплой водой самое мягкое маленькое махровое полотенце, отжал его и вернулся в спальню. Симон лежал в той же позе, безмятежный и прекрасный. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, серебрил линию его позвоночника, его покатые плечи. И темным пятном на светлой простыне под ним выделялось влажный след. Вильгельм присел на край кровати. Его движения были нарочито медленными, почти церемонными. Он начал с его живота, проводя теплым, влажным полотенцем по низу живота, по внутренней стороне бедер, смывая мельчайшие капельки спермы. Симон вздохнул с наслаждением под его прикосновениями. Затем Вильгельм осторожно перевернул его на живот. Симон сопротивлялся этому, слабо хныкая во сне, но в итоге позволил уложить себя. Его лицо было размягченным, губы приоткрыты, ресницы лежали темными полумесяцами на щеках. Он был полностью отключен, погружен в тот глубокий, заслуженный океан после первого в его жизни настоящего оргазма. И вот он увидел это. На внутренней стороне его ягодиц, на смуглой коже низа бедер — белые, загустевшие полосы. Его метка. Вильгельм замер, глядя на это. Грубое животное удовлетворение боролось в нем с умилением. Он принялся за работу, тщательно, с почти медицинской аккуратностью вытирая кожу, стараясь не размазать, а именно собрать. Каждое прикосновение было легким, как перышко, чтобы не разбудить его. Но потом его взгляд упал туда, между расслабленных щек. И он застыл. Из его все еще приоткрытого, покрасневшего и слегка опухшего отверстия медленно, лениво вытекали тонкик, жемчужная каплы, которые превращались в небольшие ручейки. Одна такая скатилась по нежной коже промежности и потерялась в темноте курчавых волос. Дыхание Вильгельма перехватило. Разум кричал ему остановиться, быть практичным, просто вытереть и все. Но что-то более древнее, более инстинктивное и абсолютно непреодолимое управляло им в этот момент. Это было его. Это было их. Смесь их обоих. Самый интимный из всех возможных коктейлей. Он почти не осознавая, что делает, наклонился. Его движение было не порывистым и грубым, а медленным, почти благоговейным. Он не впился в него с жадностью, а лишь коснулся губами той самой капли, что готовилась родиться на свет. Кончик его языка, теплый и влажный, едва заметно коснулся его растянутого входа, слизывая ту самую каплю, убрав свидетельство их соития. Вкус был слабосоленым, чуть металлическим, абсолютно уникальным. Вкус Симона, смешанный с ним самим. Симон вздрогнул всем телом. Не от испуга, а от ощущения. Глубокий, межпространственный стон вырвался из его груди, и его бедра непроизвольно дёрнулись, слабая судорога пробежала по мышцам ануса и ягодиц. Его глаза не открылись, но веки затрепетали. Он не проснулся, но его тело — его предательское, слишком чувствительное тело — отреагировало на этот невероятно интимный, шокирующе нежный, но при этом развратный поступок. Это было похоже на глубокий отклик где-то в самых потаенных, подсознательных глубинах его существа. Вильгельм мгновенно отпрянул, чувствуя прилив стыда и дикой, запретной радости одновременно. Он быстро, уже почти грубо, вытер все остальное, стараясь не смотреть больше на соблазнительное местечко, сгоняя прочь зарождающееся новое желание. Нет. Симон больше не вынесет. Сейчас — забота. Он отнес полотенце обратно в ванную и вернулся, чтобы накрыть Симона одеялом. Но затем его взгляд упал на простыню. Она была мятой, влажной в нескольких местах, и, кажется, на нее пролилась смазка. Спать на этом было нельзя.       — Симон, любимый, — мягко позвал он, садясь рядом и проводя рукой по его щеке. — Симон, нужно немного приподняться. Я должен постелить новое белье. Симон прохныкал что-то вроде «спать» и «не хочу» и повернулся на бок, отворачиваясь от него, зарываясь лицом в подушку. Вильгельм улыбнулся его сонному упрямству. Спорить не было смысла. Он наклонился, аккуратно просунул одну руку ему под колени, другую — под спину и, почти без усилий, поднял его на руки. Симон был удивительно легким и привычно податливым в его объятиях. Его голова бессильно упала на плечо Вильгельма, а руки инстинктивно обвили его шею, даже во сне ища опоры. Он понес его, как самый драгоценный груз, через комнату к большому кожаному дивану, уложил, снова накрыл одеялом и вернулся к кровати. Он делал все быстро и эффективно: сорвал испачканное белье, нашел в шкафу свежее, пахнущее чистотой и лавандой, и застелил кровать с той армейской аккуратностью, которая была в него вбита с детства. Каждую складку разгладил, каждую сторону подвернул, а грязное белье отнес в ящик для того, чтобы утром отдать его горничной. Затем он снова вернулся к дивану. Симон уже спал, свернувшись калачиком, словно ребенок, коим, по сути, он все еще является. Вильгельм снова поднял его на руки — на этот раз мальчик даже не пробормотал, — и перенес обратно на кровать, на свежие, прохладные простыни. Симон тут же уткнулся носом в чистую ткань и вздохнул с глубоким удовлетворением. Но Вильгельм все еще не собирался ложиться, даже несмотря на собственную усталость и ломоту в мышцах. Он снова отправился в мини-бар, нашел там бутылку чистой воды и принес один из тех идеальных, спелых персиков, что лежали в вазе на столе, предварительно нарезав его на небольшие дольки. Затем он сел на край кровати рядом с Симоном.       — Симон, — настойчивее, но все так же мягко позвал он. — Любимый, тебе нужно выпить воды. И немного поесть. Пожалуйста, открой глаза. Он проводил пальцами по его виску, по щеке, пока, наконец, веки Симона не заморгали с неохотой. Он выглядел совершенно потерянным, его сознание по-прежнему было где-то далеко.       — Ты… — он с трудом сфокусировался на Вильгельме.       — Пей, — Вильгельм аккуратно поднес стакан к его припухшим губам. Симон послушно сделал несколько маленьких глотков, вода показалась ему невероятно вкусной. Он пил жадно, пока Вильгельм не убрал стакан. Затем он взял ломтик сочного золотистого кусочка персика и поднес ко рту Симона.       — Попробуй. Симон машинально открыл рот, и кусочек исчез. Он прожевал его медленно, и по его лицу разлилось блаженство. Он потянулся за следующим кусочком, как птенец. Вильгельм кормил его, отдавая кусочек за кусочком, следя, чтобы тот не подавился, вытирая ему подбородок большим пальцем, когда сок стекал по коже. В этом не было ничего сексуального — лишь чистая, почти материнская забота. Когда персик был съеден, а вода выпита, Симон снова начал клевать носом, его силы были полностью исчерпаны.       — Спи, — прошептал Вильгельм, укладывая его и натягивая одеяло до самого подбородка. — Спи, мой хороший мальчик. Ты был таким храбрым. Такой прекрасный. Он наклонился и поцеловал его в лоб, задержавшись на секунду, вдыхая его запах — теперь смесь пота и невинной чистоты, фруктов и их общей, уникальной близостью. Только тогда он позволил и себе расслабиться. Он прошел в ванную, принял душ и привел себя в порядок, и вернулся, чтобы лечь рядом. Он не просто лег — он притянул Симона к себе, прижал его спину к своей груди, обнял его обеими руками, так чтобы каждый вдох и выдох мальчика он чувствовал спиной, а его собственное дыхание касалось его затылка в успокаивающем ритме. Симон во сне вложил свои пальцы в его и прошептал что-то неразборчивое, но безмятежное. И Вильгельм наконец закрыл глаза. Он не просто засыпал в полном удовлетворении. Он стоял на страже. Он оберегал. Его драгоценность, его дикая, хрупкая, невероятная любовь, которая теперь полностью, безраздельно и навсегда принадлежала ему. И он — ей. Любви. Его любимому Симону. И в этой тишине, в этом доверии, в этой заботе было больше любви, чем во всех страстных порывах мира.