Toys

      Неделя, оставшаяся до вылета в Мадрид, стала для Вильгельма настоящей пыткой. Словно заветная цифра «шестнадцать» нажала в Симоне какой-то скрытый тумблер, выпустив на волю того самого дерзкого, провокационного юнца, которого Вильгельм с таким трудом усмирил месяцами ранее. Только теперь все было иначе. Теперь Вильгельм знал. Он знал о чувствах Симона, слышал эти слова, произнесенные вслух несколько раз, и это знание делало каждую улыбку, каждый взгляд Симона осознанным вызовом. Игрушкой с огнем, в которой Симон явно считал себя победителем. Он стал невыносимо беспечным. Его одежда — тесные футболки, джинсы, сидящие так, что Вильгельму приходилось отводить взгляд. Его манеры — он мог развалиться на диване в позе, полной небрежной грации, его ноги чуть ли не на коленях у Вильгельма. И постоянные, бесконечные прикосновения. Проходя мимо, он проводил пальцами по его спине, «случайно» касался его руки, поправлял воротник рубашки с видом невинного ангелочка. И всегда — этот взгляд снизу вверх, полный наигранной невинности и спрятанного на самом дне торжества. И все это за гребаную неделю. И каждый раз Вильгельм сжимал зубы до боли. Он видел эту игру и знал чего добивается мальчик, но был полон решимости не поддаваться. Он лишь каждый раз отвечал сдержанной улыбкой, убирал руку, делал шаг назад. Он был крепостью, которую Симон решил взять измором. И Вильгельм был намерен держать оборону. До Мадрида. Там, под испанским солнцем, вдали от привычных стен, он позволит себе расслабиться. Но не здесь. Не сейчас. Но все случилось немного раньше. Срыв произошел из-за школы. Вернее, из-за того, что Симон сделал с школой. Директор учебного заведения, сухая и принципиальная женщина, позвонила Вильгельму лично. Голос ее был ледяным. Симон Эрикссон, по словам директора, устроил «несанкционированную художественную акцию» на стене здания, выходящей в парк. Акция заключалась в гигантской, выполненной баллончиком, надписи: «SCHOOL IS PRISON FOR THE MIND». И хотя надпись была на английском и грамотно написана с точки зрения орфографии, факт вандализма и вызывающий посыл привели к срочному вызову опекуна. Вильгельм молча выслушал претензию и призыв срочно явиться, извинился, положил трубку и сел за руль. Ярость, которую он чувствовал, была слепой и животной. Это была не просто шалость. Это был вызов ему лично. Вызов тому порядку, который он пытался выстроить. И самое главное — Симон знал, что наказания за это не последует. Ему ведь шестнадцать. И он по-прежнему свободен. Когда Вильгельм вошел в дом, Симон сидел в гостиной, смотря телевизор. Он обернулся, и на его лице была та самая дерзкая, победоносная ухмылка, которую Вильгельм ненавидел и обожал одновременно.       — Вилли, привет! — радостно прокричал Симон, но как только заметил напряженный взгляд ипозу Вильгельма — остановился и усмехнулся. —Директриса уже позвонила и пожаловалась? Быстро же она доложила.       — В кабинет. Сейчас же, — голос Вильгельма был низким и опасным, каким Симон не слышал его очень давно. Есть быть точнее, — со дня той самой унизительной детской порки. Ухмылка сползла с лица Симона, мгновенно сменившись настороженностью. Он нехотя поднялся и проследовал за Вильгельмом в кабинет. Тот закрыл дверь с таким глухим стуком, что Симон вздрогнул.       — Объяснись, — Вильгельм стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Он был огромным, массивным, и в этот момент вся его власть и авторитет вернулись к нему неоспоримо и мгновенно.       — Что объяснять? — Симон попытался сохранить браваду, но в его голосе зазвучала неуверенность. — Я выразил свое мнение. Имею право. Ты же сам сказал, что теперь мне можно больше.       — Я не говорил, что тебе можно вести себя как малолетний хулиган и портить муниципальное имущество! — громовым раскатом прозвучал голос Вильгельма. Симон испуганно отступил на шаг. — Ты думал о последствиях? О штрафе? О том, что тебя могут исключить?       — Да всем плевать! Это же просто стена!       — Мне не плевать! — Вильгельм шагнул к нему, и Симон оказался зажат между ним и книжным шкафом. — Я отвечаю за тебя! Перед законом, перед обществом, черт возьми! И я не позволю тебе превратиться в уличного бандита только потому, что тебе стукнуло шестнадцать! Он видел, как глаза Симона наполняются слезами — не от страха, а от обиды и ярости.       — А что ты сделаешь? — выпалил Симон, и голос его сорвался на визгливую нотку. — Накажешь меня? Посадишь под домашний арест? Отберешь телефон? Ты же не можешь! Я же взрослый! В эти секунды Вильгельм почувствовал невероятную власть. Власть того, кто знает слабое место противника.       — Ты прав, — холодно сказал он. — Обычные наказания на тебя не действуют. Ты взрослый. Поэтому и наказание будет взрослым. — Он сделал паузу, наслаждаясь мгновением, видя, как по лицу Симона проходит тень страха. — Поездка в Мадрид отменяется, — ровно, без эмоций, произнес Вильгельм. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Лицо Симона побелело. Глаза стали огромными, полными абсолютного, животного ужаса.       — Что?.. Нет… Вилли, ты не можешь…       — Могу. И отменяю. Билеты будут сданы. Концерт… жаль, конечно, но Рианна переживет твое отсутствие. Симон смотрел на него, и его губы задрожали. Сначала тихо, потом все громче, он начал рыдать. Это были не те тихие слезы благодарности, что были в ночь его дня рождения. Это были рыдания горького, детского разочарования.       — Ты… ты обещал! — он всхлипывал, вытирая лицо рукавом. — Это был мой подарок! Ты не имеешь права!       — Имею всякое право, если ты ведешь себя как эгоистичный ребенок, а не как взрослый человек, — парировал Вильгельм, внутренне содрогаясь от его слез, но не подавая вида. — Взрослые несут ответственность за свои поступки. Вот тебе и ответственность. Симон смотрел на него сквозь слезы, и в его взгляде была такая жгучая обида, что Вильгельм едва удержался, чтобы не взять его на руки и не утешить.       — Я ненавижу тебя! — выкрикнул Симон и, оттолкнув его, выбежал из кабинета, громко хлопнув дверью. Вильгельм остался один. Дрожь пробежала по его телу. Он сделал это. Он провел черту. Но радости от этого не было. Была только пустота и щемящее чувство вины. Он слышал, как наверху захлопнулась дверь в комнату Симона, и понял, что выиграл битву, но проиграл… что? Следующие несколько дней в доме царила ледяная тишина. Симон не выходил из своей комнаты, кроме как в школу и обратно. Он не смотрел на Вильгельма, не разговаривал с ним. Это было худшим наказанием для них обоих. И за два дня до вылета Вильгельм не выдержал такого сожительства. Он вошел в комнату Симона без стука. Тот сидел на кровати, обняв колени, и смотрел в окно. Он был бледным и осунувшимся.       — Билеты не сданы, — тихо сказал Вильгельм. — Поездка состоится. Симон медленно повернул голову. В его глазах не было радости, только усталая настороженность.       — Почему?       — Потому что я люблю тебя, — просто ответил Вильгельм. — И потому что я хочу, чтобы ты понял: взрослость — это не право на хаос. Это ответственность. В том числе и перед тем, кто тебя любит. Больше такого не повторится. Ясно? Симон кивнул, не в силах вымолвить слово. Но в его взгляде появилась искорка понимания. Суровый урок был усвоен.

-°-

      Утро вылета было суматошным и наполненным электрическим напряжением. Симон, несмотря на недавнюю ссору, не мог скрыть детского восторга. Он впервые летел на самолете. Его волнение было заразительным: он поминутно проверял документы, переспрашивал, во сколько выезжать, и его глаза сияли так, что Вильгельм готов был простить ему ту надпись на школе и еще десяток таких же и даже хуже. В аэропорту Симон замер от масштабов терминала. Но настоящее потрясение ждало его у стойки регистрации бизнес-класса.       — Мы… мы летим на этом? — растерянно прошептал он, глядя на широкие кожаные кресла и отсутствие очереди.       — Мы летим на этом, — улыбнулся Вильгельм, с наслаждением наблюдая за его реакцией. Но и это было не все. Рядом с ними, на почтительном расстоянии, но неотступно, следовали два крупных мужчины в темных костюмах, которых Симон до этого не знал. Их присутствие не ускользнуло от Симона.       — Вилли… а это кто? — он прижался к нему поближе, внезапно почувствовав себя маленьким и беспомощным.       — Охрана, малыш. Ничего страшного. Так положено. Симон лишь кивнул, сжимая ручку своей сумки так, что костяшки побелели. Весь путь до выхода на посадку он шел, прижавшись к Вильгельму, и тот впервые за долгое время позволил себе положить руку ему на лапатки, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения. Он знал, как это на него действует. Знание было сладким и опасным. В самолете, когда они устроились в своих широких креслах, Симон был на седьмом небе от восторга и нетерпения. Он трогал все — мягкие пледы, серебряные столовые приборы, откидывал спинку. Вильгельм наблюдал за ним с нежностью, разрешив ему заказать шампанское, но, конечно же,детское), и наслаждаясь тем, как он пытается выглядеть взрослым и утонченным, но на самом деле похож на счастливого щенка. И вот, когда самолет набрал высоту и свет в салоне притушили, а Симон задремал от переизбытка эмоций, а его голова непроизвольно склонилась набок, Вильгельм позволил себе больше. Он осторожно, чтобы не разбудить, подложил ему под голову свою руку, приобнимая за плечо, а другой рукой — та, что лежала на подлокотнике, — накрыл ладонь Симона. Его большой палец начал медленно, едва заметно, водить по его нежной коже на внутренней стороне запястья, где умеренно бился пульс. Он чувствовал, как учащается сердцебиение Симона, хотя тот не подавал виду, что проснулся. Его дыхание стало чуть глубже. Это была пытка и блаженство одновременно — знать, что твое прикосновение имеет такую власть, и сдерживать себя, лишь дразня, лишь намекая.

-°-

      Отель в Мадриде был роскошным, пахнущим дорогим деревом и свежими цветами. Симон, все еще находясь под впечатлением от первого в свой жизни полета, вошел в номер с сияющими глазами. Но его восторг сразу же сменился недоумением, а затем — леденящей душу обидой. Номер был огромным, с панорамным окном и прекрасным видом на зеленую зону, но… в нем стояли две односпальные кровати. Аккуратно заправленные, с идеальными белыми подушками, разделенные прикроватными тумбочками, как непреодолимая пропасть. Симон остановился посреди комнаты и обернулся к Вильгельму. Его лицо исказилось от горького и не скрываемого разочарования.       — Две кровати? — его голос дрогнул. — Серьезно?       — Серьезно, — спокойно ответил Вильгельм, оставляя чемодан у двери. — Мы здесь не для этого.       — Для чего тогда? — голос Симона сорвался на крик. В его глазах блестели предательские слезы. — Чтобы снова спать в разных комнатах, только в другой стране? Ты обещал! Ты сказал, что теперь все будет иначе! Это была почти детская истерика, смесь усталости с дороги, эмоционального перенапряжения и разрушенных ожиданий. Он не плакал, но был на грани.       — Я ничего не обещал, кроме того, что мы здесь будем вместе, — строго сказал Вильгельм, подходя к нему. Он взял его за подбородок, заставив посмотреть на себя. — И ты будешь вести себя прилично. Понял меня? Никаких сцен. Симон вырвался, его губы подрагивали. Он молча подошел к своей кровати и сел на край, уставившись в пол. Он выглядел абсолютно несчастным. Вильгельм смотрел на него, и его сердце сжималось. Он видел не избалованного ребенка, а юношу, который ждал этой поездки как знака, как подтверждения их новых отношений. И эти две дурацкие кровати сводили на нет все его усилия. Через пятнадцать минут томных и всхлипывающих звуков от Симона и молчания от Вильгельма, мужчина вздохнул, подошел к телефону и набрал номер ресепшена. Он говорил властно, спокойно и веско, попросив заменить номер на тот, где есть одна большая кровать. Пауза на другом конце провода была красноречивой. Он чувствовал недоуменный взгляд администратора сквозь километры проводов.       — Это возможно? — повторил Вильгельм, и в его голосе зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. Через полчаса они переезжали в новый номер, еще более просторный, с огромной кроватью «king-size», доминирующей в центре. Симон не говорил ни слова, но его глаза сияли торжеством. Он победил. Снова. Когда портье ушел, Вильгельм повернулся к Симону, который уже не скрывал счастливой улыбки.       — Рад? — сухо спросил Вильгельм.       — Очень, — прошептал Симон, подходя к нему вплотную.       — Запомни, — Вильгельм положил руки ему на плечи, смотря прямо в его сияющие глаза. — Это не значит то, о чем ты думаешь. Это значит, что я хочу, чтобы ты перестал на меня обижаться. И чтобы у нас была хорошая поездка. И все. Симон кивнул, но в его взгляде читалось лишь смирение и покорность. Он прекрасно понимал, что Вильгельм просто не может признаться ему в собственном желании. И это понимание было его главным оружием. Вечером, лежа в этой огромной кровати в темноте, Вильгельм осознавал всю сложившуюся ситуацию с пугающей ясностью. Симон лежал рядом, дыша ровно и спокойно, но Вильгельм чувствовал его тепло, слышал каждый его вздох. Он понимал, что Симон методично, шаг за шагом, стирает последние границы. Он играет на его чувствах, на его слабостях, на его желании сделать его счастливым. И Вильгельм позволял ему это делать. Потому что эти границы были ему так же ненавистны, как и Симону. Потому что желание притянуть его к себе, почувствовать его кожу, его дыхание, его сердцебиение, его губы, было почти невыносимым. Симон повернулся на бок, лицом к Вильгельму. В свете луны, падающем из окна, его черты были неземно прекрасны.       — Спишь? — тихо шепотом спросил Симон.       — Нет, — так же тихо ответил Вильгельм. Симон ничего не сказал. Он просто протянул руку и положил ее на грудь Вильгельма, ладонью вниз, прямо над сердцем. Это было простое, доверительное прикосновение. Но для Вильгельма оно значило все. Он накрыл его руку своей, большей и тяжелой, прижимая ее к себе. Он чувствовал, как Симон улыбается в темноте. И Вильгельм понял, что проиграл сложившуюся войну еще до ее основного начала. Он лежал с ним в одной кровати, держал его руку на своем сердце и знал, что завтра его ждут новые испытания. Испанское солнце, музыка Рианны и медленное, неотвратимое падение в любовь, против которой у него не было никакой защиты. И он уже не хотел защищаться.