Toys

      Дверь черного внедорожника захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Симон прижался лбом к холодному стеклу, глотая слезы. Он видел, как фигура отца мелькнула в дверном проеме дома — спиной, сгорбленная, — и затем дверь закрылась. Микки даже не вышел проводить сына. Не крикнул вслед, не махнул рукой. Это предательство жгло сильнее, чем страх перед незнакомым мужчиной, который устроился рядом с ним на роскошном кожаном сиденье. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Симон не мог сдержать мелкой, предательской дрожи, которая била его по всему телу. Он сжимал свой рюкзак так, что костяшки пальцев побелели. Слезы текли по щекам горячими, солеными ручейками, он их даже не вытирал, позволяя им капать на потертую старую зеленую ветровку. Весь мир за окном превратился в размытое пятно огней и незнакомых улиц. Он ехал в никуда. Его продали. Обменяли, как вещь. Вильгельм не трогал его и не разговаривал. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел вперед через затемненные стекла. Но Симон чувствовал его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, словно взгляд коллекционера, который наконец-то заполучил редкий экспонат. Эта тишина была хуже любых угроз. Через час машина свернула с шоссе на затененную аллею и остановилась у массивных кованых ворот. Они бесшумно разъехались, и Симон замер, увидев дом. Это был не просто дом, а настоящий дворец, трехэтажный, из темного камня, с высокими узкими окнами, подсвеченный снизу. Он выглядел как декорация к готическому фильму — величественный, холодный и пугающий. Машина подкатила к парадному входу. Вильгельм вышел первым и, не дожидаясь шофера, открыл дверцу Симона.       — Выходи, — сказал он мягко, но тон не оставлял пространства для неповиновения. Симон неуклюже выкарабкался из машины, его ноги подкосились, и он едва не упал. Вильгельм молча поддержал его под локоть. Его прикосновение было твердым, но не грубым. Он вел Симона через высокую дверь в огромный холл с мраморным полом и лестницей, уходящей наверх. В доме пахло дорогим деревом, кожей и едва уловимым ароматом чего-то чужого, незнакомого.       — Ты будешь жить здесь, — голос Вильгельма эхом разносился под высокими потолками. — На третьем этаже. Там уютнее. Он повел его по лестнице. Симон шел, почти не чувствуя ног, цепляясь взглядом за детали: старинные портреты на стенах, тяжелые портьеры, вазы с живыми цветами. Все было безупречно, богато и бездушно. Третий этаж действительно оказался менее официальным. Длинный коридор с несколькими дверями. Вильгельм подвел его к одной из них и открыл.       — Это твоя комната. Симон застыл на пороге. Комната была огромной, светлой, с панорамным окном, выходящим в темный сад. В ней стояла кровать с балдахином, письменный стол, книжные полки, пустые и ждущие наполнения. Была даже собственная гардеробная и ванная комната. Это была комната принцессы из сказки, но для Симона она выглядела клеткой.       — Ты можешь обустроить ее как захочешь, — продолжал Вильгельм, наблюдая за его реакцией. — Выбрать мебель, цвета. Купить все, что пожелаешь. Книги, музыку, игры. У тебя будет полная свобода здесь. Свобода? Это слово стало последней каплей. Симон резко обернулся к нему. Все страхи, вся боль и унижение вырвались наружу в едином рывке.       — Я не хочу твою свободу! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Я хочу домой! К отцу! Ты не имеешь права меня здесь держать! Я ненавижу тебя! Он схватил с ближайшей полки тяжелую хрустальную пепельницу и швырнул ее в стену. Осколки со звоном разлетелись по полу. Затем он принялся смахивать книги с полок, опрокинул небольшой столик. Его истерика была беззвучной, отчаянной — он не кричал больше, а лишь метался по комнате, круша все на своем пути, задыхаясь от рыданий. Вильгельм наблюдал за этим спектаклем с холодным, почти клиническим интересом. Он не пытался остановить мальчика. Он дал ему выплакаться, выплеснуть гнев и накопившиеся различные эмоции. Когда Симон, окончательно выбившись из сил, рухнул на колени среди хаоса, который сам же и устроил, всхлипывая, Вильгельм медленно подошел и присел перед ним на корточки.       — Успокойся, — его голос был тихим, но в нем не было ни капли тепла. — Истерика ничего не изменит. Симон попытался отшатнуться, но Вильгельм мягко, но неотвратимо взял его за подбородок, заставив поднять голову.       — Слушай меня внимательно, Симон. Ты здесь. Это твой дом теперь. Ты можешь принять это и жить в комфорте, со всеми благами, которые я могу тебе предложить. Или ты можешь сопротивляться. Но учти… — его пальцы слегка сжали челюсть мальчика. — Будь ты чуть постарше… скажем, шестнадцать… эта ночь закончилась бы для тебя иначе. Понимаешь? Он не уточнял, что именно он имел в виду. Но в его глазах стояла такая прямая, недвусмысленная угроза, что Симон похолодел. Истерика мгновенно сменилась леденящим ужасом. Он кивнул, быстро-быстро, не в силах вымолвить и слова.       — Хороший мальчик, — Вильгельм отпустил его и встал. — Тебе нужно успокоиться и отдохнуть. Я приставлю к тебе Рената. Он будет поблизости, на случай, если тебе что-то понадобится. С этими словами он вышел из комнаты, оставив Симона одного на холодном полу среди осколков его старой жизни. В дверях появился тот самый суровый мужчина, который ранее преграждал ему путь в квартире. Ренат. Он молча прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его присутствие было тяжелым и давящим. Симон не помнил, как добрался до кровати. Он сжался в комок под балдахином, отвернувшись к стене, и тихо плакал, пока истощение не поглотила его целиком.