Toys

      Прошел месяц. Тридцать дней, которые показались Симону вечностью, а Вильгельму — одним сплошным испытанием на прочность. Дом, который должен был стать роскошной клеткой, превратился в арену для молчаливой, отчаянной войны. Симон, несмотря на первоначальный шок и страх, не смирился. Его дух, хоть и надломленный, не был сломлен окончательно. Он был как дикий котенок, которого принесли в теплый дом, а он только шипел и выгибал спину, готовый выцарапать глаз при любом удобном случае. Их отношения были далеки от слаженных. Вильгельм, человек, привыкший к беспрекословному повиновению, постоянно натыкался на колючие баррикады Симонового сопротивления. Мальчик отказывался от новой одежды, выбрасывая ее в мусорное ведро. Игнорировал изысканные блюда, которые готовил повар, предпочитая есть бутерброды в своей комнате. Он не разговаривал, если к нему обращались, и отвечал односложно, сквозь зубы. Вильгельму это не нравилось. Более того, это его раздражало, выводило из себя. Его первоначальное намерение — не портить, не калечить мальчика — сталкивалось с его же собственной природой собственника и властного мужчины. Он хотел не просто обладать Симоном, он хотел его «приручить». И пока Симон сопротивлялся, эта цель казалась все более призрачной. Однажды вечером Вильгельм вызвал Симона в свой кабинет. На столе лежали проспекты частных школ — элитных, с безупречной репутацией.       — Сядь, Симон, — указал Вильгельм на кожаное кресло напротив. — Нам нужно обсудить твое образование. Симон не сел. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в окно.       — Я не хочу менять школу, — пробормотал он.       — Твоя старая школа тебе не подходит, — терпеливо, но твердо сказал Вильгельм. — Здесь у тебя будут лучшие возможности. Я присмотрел несколько вариантов. Академия Форсселл, например. Там сильная музыкальная программа. Ты же любишь петь.       — Я ненавижу петь! — резко выпалил Симон, хотя это была ложь. Музыка была его единственным утешением. Но он не желал делиться этим с Вильгельмом. Не желал давать ему ни единой ниточки к своей душе.       — Не ври мне, — голос Вильгельма стал холоднее. — Я знаю, что ты любишь. Я все о тебе знаю. Выбирай. — он придвинул проспекты к краю стола.       — Я не буду ничего выбирать! — Симон повысил голос, его щеки покраснели от гнева. — Ты не имеешь права решать за меня! Ты похитил меня! Я не хочу здесь быть! Я хочу домой! Он кричал уже не просто из упрямства, а от бессилия. Каждый день в этом золотом плену был пыткой.       — Твой «дом» — место, где тебя бил собственный отец? — Вильгельм встал, и его терпение лопнуло. — Я дал тебе все! Крышу над головой, еду, безопасность! А ты ведешь себя как избалованный щенок!       — Лучше быть избалованным щенком, чем твоей куклой! — закричал Симон в ответ, полностью потеряв над собой контроль. — Я тебя ненавижу! Отстань от меня! Он развернулся, чтобы уйти, но Вильгельм был быстрее. В один миг он оказался рядом, схватил Симона за руку и резко, почти без усилия, перекинул его через свое колено, уложив животом вниз на мягкую кожаную обивку кресла. Поза была унизительной — Симон лежал попой кверху, беспомощно барахтаясь. Для Симона мир остановился. Он не сразу понял, что происходит. Потом хлынула волна жгучего стыда и ярости. Он закричал, попытался вырваться, но Вильгельм одной рукой легко прижимал его к себе, а другой… Первый шлепок обрушился на его задницу поверх джинс с оглушительным, для его ушей, хлопком. Это не было больно — плотная ткань смягчила удар. Но это было невыносимо унизительно. Второй шлепок, третий. Симон рыдал, но не от боли, а от беспомощности и попранного достоинства.       — Будешь еще кричать на меня? — голос Вильгельма был низким, властным, он дышал ему в затылок. — Будешь спорить? Симон молчал, кусая губу до крови. Шлепки посыпались снова, уже сильнее. Через пять или шесть ударов Вильгельм остановился. Он не был садистом, он не хотел причинять боль. Он хотел продемонстрировать власть. Напомнить, кто здесь главный. Но все-таки Вильгельм отпустил его. Симон скатился на пол, как ошпаренный, лицо его было залито слезами и слюной. Он тут же отполз на несколько метров, смотря на Вильгельма с животным ужасом и ненавистью. Вильгельм жетеперь стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась. Он видел, как дрожит мальчик, и в его душе боролись гнев и странное, щемящее чувство. Он присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.       — Успокойся, — сказал он уже более мягко. — Это было необходимо. Ты перешел все границы. Симон молчал, уткнувшись лицом в ковер.       — И запомни раз и навсегда, — продолжил Вильгельм, и его голос вновь обрел стальную твердость. — Будь тебе хотя бы шестнадцать… эта сцена закончилась бы совсем иначе. Понимаешь? Не несколькими жалкими шлепками через одежду. Я бы сам раздел тебя догола и выпорол бы как следует, чтобы ты понял раз и навсегда, что можно, а что нельзя. И чтобы ты, как минимум неделю, не мог сидеть. Так что радуйся своему возрасту, малыш. Пока радуйся. Он встал и вышел из кабинета, оставив Симона одного на полу. Тот просидел так, может, час, может, больше. Унижение жгло его изнутра сильнее любой физической боли. Но вместе с ним пришел и леденящий страх. Шестнадцать. Эта цифра висела над ним дамокловым мечом.

-°-

      С того злополучного дня тон их отношений изменился. Вильгельм стал позволять себе больше. Он как будто нащупал грань и теперь периодически переступал ее, напоминая Симону о том, что ждет его в будущем. Как-то раз Симон, вновь разозлившись на что-то, швырнул в него книгой. Она пролетела мимо, но Вильгельм резко встал, поймал его за запястье и прижал к стене. Он не шлепал его на этот раз. Он просто стоял очень близко, его тело прижималось к телу мальчика, а его взгляд был темным и обещающим.       — Чуть меньше года, Симон, — прошептал он ему прямо в губы, и Симон почувствовал, как по его спине бегут мурашки. — Всего год. И если ты бросишь в меня чем-то тогда… я не просто поставлю тебя в угол. Я уложу тебя на эту самую кровать, закину твои ноги на мои плечи и сделаю так, что ты забудешь, как ходить. А потом… потом я покажу тебе, для чего на самом деле нужна эта постель. Симон задрожал. Но теперь он почувствовал не только страх, но и что-то другое, странное и постыдное — щемящий интерес, предательское любопытство. Он вырвался и убежал, но слова Вильгельма звучали в его голове еще несколько дней. В другой раз Симон попытался сбежать. Дошло до того, что он ночью попробовал спуститься по водосточной трубе. Ренат поймал его в саду. Вильгельм был вне себя. Он не тронул его, но заперев в комнате, сказал сквозь зубы:       — Попробуй еще раз, и в день твоего шестнадцатилетия я привяжу тебя к этой кровати и не выпущу из нее неделю. Ты у меня будешь молить о пощаде, но я не дам тебе ни секунды передышки. Ты будешь плакать, кричать, а я буду заставлять тебя кончать снова и снова, пока ты не потеряешь сознание от истощение. Это будет не наказание, Симон. Это будет посвящение. В новую жизнь. Мою жизнь. И каждый раз, после таких угроз, Вильгельм словно отступал. Он дарил ему дорогой подарок — новый телефон, наушники, редкое издание книги его любимого автора. Он как будто пытался загладить свою вину, показать, что за его жестокостью скрывается нечто большее. И это «большее» начало проявляться все явственнее. Прошли недели, месяцы. Симон, хоть и не сдавался, но постепенно начал привыкать. Он перестал бороться с неизбежным. Он принял новую школу, нашел там пару приятелей. Он даже начал пользоваться вещами, которые ему покупали. А Вильгельм… Вильгельм менялся. Он понимал, что начинает влюбляться. По-настоящему. Не как в объект желания, а как в человека. Он ловил себя на том, что ищет взглядом Симона, когда тот играет на пианино в гостиной. Его голос, чистый и высокий, заставлял сердце Вильгельма сжиматься от странной нежности. Он начал замечать мелочи — как Симон хмурит брови, когда сосредоточен, как он смеется, немного захлебываясь, если шутка действительно смешная. Вильгельм стал на самом деле многое ему позволять. Споры за ужином уже не заканчивались угрозами, а перерастали в горячие, но почти равные дискуссии. Симон, почувствовав слабину, начал наглеть. Он мог огрызнуться, мог саркастично ответить. И Вильгельм только качал головой, скрывая улыбку. Он ловил себя на мысли, что эти вспышки характера не раздражают его, а, наоборот, забавляют. Он любил этот огонек. Он поощрял его увлечения. Оборудовал для него небольшую студию звукозаписи на втором этаже. Нанял лучшего учителя вокала. Он видел, как глаза Симона загораются, когда он говорит о музыке, и это зрелище было для него дороже любых денег.По вечерам, когда Симон делал уроки, Вильгельм мог подойти к его двери и просто постоять, слушая, как тот напевает что-то под нос. Он начал заботиться о нем по-настоящему. Не как о ценной вещи, а как о любимом человеке. Спрашивал, не холодно ли ему, не голоден ли он. Будил его по утрам не грубым окриком или с помощью Рената, а легким прикосновением к плечу или даже кофем в постель. Однажды Симон сильно простудился. Температура под сорок, бред. Вильгельм не отходил от его постели всю ночь. Он менял компрессы, поил его водой с лимоном с ложки, сидел рядом и держал его за руку, когда тому снились кошмары. В ту ночь, глядя на его разгоряченное, беспомощное лицо, Вильгельм понял окончательно. Это была не просто одержимость или желание. Это была любовь. Сложная, извращенная, грешная, но настоящая. Тогда он наклонился и поцеловал его в лоб — очень нежно, почти отечески.       — Все будет хорошо, малыш, — прошептал он. — Я всегда буду рядом. Симон, в бреду, прижался к его руке, ища защиты. И Вильгельм почувствовал прилив такой сильной нежности, что у него перехватило дыхание. Он хотел этого мальчика не только телом. Он хотел его душу. Его доверие. Его любовь. И он был готов ждать. Ждать его шестнадцатилетия не как срока, когда он сможет, наконец, удовлетворить свою похоть, а как дня, когда Симон станет достаточно взрослым, чтобы понять чувства, которые Вильгельм испытывал к нему. Чувства, в которых переплелись и грешная страсть, и глубокая, почти болезненная нежность. Он хотел не просто обладать им. Он хотел быть для него всем. И тюремщиком, и защитником, и тираном, и поклонником. Всем миром.