Рейс дальнего следования

      — Это твоя вина! — выкрикнул Диппер, едва перекрывая шум ливня. — Кто это сказал: «А давай дойдём до того суперстарого моста, это же всего ничего пешком, там наверняка классные граффити!»?       Они неслись по пустынному тротуару под радужным зонтом, который яростно трепал ветер, словно пытаясь улететь в стратосферу вместе с рукояткой.       — Я! — не сдавалась Мэйбл, прыгая через очередную бурлящую речушку, стекавшую с бордюра. — Но кто это увлёкся исследованием дренажной трубы и чуть не устроил там мега-затор из веток? «Это же потенциальное логово Гобблвонкера, Мэйбл!» Представляю, какого Гобблвонкера мы сейчас поймаем от дяди Стэна, если не вернёмся ночью домой!       — Гобблвонкеры предпочитают немного влажные, тёмные места, это была очевидная ловушка! И я не виноват, что погода решила устроить нам библейский потоп посреди июля!       Дождь не спешил заканчиваться. Он превратился в сплошную стену из хлёстких, холодных игл, которая обрушилась на город Гравити Фолз. Вода хлюпала в их кроссовках с каждым шагом, шорты у Диппера свисали как памперс, а пряди волос Мэйбл лепились к щекам, как тёмные водоросли.       Впереди, сквозь водяную пелену, маячил жёлтый огонёк остановки и смутные очертания автобуса. Водитель, невидимый силуэт за стёклами, похоже, уже считал секунды до отправления.       — Бежим! — скомандовала Мэйбл, и они рванули туда на последнем дыхании.       Дверь шипяще закрылась за их спинами, отрезав от внешнего мира рёв стихии. В салоне пахло тошнотворным ароматизатором. Не считая водителя и парочки сонных фигур в конце, они были одни.       — Рейс восемьдесят семь, конечная — Западный район, — пробубнил водитель, не оборачиваясь, и автобус дёрнулся с места.       Диппер скинул капюшон и вытер лицо рукавом, ощущая, как адреналин спадает, оставляя после себя всепоглощающую усталость. Ритмичный стук дворников, монотонное покачивание, тёплый воздух из дефлекторов — всё это слилось в один мощный снотворный коктейль. Мэйбл, сидевшая у окна, уже клевала носом, прислонившись лбом к холодному стеклу.       Диппер попытался бороться. Он открыл дневник, но буквы плыли перед глазами. Шум колёс по мокрому асфальту превратился в гипнотический барабанный бой. Его мысли, ещё минуту назад яростно спорившие с сестрой, теперь бесцельно болтались где-то в районе переносицы. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые шторы.       Ему снился автобус. Тот же самый, но пустой и беззвучный. Он шёл по проходу, и сиденья по обе стороны были затянуты липкой чёрной плёнкой. Из динамиков вместо музыки доносилось тяжёлое механическое дыхание, перемежаемое тихим смехом. А в конце салона, у заднего стекла, стояла высокая худая фигура в костюме. Не как у дипломатов, а в каком-то кожаном, потёртом, с неестественно длинными конечностями. Она медленно повернула голову. Вместо лица — лишь тень и два тусклых белых точечных огонька, похожих на светодиоды в пустых глазницах маски. И эта фигура протянула руку, длинную, костлявую, с пластиковыми когтями вместо пальцев…       Их разбудил резкий, жёсткий толчок, будто автобус на полном ходу въехал в бетонную стену. Диппер чуть не вылетел с сиденья, Мэйбл взвизгнула от испуга.       Тишина.       Гул двигателя стих. Стёкла больше не дребезжали. Даже дождь, что ещё секунду назад яростно бил в крышу, теперь доносился лишь приглушённым, далёким шорохом. В салоне было темно, если не считать тусклого, умирающего света нескольких лампочек, отбрасывавших на пол дрожащие жёлтые круги.       — Что… что это было? — прошептала Мэйбл, вцепившись Дипперу в рукав.       Диппер, ещё не до конца оторвавшись от кошмара, в котором белые точки-глаза всё ещё плыли перед ним, инстинктивно нащупал дневник в кармане жилетки.       — Не знаю, — его голос прозвучал хрипло. — Кажется, мы на конечной.       Они выглянули в окно. За стеклом, в сизой мгле продолжающегося дождя, стояла незнакомая, заброшенная, на первый взгляд, остановка. На стене, за выпуклым потрескавшимся стеклом рекламного щита, тускло синела выцветшая реклама «Кока-Колы». Какая-то… непривычно статичная, с угловатым ретро-шрифтом. Рядом — порванный по углам плакат какого-то боевика с мускулистым героем в обтягивающей майке и с огромным автоматом. Название ничего не говорило.       — Это не наша остановка, — констатировал Диппер, и в его голосе зазвучала знакомая Мэйбл нота паранойи, та самая, что обычно предшествовала фразе «это сверхъестественно!».       Диппер резко поднялся с сиденья, но на первом же шаге окаменел. Пустой салон внезапно показался ему слишком тёмным, жутким. Отголоски кошмара — белые точки-глаза в темноте — на секунду поплыли перед ним. Он сглотнул, с силой тряхнул головой, как бы стряхивая наваждение, и пронёсся по салону, но водительское сиденье оказалось пусто. Диппер оглянул дисплей с кнопками и, поглубже вдохнув для уверенности, покрутил ручку настройки.       Из динамика хлынул белый шум, шипение пустоты. Затем, сквозь него, прорвалась статика и на секунду прорезалась мелодия. Ясная, чёткая. Узнаваемая синтезаторная заставка и голос: «…take on me, take me on…» Песня, которую дядя Стэн любил напевать, разбирая хлам. Песня из его молодости, из восьмидесятых.       Статика снова поглотила звук. Диппер медленно опустил руку с дисплея.       Они вышли. Воздух пах озоном и мокрым асфальтом. Диппер распахнул зонтик радужной расцветки и стал оглядываться по сторонам, но дождь всё лил и лил.       — Где это мы? — спросила Мэйбл, прижимаясь ближе к брату, чтобы укрыться под зонтом.       Диппер снова обвёл взглядом улицу. Пустынную, освещённую редкими тусклыми фонарями с желтоватыми плафонами. У обочины стояли машины. И они были… старыми. Не как у дяди Стэна, а действительно старыми. Угловатые, с огромными бамперами, прямоугольными фарами. Ни одного знакомого логотипа.       Сердце Диппера заколотилось чаще. Он посмотрел на Мэйбл. На её широко раскрытые глаза, в которых отражались жёлтые огни фонарей и искреннее непонимание.       — Дипп… — начала она.       — Так, — перебил он шёпотом, и в его глазах зажёгся не страх, а тот самый азарт исследователя, что всегда горел в них перед лицом необъяснимого. — Так… смотри.       Он окинул взглядом эту чужую, промокшую до костей улицу, эти призрачные очертания незнакомых зданий. Его мозг, уже отбросив панику, лихорадочно начал строить гипотезы. Параллельное измерение? Массовая галлюцинация? Слишком реально для галлюцинации. Слишком материально…       — Нам нужно найти телефон, — сказал он твёрдо, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. — И понять, где мы. Прямо сейчас.       Оглянувшись назад, Диппер взглянул на номер уезжающего автобуса. Восемьдесят седьмой. Число чётко отпечаталось на сетчатке, ясное и простое. Восемьдесят седьмой. Рейс восемьдесят семь. Год восемьдесят… Нет. Он резко тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Совпадение. Должно быть совпадением. Но в его голове, где обычно царил хаос из логических цепочек, эта цифра повисла звенящей, тревожной нотой.       — Вон там, свет! — Мэйбл, не замечая его оцепенения, ткнула пальцем в конец улицы, где сквозь водяную завесу тускло мерцали неоновые огоньки. — Выглядит как большой аквариум. О, или космический корабль! Пойдём?       Диппер кивнул, застегнув зипку, будто этот жест мог придать ему хоть каплю уверенности. Они двинулись на свет, спотыкаясь о размытые тени и хлюпающие лужи. Идея была проста: найти укрытие, обсохнуть, отыскать телефон-автомат (они уже должны существовать, верно?) и дозвониться. Сначала Зусу — он точно придёт на помощь. Или дяде Стэну… если сигнал пройдёт сквозь время, пространство и эту бредовую реальность.       Но все их планы рухнули в одно мгновение, перечёркнутые другим звуком.       Сначала до них донёсся плач. Тонкие, отчаянные всхлипы, похожие на вой раненного зверька, едва слышный под монотонным шумом дождя. А следом — шорох шин по мокрому асфальту, звук, в котором не было случайности. Звук намеренного, резкого ускорения.       Инстинкт сработал раньше мысли. Диппер и Мэйбл синхронно рванули вперёд, обогнув угол здания.       Под размытым неоновым сиянием вывески «Freddy Fazbear’s Pizza» стояла маленькая трясущаяся фигурка. Рядом на парковке вспыхнули две холодные белые звезды. Фары. Они нацелились и, оторвавшись от земли, понеслись вперёд. Ровно, безжалостно, набирая скорость.       Время замедлилось. Диппер увидел, как Мэйбл широко распахивает глаза. Он увидел, как её взгляд скользит с маленькой девочки на что-то рядом — на тележку уборщика, оставленную под навесом.       В огромной луже у ног плачущей девочки, в этом чёрном дрожащем зеркале, две белые звезды-фары расплывались, заполняя собой всё пространство, превращаясь в слепящее, неминуемое белое пятно. Они росли с пугающей, нечеловеческой скоростью.       В Диппере всё закричало: «Нет! Нельзя!» Но его тело онемело.       А Мэйбл бросилась к тележке, ухватилась за холодный мокрый металл рамы и, упёршись ногой в стену, толкнула изо всех сил.       Тележка, тяжёлая, неповоротливая, с глухим стуком покатилась по асфальту, чтобы встать поперёк. Стать барьером. Жалкой, хлипкой преградой между слепящим светом и маленькой, трясущейся фигуркой.       Машина тормозила. Но ливень превратил асфальт в каток. Замедление обернулось заносом. Тонны металла, резины и стекла, повинуясь физике, развернулись боком и врезались в тележку.       Металлический визг — это скрежет кузова о железную раму. Глухой, влажный хруст — лопающиеся, как перезревшие арбузы, мусорные мешки. Обрывки промокшей газеты, картонные коробки из-под пиццы с улыбающимся медведем, разноцветные обёртки, пустые банки — всё это взметнулось в воздух и обрушилось дождём из хлама на лобовое стекло машины.       На мгновение, всего на одно жуткое мгновение, Дипперу показалось, что мир сошёл с ума. Потому что на грязном стекле, прямо перед лицом невидимого водителя, из слоя мусора проступило картонное лицо. Раскрашенная физиономия нарисованного медведя. Медведь смотрел прямо в салон, будто говоря: «Привет! Ты попал!»       Машина дёрнулась, замерла. А затем, с пронзительным визгом шин, рванула с места. Она сдала назад, выровнялась и исчезла в темноте переулка, оставив после себя лишь запах жжёной резины, клубы пара и тишину, оглушительную после грохота.       Мэйбл уже была рядом с девочкой, обнимая её за дрожащие плечи и тяжело дыша. Диппер стоял, словно парализованный, глядя на место столкновения. На то самое картонное лицо Фредди, которое теперь, смятое и мокрое, медленно сползало с бордюра в сточную канаву.       Девочка неожиданно подскочила и, чуть пошатываясь, бросилась к входной двери. Она была совсем маленькой, лет шести-семи. Её волосы, заплетённые в неровные, растрёпанные косички, слиплись и тёмными прядями лепились к щекам и шее. На девочке был промокший насквозь джинсовый комбинезон и коротенькие белые носки, торчащие из красных туфель. Она пыхтела, изо всех сил дёргая на себя массивную ручку, но мокрые ладони соскальзывали, а тонкие плечики тряслись от усилий и рыданий.       — Лиззи, пустите меня! — её голосок, хриплый от крика и плача, был полон такого отчаяния, что Диппер и Мэйбл встрепенулись одновременно.       Прежде чем незнакомка успела переместиться в горизонтальное положение, Диппер и Мэйбл окликнули её:       — Эй, может, тебе помочь?       Девочка резко обернулась, и под светом неона они увидели её лицо. Широко распахнутые карие глаза, огромные и полные слёз, будто две лужицы, в которых утонул весь детский испуг. Она шмыгнула носом, оставляя мокрый блестящий след на рукаве, и закивала так быстро и отчаянно, будто её голова была на пружинке.       Мэйбл, не раздумывая, шагнула вперёд и накрыла её радужным куполом зонта. Капли, смешанные с солёными слезами, ручейками стекали по детскому личику, задерживаясь на длинных мокрых ресницах.       — Малышка, как тебя зовут? — спросила Мэйбл.       Девочка всхлипнула, вытирая лицо кулачком:       — Меня зовут Чарли.       Чарли, прижавшись к Мэйбл под пёстрым навесом, теперь смотрела на Диппера. Её широкий, ещё секунду назад затуманенный ужасом взгляд, прояснился и наполнился безоговорочной, животрепещущей верой в то, что взрослый (или почти взрослый) парень сейчас всё исправит. Эта немая, всепоглощающая надежда, направленная прямо на него, заставила Диппера внутренне сжаться. Он кивнул, больше для самоуспокоения, чем для неё, судорожно закатал рукава свитера, как будто это придавало ему решимости, и повернулся к двери.       Дверь пиццерии была массивной, с толстой алюминиевой рамой. Сквозь запотевшее стекло виднелся призрачный тёплый свет и смутные тени движения.       «Всё просто, — думал он, уперевшись ногой в нижнюю перекладину рамы. — Просто дёрни. Сильнее. Ты совал руку в отверстие боли, чёрт побери. Дверь — ерунда».       Он дёрнул. Дверь даже не дрогнула, лишь жалобно скрипнули петли где-то вверху. Он дёрнул снова, уже оторвав ногу от земли, повиснув всем весом. Мышцы на спине и плечах напряглись до дрожи. В ушах застучала кровь, смешиваясь с рокотом дождя. Из-за стекла, искажённые конденсатом, к ним начали приближаться какие-то фигуры — любопытные или испуганные, он не мог разобрать.       — Эй, Дип, может, её надо толкать? — предположила Мэйбл.       «Нет! Чарли же её дёргала! Значит, на себя! Эврика!» — мысленно кричал он, чувствуя, как лицо горит от натуги и унижения. Он представил себя героем, спасителем, который вот-вот распахнёт двери в пещеру-убежище. Реальность же упорно сопротивлялась, как чёрствый кусок реальности, который никак не хотел поддаваться.       Он сделал последнюю отчаянную попытку. Отшатнулся на полшага, собрался, как спринтер, и рванул на себя, вложив в движение всю ярость, весь испуг, всю накопившуюся за этот бесконечный вечер фрустрацию.       И тогда случилось.       Дверь поддалась. Не с благородным скрипом, а с коротким, сухим хрустом. Инерция, встретившая внезапно исчезнувшее сопротивление, стала непреодолимой. Диппер полетел назад, но не успел упасть. Сначала он впечатался в массивное стекло лбом. Глухой стук оглушил его на секунду, в глазах поплыли радужные круги от неоновой вывески. А потом дверь, окончательно сорвавшись с верхней петли, с жалобным металлическим всхлипом завалилась набок.       Стекло, к счастью, не разбилось, а лишь покрылось паутиной трещин, сквозь которые теперь, искажённо и сюрреалистично, на них смотрели две пары глаз.       Диппер отскочил, потирая горящий лоб. В голове гудело. Он смотрел на результат своих «спасательных работ»: на деформированную раму, на груду мусора, которую они принесли с собой на подошвах, на валяющуюся дверь. Героическое спасение обернулось вандализмом. Идиотизмом. Он почувствовал, как по щекам, и без того мокрым от дождя, начинает ползти жар краски стыда.       — Ой, — только и смогла выдавить Мэйбл.       А из-за поверженной двери, сквозь облако пара от тёплого воздуха, хлынувшего на улицу, раздался гневный, пронзительный девчачий крик с британским акцентом:       — Её в другую сторону надо открывать! Вы идиоты, идиоты!