Adolescence

Ломóта не прошла, наоборот. К ней присоединились мигрень и тянущая боль в животе. Вдобавок, на фоне этого из кухни доносились очень активные интонации разговора. Ещё не открыв глаза, Итан подумал, что, вероятно, они обсуждают что-то важное, тем более с утра. По крайней мере, не слышно криков и звона посуды, значит, не спорят. Это внезапное предположение о своих родителях, которые, на его память, даже голос ни разу не повышали друг на друга, всколыхнуло в нем угрызения совести. По крайней мере, в его присутствии. От того, что он мысленно себя пристыдил за такие необоснованные опасения, стало не по себе. Голова начала болеть, но не пульсацией, как в началé, а уже стреляющей болью в висках и затылке. Живот закрутило сильнее, стянуло так, что ему пришлось сгорбиться на постели, подобно эмбриону в утробе. Итан не понимал, отчего это всё его тело разом начало отказываться от жизнеобеспечения. Ещё вчера, ложась спать, такого не было, только привычная усталость, не считая лёгкого жара, который спал почти сразу, стоило уснуть. И всё равно сон вышел беспокойным. Не было никаких снов, он их в принципе не видел и не помнил, но сегодня спалось особенно беспокойно. Открыв слипшиеся от сна глаза, Итан поднял голову в сторону прикроватной тумбочки, чтобы посмотреть на время. Почти сразу из него вырвалось бессвязное мычание то ли из-за движения, то ли от боли в висках, либо от того, что родители решили пошуметь в семь утра. Они же, можно сказать, на выходных. И несмотря на то, что Ники может работать удалённо, это никогда не мешало ему спать дольше обычного, особенно в выходной. Так почему сейчас он и Эрик не спят и как долго они уже болтают? Чем дольше он об этом думал, тем быстрее просыпался. Присев и свесив ноги с кровати, он почти сразу пожалел об этом, потому что в животе вновь закрутило. На этот раз сильнее. Он попытался нащупать эту болевую область, чтобы понять, от чего может быть боль, но толком ничего не понял. Боль, казалось, смеётся над ним, молниеносно расползаясь по всей брюшной области, и теперь он ощущал её даже в мышцах спины и таза. Сжав зубы и мысленно помолившись, Итан встаёт с кровати. Медленнее обычного он побрёл в сторону лестницы, одной рукой обнимая себя поперёк живота. Как только он открыл дверь комнаты, голоса родителей стали громче, а оттого и слышнее. — Тебе не кажется, что ты его принуждаешь? — Да к чему я его принуждаю-то? — Видеться с ними. Ты заставляешь Итана общаться с теми, кого он видеть не желает. Подойдя к лестнице, Итан немного помедлил, прислушиваясь к их разговору. Заслышав свое имя из слов Эрика, он нахмурился. В голове сразу пронеслись мысли и события последних недель, он попытался вспомнить, заставляли ли его что-нибудь делать, но так ничего и не вспомнил. В груди тревожно забилось осознание, что они ничего не обсуждали всё это время. Они снова ссорились. Любопытством он не грешит, но в их разговоре присутствует его имя, и он честно думает, что должен об этом знать. Поэтому совесть, пожав плечами, уходит и оставляет его в покое. — Но мы же семья, — прозвучал неуверенный ответ Ники, и Итан удивился, до чего подавленно звучал его голос. — Они ему не чужие, плохого они ему не желают. Давай поговорим с ним о случившемся и… — Мы уже говорили, и ты помнишь, чем это закончилось? — невесело усмехнулся Эрик. — Он стоял на своем и, честно говоря, будет стоять и дальше, потому что они не его семья, Ники, а мы. Семья — это родители, братья и сестры, самые близкие люди, а всё остальное — родственники и знакомые. — То есть ты считаешь, что его родственники ему вообще не семья? Итан немного поёжился от такого тона, но одновременно с этим его начало мутить, а где-то в области груди болезненно закололо. Боль в желудке стала невыносимой, почти затмила их голоса и тот факт, что они прямо обсуждают отношения его дядь с ним. И всё же он заставил себя двигаться вниз. — Я считаю, что если он не хочет с ними видеться, то и не нужно этому препятствовать. И да, я считаю, что мы его семья, потому что мы ближе ему, а не они. Ники грустно вздохнул и замолчал. — Послушай, я понимаю, что тебе хочется этой связи, родственные узы и тому подобное. Но это должно быть не только твоим желанием, — тем временем продолжал Эрик. Спустившись вниз, из-за стены Итану стало видно их, но они его пока не замечали. — Он этого не хочет, и я тоже после того случая не сильно горю желанием пускать их в наш дом. Прислонившись плечом к стене, всё так же держась рукой поперёк живота, Итан мысленно обрадовался схожести мыслей хоть с одним своим отцом, но в то же время немного оскорбился за Ники. Насколько ему известно, Аарон и Эндрю были единственными близкими для папы, а про бабушку и дедушку он никогда не слышал. Но больше всего ему обидно то, что они решают за него. Причём оба. — Ники, хватит уже об этом, — в голосе Эрика он слышит уставшие раздражённые нотки, что значит, они не раз обсуждали это, — заставить его полюбить их мы не можем и не будем. Хочет он с ними общаться или нет — это его дело, не маленький уже. — Ты всегда предвзято относился к ним, — обвиняюще произнес Ники, казалось, пропустив мимо ушей всё то, что было сказано до, — конечно, тебе на руку то, что и Итан теперь тоже. Эрик откинулся на стуле, сложив руки на груди. Закрытая поза. — Никогда не скрывал своего отношения к ним, и ты об этом прекрасно знал, — медленно проговаривает он, чётко каждое слово, — но к Итану это не относится. Ники пораженно опустил голову. — Мне жаль такое слышать. Я думал, мы семья. — Эту семью хотел только ты. К горлу подступила тошнота. Тишина, обрушившаяся после этих слов, была такой чужой и неправильной, что он испугался, как бы его прямо сейчас не затошнило. Желудок скрутило в тугой узел. Лучше бы он остался в своей комнате, не спускался, не слышал этого. Перед глазами застыло лицо Ники, искажённое шоком, и почти напуганное, полное растерянности лицо Эрика, будто он сам от себя такого не ожидал. — Что? — выдохнул Ники, отказываясь верить своим ушам. Он видит, как Ники, моргнув, качает головой, словно не может поверить в услышанное. И ему тоже неприятно было это услышать, когда он не должен был. Но физическая боль, терзающая грудь и живот, была намного существенней этой необъяснимой растерянности, вызванной их ссорой. Поэтому он лишь смог с силой прислониться лбом к стене. Пульсирующая голова под стать барабану казалась слишком тяжёлой. Звук стука в тишине эхом пронёсся по комнате, и они наконец заметили его присутствие. Итан смотрел прямо на них, не пытаясь скрыть ни смятения, ни удивления. Неловкость всей этой ситуации начинает его раздражать. Пусть поймут, что он всё слышал, что он в курсе. Хотя на самом деле головокружение, смешанное с тошнотой и болезненной слабостью, не давали ему толком разобраться. Эрик что-то спросил или сказал, может, это был Ники, но он уже ничего не различал. Слабость побеждает его сегодня, и, прежде чем кто-либо успел среагировать, прежде чем он смог хоть что-то понять, темнота сомкнулась над его веками, и он рухнул на пол. Тело резко сталкивается с деревянной поверхностью, но никак не реагирует на это. В последние секунды перед тем, как сознание полностью не ускользнёт от него, Итан осознал только то, что падать в таком состоянии на жёсткий пол, оказывается, совершенно не страшно и не больно.

***

Белые кролики на стене. Картина такая странная и несуразная, она совершенно не подходит этой комнате. Если наклониться в одну сторону, то кролики оживут и побегут в норку, а если наклониться в другую, то они побегут к тебе. Это очень глупая картинка. Язык не поворачивается назвать «это» картиной. Похоже на дешёвую иллюзию обмана, а когда кролики двигаются, у него глаза болят. Папа ему объяснил, что это голограмма, поэтому они как живые. Ему очень хотелось спросить, зачем в кабинете врача нужна такая странная и вычурная картина. В других кабинетах он таких не видел, только обычные и нормальные, а эти кролики слишком яркие и навязчиво бросаются в глаза. Но папа уже ушёл. Первая медсестра ушла вместе с ним, оставив мальчика на попечение другой – более улыбчивой, более… искусственной. Вообще-то он довольно самостоятельный, но мнение двухлетки в этом плане не учитывается. Он услышал, как она что-то быстро проговорила о бумагах перед тем, как дверь закрылась, и вот он снова один, наедине со своими вопросами и этими белыми, пляшущими кроликами. Спрашивать улыбчивую медсестру о них он не собирается, по крайней мере из-за вредности. Эта девушка обращалась к нему, называя его крольчонком, наверное думала, что ему они понравились, а когда он сказал, что у него есть имя, то лишь похихикала. Странная, поэтому у нее спрашивать ничего и не хотелось. Картина с кроликами висела прямо перед небольшим салатовым диваном, на котором он сидел, но на неё смотреть ему тоже не хотелось. Поэтому он решил болтать ногами, раскачивая их то взад, то вперёд. Ноги его были в красивых красных ботиночках, с нарисованными его папой цветами. Они не доставали до пола или пол не доставал до его ног? Он смотрел вниз на свои качающиеся ноги. На цветы было намного приятнее смотреть, чем на кроликов. Может, потому что они были нарисованы Ники, а может, потому что они не были голограммой. От скуки и затекшей от наклона вниз шеи, он поднял голову и снова обратил внимание на кроликов. Их бег не прекращался, и теперь ему казалось, что они зовут его за собой. "Куда вы вечно бежите?" – подумал он, сам не зная, услышит ли его кто-нибудь. Кролики, разумеется, не ответили. Они продолжали свой бесконечный забег к нарисованной норе. Послышались шаги в коридоре, а после и звук распахивающейся двери этого кабинета. Он ещё не взглянул на того, кто вошёл, потому что как раз в этот момент с картиной что-то изменилось. Белые кролики всё еще бежали, но теперь их неутолимая гонка казалась ему уже не такой странной и искусственной, а скорее, предостерегающей. — Нравятся кролики? Оторвав взгляд от картины, он наконец-то посмотрел на вошедшего и полностью замер. Время остановилось, как и его болтающиеся ноги в красных ботиночках. Ему показалось, что теперь-то он понял почему, а точнее, из-за чего они так бежали. Они были напуганы. Инстинкт самосохранения жертвы, загнанной в угол, перед лицом гибели, перед хищником, имеющим человеческое обличье. Бежали, спасая свои жизни, и всем своим видом отчаянно предупреждали: “Бегите! Опасность близко!” Хищник предстал перед ним в белом халате, с приветливой улыбкой, состоящей из жёлтых зубов, морщин в форме полумесяцев, небритого подбородка и назвался врачом. Для медсестры он моментально перестал существовать сразу после прихода доктора. Она вскочила, одернула белоснежный халат и, подплыв к доктору, принялась рассказывать о выполненной работе, попутно кивая в его сторону и что-то шепча. Ему она улыбалась искренней, неподдельной улыбкой. Наверное, потому что это был Врач. Но он не мог сказать наверняка, потому что Врач даже не удостоил медсестру взглядом. Впрочем, он тоже на нее не взглянул, примагниченный страхом, не отрывая глаз от взрослого мужчины. Его взгляд был прикован лишь к нему одному, заглядывая в самую душу с самого начала своего прихода, и это ужасно пугало. Он не знал, что думать. Никто и никогда не смотрел на него так. Как будто на него нацепили костюм кролика и посадили на цепь в клетку контактного зоопарка на всеобщее обозрение, где других животных, кроме него, не было. Такого взгляда он ещё не получал в свою сторону. Оттого ему было так страшно отвести глаза от этого доктора, не зная чего ожидать. Несколько секунд разговора, и медсестра, помахав ему рукой на прощание, выходит за дверь. Этот жест стал для него сигналом, наконец-то обратить на неё внимание. Почему-то его охватило безумное желание побежать за ней следом, умолять позвать папу, попросить её остаться. Ее присутствие на него так не действовало, он готов потерпеть ее подольше! Но ничего из этого он не сделал, даже с места не шелохнулся, продолжая сидеть на диване как статуя. Лишь проводил её ускользающую фигуру тоскливым взглядом. А потом дверь захлопнулась. Так громко и ясно, что его маленькое сердечко забилось быстрее. Они остались наедине друг с другом. Он и врач. Осознание этой близости заставило его вновь перевести взгляд. Больше не на кого было. Теперь, когда рядом никого не было, его человеческий облик начал рассеиваться, обнажая свою хищную сущность. Сначала это было улыбка, она пропала из виду, так будто он её придумал, чтобы себя утешить, а на самом деле той никогда и не было. Затем он швырнул на стол папку с бумагами, засунул свои руки в карманы и медленно побрел к нему. Правильно, почему медленно — потому что он хищник. Зверь. С каждым новым шагом его фигура искажалась, и в этом существе всё труднее было узнать человека. Возможно, потому что он никогда им и не был. И почему-то он знал, что произойдет дальше. Догадывался о следующих шагах и действиях, не только его, но и своих. Чувствовал хрустящую боль на запястьях от собственного сопротивления. Удушье, чуть не сломавшее ему маленькую тонкую шею. И хлесткий, жгучий удар, оставивший большое пятно на белой, как бархат, щеке. Ощущал шевеления слизней, больших и огромных, у себя во рту, мгновенно вызывающих рвотный рефлекс. Помнит, как его сильно удивило такое отношение со стороны взрослого мужчины. Буквально ни за что. Ошеломило то, что с ним так обошлись в мире, где, как ему казалось, нет боли и где его любят. Помнит, как с каждой секундой, проведенной с ним рядом, кабинет становился всё больше похожим на тёмное месиво. Тьма и грязь, которую источал хищник, медленно, неотвратимо поглощали и его. Помнит, как сидел боясь вздохнуть и пошевелиться. Помнит, как вспоминал об убегающих кроликах, что пытались позвать его с собой, но в итоге спрятались в одиночестве, вынужденные наблюдать из своего укрытия. Помнит, как стало странно плохо, намного хуже, чем от простуды, а потом… в эту тьму пробился знакомый голос папы. Именно тогда темнота испуганно замерла, как и её хозяин, и начала отступать. Он услышал знакомые шаги и знал, что они будут коричневые. Одна из любимых пар ботинок Ники. Услышал родной, приглушенный голос, который замолк, стоило открыть дверь. А дальше — не помнит. Лишь помнил, как распахнулась дверь, и мир взорвался ослепительным, нестерпимо до того ярким солнечным светом, что, кроме него, ничего вокруг больше не было видно. Только белый свет. Только голос папы, который стал для него маяком. Папа…

***

Свет. Снова этот режущий свет настойчиво пробивался сквозь веки, обжигая закрытые глаза. Он чувствовал его, хоть и полноценно не видел. Это нормально, потому что, как он знал ещё давно, глаза могут чувствовать свет даже сквозь закрытые веки и будить мозг, потому что свет в состоянии покоя и сна — это раздражитель. Итан чувствовал свет и не мог его игнорировать, поэтому заставил свои веки медленно подняться. Это оказалось очень тяжело, даже болезненно, и он не понимал почему. С трудом приоткрыв лишь узкую щель, Итан тут же ощутил, как в зрачок вонзается кинжал ослепительно белого света. Вспышка – и на мгновение в голове возникли обрывки кошмарных воспоминаний, ночного кошмара, заставившие его вздрогнуть. Он спешно захлопнул глаза, в танце мелькающих пятен, а затем, собравшись, вновь предпринял попытку. Со второго раза получилось немного лучше, но глаза все еще протестовали против нестерпимой яркости. Итан часто заморгал, позволяя зрению постепенно проясниться, привыкая к этому новому, болезненному миру. Несмотря на пережитый кошмар, в голову закралась абсурдная мысль: а что, если он умер? Но разве мертвые чувствуют боль? Разве могут мертвые так болезненно реагировать на свет? Чтобы убедиться в своей живности, Итан приподнял голову, желая увидеть хоть что-то, а не только белый свет. Но он снова ошибся. Ох, лучше бы это был рай или ад, право слово. Оглядевшись, Итан всё понял. Тихо застонав, он уронил голову обратно на подушку. Определенно, он находился в общей палате, в которой, помимо его койки, стояли еще три пустые кровати. Последующее осознание заставило его прикусить и без того искусанную нижнюю губу, которая предательски задрожала. Никогда не любил он больницы и пребывания здесь, а оказаться снова в этом месте еще и не зная по какой причине медленно вводило его в панику. Помотав головой, он глубоко задышал, пытаясь отодвинуть эти неприятные чувства и нарастающие слезы. Давно же он не плакал, и сейчас ему точно этого не нужно. Он этого не хотел, но было так обидно и неприятно, и столько вопросов крутилось в голове, что хотелось просто лежать и плакать. — Лисёнок..? Дыхание сбилось. Поначалу от страха, от осознания того, что он не один находится в этой палате. А потом – от узнавания, как в кошмаре появился тот свет в темноте, а вместе с ним – и знакомый голос. Он повернул голову в сторону звука, уложившись щекой на прохладную подушку, и его ожидания оправдались, потому что сейчас он не был в кошмаре. Теперь он мог видеть не только свет и слышать голос, но и видеть своего папу наяву. Ники сидел по правую от него сторону на небольшом гостевом стуле и выглядел так, будто сейчас расплачется и бросится его обнимать. На его лице виднелись сонные отметины, и Итан невольно задумался, как долго же он тут провалялся, раз отец успел заснуть. Итан медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. "Папа," - прошептал он, и это слово, сорвавшееся с пересохших губ, прозвучало хрипло и неуверенно. Он попытался что-то сказать, но не знал, что именно, поэтому лишь поджал губы. Ники, в свою очередь, вскочил со стула, будто его ужалила пчела. Его лицо, секунду назад омраченное усталостью, теперь светилось неподдельной радостью, подчеркнутой искренней улыбкой. — Ох, малыш, — воскликнул он, и в его голосе звучало такое облегчение, что чуть было реально не расплакался. Ники аккуратно присел на край кровати, наклонился и осторожно коснулся его лба, убирая прядки волос назад. Как в детстве, когда он засыпал, папа мягко проводил пальцами по голове не касаясь лица. — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? До него не сразу дошел вопрос, но когда смысл сказанного пробился сквозь туман, он попытался прислушаться к своему телу. Немного поерзал на простынях, вроде живой. Движение вышло каким-то неловким, со стороны больше похожим на пожатие плечами. — Вроде нет… — неуверенно пробормотал он немного пересохшим голосом. Собравшись с силами, Итан попытался приподняться, опираясь лишь на локоть левой руки. Из правой торчала капельница. Лежать больше не было смысла, да и не хотелось, когда он чувствовал себя в порядке. Но когда простынь начала сползать с плеч, открывая всеобщему взору обнаженную кожу, он с испугом откинулся обратно на подушку. Какого черта… — Где моя одежда? — вопрос прозвучал скорее как недоуменный шепот самому себе, но слова отчетливо прозвучали в тишине комнаты. — Боюсь, она больше профнепригодна, — растерянно проговорил Ники, а после кивнул в сторону небольшого комода, стоявшего возле его кровати, на котором лежал аккуратный пакет, — Мы принесли сменную, пока ты будешь здесь. Итан кивнул, но тут же нахмурился. "Будешь"? Неужели это означает, что ему предстоит провести в больнице еще не один день? Ему совсем не хотелось задерживаться здесь ни на минуту дольше необходимого. Ощупывая пространство под простыней, он все же медленно сел, судорожно придерживая ткань на плечах. Не обошлось без помощи – Ники заботливо придержал его за спину, помогая не задеть капельницу и укутаться в простыню, словно в тогу, а после поправил подушку, на которую Итан облокотился. Наконец-то он сел и тут же почувствовал ощутимую тяжесть где-то в области живота. — Точно ничего не болит? Нигде не чувствуешь неудобства? Может, голова болит или живот? — беспокойно все спрашивал и спрашивал Ники, не отпуская руку с его плеча. Итан снова пожал плечами, понимая, насколько равнодушен к тревоге в свою сторону. Это было для него не ново, но все равно странно при таких обстоятельствах. Захотелось как-то пошутить, сходить в туалет, а лучше в душ и снова лечь спать. Жаль, спать пока не хотелось. — Хочу в душ, — прямо заявил он и немного удивился своему капризному тону. В голову начали закрадываться подозрения, что, вероятнее всего, ему что-то вкололи. Или это из-за капельницы. — Хочу помыться и почистить зубы, — снова повторяет он, недовольно хмурясь, — во рту как будто кто-то насрал. — Это после анестезии, — вздыхает Ники. — Анестезиолог насрал? Убрав руку с плеча, Ники покачал головой, но даже не улыбнулся на шутку, хотя они ему всегда нравились. Любые, он всегда их любил, и не важно какие. Без его теплой руки стало как-то холодно, а от усталого и мрачного вида ему сделалось не по себе. Посмотрев на папу и прищурившись, он вдруг вспомнил, что хотел спросить первее всего, как только очнулся. — Пап, — аккуратно начал он, привлекая его внимание, — а почему… я здесь? Ники на мгновение отвел взгляд, словно подбирая слова. — Ты упал в обморок, Итан, из-за боли в животе. Не помнишь? — В его голосе звучала осторожность, будто он боялся спугнуть возвращение сына к реальности. Итан кивнул. Он это прекрасно помнил, как спускался вниз по лестнице, держась поперек живота, как спустился и застал не самую приятную сцену с родителями, а после как перестал слышать все вокруг, и медленно его обняла темнота. Это он понимает, а вот причину - нет. — Боль была из-за аппендицита, он разорвался, — медленно произнес Ники, осторожно сжимая его руку. Итану показалось, что где-то в середине фразы в голосе отца промелькнула дрожь – от пережитого страха, наверное. В знак поддержки он легонько сжал его руку в ответ. Ему-то уже боятся нечего, он ничего не помнит, а вот они это переживали и волновались. Но все равно он не смог сдержать небольшого удивления, а затем медленно кивнул, стараясь сохранять спокойствие, видя и зная, что папа переживает за семерых сразу. Так вот, что это было. Он даже не подозревал, что это может быть аппендикс, списывая все на симптомы отравления. — Была операция. Все прошло хорошо, — с облегчением выдохнул Ники, и на его лице появилась слабая, ободряющая улыбка. Он снова кивнул. В голове крутилось ещё очень много вопросов, которые он хотел задать, например: надолго ли ему придется здесь остаться и как долго он спал? Но он не успел, потому что дверь палаты открылась, и зашёл Эрик. С ещё одним пакетом на удивление. Прикрыв за собой дверь, он на мгновение замер, заметив Итана в сидячем положении и даже удивился, а затем выдохнул с каким-то облегчением и направился к ним. В свою очередь, Итан неуклюже помахал ему свободной рукой, другая все ещё держала простыни. — Привет, — произнёс Эрик, остановившись у кровати. Поставив пакет рядом с первым на тумбочке, он застыл, не решаясь подойти ближе, вместо этого сложив руки на груди. — Как ты себя чувствуешь? Итан снова пожал плечами в ответ. Что он ему ещё мог сказать? С одной стороны, нормально, а с другой — всё-таки больница. На самом деле, он горел желанием задать свои вопросы, но, бросив случайный взгляд на Ники, заметил, как тот изменился в лице при появлении Эрика. Только сейчас Итан обратил внимание на то, что Эрик даже не попытался подойти ближе, оставаясь стоять у края кровати. Даже не присел на стоявший рядом стул. Они были всего в метре друг от друга, а он — между ними. И, помимо расстояния, между ними ощутимо витала недосказанность, но он думал, что они смогли всё уладить, пока его оперировали. Видимо, нет. Иначе они бы не вели себя как незнакомцы или, ещё хуже, как обиженные подростки. Итан нахмурился. Быть между двух огней, особенно когда это твои родители, ему нравилось в последнюю очередь. Он перевел взгляд с отца на Эрика, чувствуя себя неловким под этим напряженным взглядом. Было видно, какие он усилия предлагает над собой, хотя глаза его обманывают. Он переодически косо и как-то тоскливо смотрел на Ники, а тот в свою очередь лишь покосился на пакет, но на мужа даже не взглянул. Ему вдруг остро захотелось покинуть эту палату, сбежать от нависшей тишины и этих скрытых взглядов. Хотелось оказаться дома, в своей комнате, где все было понятно и предсказуемо, но больше всего ему хотелось покинуть эту больницу и больше никогда сюда не возвращаться. Оттолкнувшись от стены, все еще кутаясь в простыню, он придвинулся к краю кровати и сел. Голые ступни коснулись пола, остро ощущая леденящее прикосновение плитки. Легкая дрожь пробежала по телу от холода, и он поежился. — Ты куда? — В туалет, — буркнул он в ответ на вопрос Ники, чувствуя себя уязвленным, капризным и обиженным, как ребенок, — и переодеться. Ники обернулся к пакетам и, отыскав знакомую одежду, положил ее рядом с ним на кровать. Его домашние вещи — довольно мягкие на вид, удобные, а главное, очень просторные. Неплохо подходят для заключенного в больнице… — Давай помогу, — предложил Ники и начал подниматься с места. — Нет! — выпалил он слишком резко и громко, оскорбленным взглядом заставив Ники сесть обратно, бросив сомневающийся взор на приготовленную одежду. Он понимал, в каком положении находится, но он же не из комы вышел, чтобы его на руках носили и помогали дойти до уборной. Тем более сходить в туалет и переодеться. — Я прекрасно смогу сходить в туалет без посторонней помощи и одеться уж точно. — Хорошо, котенок, не кипятись, — согласился Ники ласково, стараясь сгладить остроту момента, — но футболку ты все равно сам надеть не сможешь. — Не называй меня-! — Итан уже готов был взорваться протестом, раздражаясь от уменьшительно-ласкательных прозвищ и желая продолжить доказывать свою полную самостоятельность, но быстро стушевался. Тут Ники был прав. У него из правой руки торчала капельница, и, к сожалению, без посторонней помощи верх он надеть сам не сможет. Конечно, можно было бы варварски вырвать иглу, но вряд ли такой поступок кто-то оценит. Недовольно поджав губы, он бросил взгляд на Ники, потом на злополучную одежду. — Дайте хоть в туалет сходить самому и штаны надеть, — попросил он, сдаваясь. Дверь в уборную и душевую находилась в самой палате, и он приметил ее еще до прихода Эрика. Она находилась ближе всего именно к его койке, поэтому дойти самостоятельно труда ему точно не составит. Ники с сомнением окинул его взглядом, оценивая силы, затем перевел глаза на дверь и неуверенно кивнул. — Ладно, — уступил он, — но если понадобится помощь… — Справлюсь сам, — закончил за него Итан, подхватывая одежду и, придерживаясь за капельницу, поднялся. На удивление, это вышло намного проще, чем он думал. Голова не кружилась, ничего не болело, и он уверенно стоял на своих двоих. — Одевайся аккуратно, — предупредил его Эрик, отходя в сторону и освобождая ему дорогу до двери, — у тебя швы. А то он не знал. Сдержав раздраженный выдох, он кивнул и, волоча ноги, направился в сторону двери — с этим неуклюжим плащом в виде простыни и неудобной горой вещей. Он чувствовал только раздражение, поэтому, хмурый и злой, он показательно хлопнул дверью, закрывшись изнутри. Обстановка здесь оказалась не лучше, чем в палате. Все вокруг было стерильным, белым и холодным. Первым делом, зайдя внутрь и проигнорировав белизну, он посмотрел на себя в зеркало. Бледное худое лицо, немного спутанные волосы, торчащие ключицы, выглядывающие острыми углами из-под простыни, усталые глаза в придачу с темными впадинами. Все как прежде, почти ничего не изменилось, если не считать странного синяка, которого он раньше не видел. Сине-фиолетовая, как космос, полоса тянулась от его лба, прячась началом за волосами, и доходила вплоть до скулы. Пройдя кончиками пальцев по ней, он покачал головой, надеясь, что синяк остался не из-за операции, и, собравшись с силами, принялся к действиям. Сходить в туалет не вызывало никакого дискомфорта, а вот для того чтобы надеть на себя штаны, пришлось попотеть. Сняв с себя простынь и сложив ее на крышку унитаза, первое, на что он наткнулся, так это была повязка с небольшим пластырем под ней. Это, видимо, были те самые швы, о которых его предупреждал Эрик. Придерживаясь за раковину, он натянул трусы, почувствовав себя немного менее обнаженным. Аккуратно присев, он медленно натягивал на себя носки, стараясь не тревожить повязку и одновременно следить за болтающейся капельницей. Он довольно худой для своего возраста и роста и гибкий, поэтому справился с этим хорошо, а после он надел на себя штаны и спокойно выдохнул, чувствуя, как раздражение медленно покидает его тело. Зубная паста, как и щетка, тут отсутствовала, но был ополаскиватель, поэтому он прополоскал зубы, стараясь избавиться от неприятного послевкусия анестезии, радуясь хотя бы пяти процентам чистоты своего тела. Взяв сложенную простынь, он прижал ее к себе, прикрывая грудь, и, взявшись за капельницу, вышел из уборной. Родители, казалось, с места не сдвинулись с того момента, как он ушел, но он заметил бутылку с водой, какие-то фрукты и несколько книг вместо пакетов на комоде. Так же появились тапочки, больничные ему никогда не нравились, поэтому первым делом, подойдя, он надел именно их. В руках у него все еще была футболка, и он, честно, не представлял, как ее надеть даже с посторонней помощью, когда мешается капельница. Но эту проблему решил Эрик. Легкое касание плеча заставило его обернуться. В руках у отца была серая футболка на пуговицах сбоку. — Ее будет легче надеть, — прямо заявил Эрик, уже расправив ткань, — Давай руку. Итан поджал губы, сопротивляясь желанию огрызнуться. Хотелось много чего неприятного высказать, например: «Почему бы вам для начала не разобраться друг с другом, а потом предлагать помощь?». Он даже не спросил его, просто сунул футболку. Но выбора не было, да и полуголым ходить не было желания. Сам он не справится, поэтому, проглотив обиду, он поднял руку, как ему и сказали, и молча позволил помочь одеться. Эрик осторожно, стараясь не задеть капельницу, натянул рукав. Ткань оказалась на удивление мягкой и приятной к телу. Пуговицы показались спасением, и Итан практически без сопротивления позволил застегнуть их. К моменту прихода врача он почти полностью отстранился от реальности, вновь усевшись на край кровати. В его мире остались только Ники и Эрик, но даже их голоса и разговоры он предпочитал игнорировать вплоть до самого конца. Обрывки фраз от их разговора долетели до него: не меньше пяти дней в этом месте. Сердце болезненно сжалось. Пять дней. Пять дней заточения в этом стерильном аду, от которого не спасут даже визиты Ники и Эрика. Всей душой он искренне ненавидел больницы, он не любил врачей, медсестер, ненавидел болеть и находиться на попечении у докторов, находиться рядом с ними близко. Находится одному в палате, когда в любой момент может кто-то зайти. Когда они закончили болтать при нем, то пришло время, когда они будут болтать наедине. Покидая палату, Ники бережно обнял его, напоследок чмокнув в макушку, обещая, что они обязательно сегодня еще зайдут и кое-что ему привезут. Эрик ограничился короткими объятиями и сказал, чтобы он после проверил второй ящик. А потом они оба вместе с врачом вышли за дверь, и вот он снова один. Снова один. Снова белая палата, снова он сидит не шелохнувшись на краю кровати, снова эти белые призрачные кролики в его сознании бегают по белой стене. Кролики. Они никуда не делись. Они все так же бегали, прыгали, устраивали свои безумные гонки в его голове. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать их, но они лишь становились ярче, навязчивее и ближе. Он чувствует это давящее одиночество и опять чье-то воображаемое присутствие. Только ноги достают до пола, и щека больше не болит.