Adolescence

Одеяло словно наждачка, а подушка, хоть и мягкая, предательски отказывалась принимать форму, необходимую для сна, упрямо подкладывая под голову ком ваты. То в жар бросало, то пробирал озноб. Матрас — каменная плита, тело — чужое и неподатливое, хочется его сжечь нахуй, но жалко. Папа им всегда очень хорошую и качественную мебель заказывает. Матрас тут ни при чём, и подушка, и одеяло, и температура. Это всё его вина. Кайл не спит уже вторые сутки, и грань между реальностью и бредом истончалась с каждой минутой. Благо, всегда находился кто-то, готовый подкинуть или купить ему монстра, но и это лишь ненадолго помогало, а много такой хрени пить нельзя. Его максимум в последние сутки — это 2-4 часа сна, и то если Фортуна улыбнётся. За два часа до подъёма он лежал, уставившись в потолок, ощущая, как мозг медленно, но верно превращается в кисель. До рези в глазах лениво было прибраться в комнате, где половина вещей из шкафа жила своей жизнью, оккупировав каждый клочок пространства. И вот сейчас его взгляд зацепился за одинокий носок, гордо восседающий на люстре. Как он туда попал, чёрт возьми? В голове Кайла промелькнула абсурдная мысль — а может, это сигнал? SOS, поданный отчаявшейся системой, умоляющей о перезагрузке. Он представил, что носок — это маяк, который притягивает спасательный вертолёт с командой первоклассных сомнологов на борту. Звучит глупо, но в этом хаосе бреда именно такие мысли казались более логичными, чем попытки понять причины его бессонницы. Тем не менее в его голове кое-что не укладывалось. Этот носок ему что-то напомнил, и теперь он точно не мог вспомнить, что именно это ему напомнило. Слово потерялось в голове. До слёз обидно. Он попытался перевернуться на другой бок, но тело взбунтовалось, издав тихий стон протеста. Каждое движение отзывалось болью в затёкших мышцах. Но он смог повернуть голову вбок и заметил своё дальнее высокое зеркало, в котором отражалось бледное, измученное лицо с запавшими глазами и торчащими патлами. Смотря на себя, он подумал, что стоило бы сварить себе какао или настой из трав и попробовать вздремнуть ближе к обеду. Внезапный стук в дверь, а затем, не дождавшись ответа, её открытие вырвали его из пытающихся мыслей. — Доброе утро, — донеслось знакомое, слишком бодрое приветствие. Только Нил мог так говорить. Эндрю в отличие от него понимал, что раннее утро далеко не «доброе» утро. Тяжело вздохнув, не отрывая головы от подушки, он лишь вяло махнул рукой в знак приветствия, и она бессильно упала обратно. — Ты уже проснулся? Кайл неторопливо повернул к нему голову. Смотря на Нила в проходе, ему захотелось рассмеяться. Он, чёрт возьми, почти не спал, а его уже поднимают. — Не-ет. Нил фыркнул и не спеша подошёл к его кровати. В следующие секунды он почувствовал, как его рука мягко гладила его волосы. Обычно раньше, когда он ещё был очень маленьким и только осваивался в этом доме, то часто не мог уснуть. Детская энергия била в нём, превосходя мощь электростатического щита. И в такие моменты на ночь либо Нил, либо Эндрю приходили к нему и гладили по волосам, подпирая одеяло, а иногда и сказки на ночь читали. Ему хорошо запомнились сказки, которые ему наизусть читал Эндрю, и истории о путешествиях Нила по разным странам. Эти прикосновения так живо воскресили в памяти детство, что захотелось свернуться калачиком под одеялом и зарыдать. Он вообще чувствовал себя какой-то размазнёй последнее время. — Это плохо, уже десять, — покачал головой Нил, не переставая перебирать его волосы. — Нам выходить совсем скоро, надо вставать. Может, есть предпочтения насчёт завтрака, ммм? Он глубоко вздохнул и промычал что-то невнятное в ответ. Как-то он совсем не думал о еде, хотя это буквально то, ради чего все живут. Поэтому лишь пожал плечами. Из-за носка у Кайла из головы совсем вылетело, что сегодня один из решающих матчей: долгожданная встреча триумфаторов американской команды по экси с белорусской сборной. Поразмяв свои мышцы, он оттолкнул руку Нила и медленно принял более сидячее положение. Вышло довольно грубо, он не хотел этого, но так вышло. Молча Кайл потёр слипающиеся глаза и повёл плечом. — Вы беса подняли? — неохотно спросил он, прикрывая рукой зевок. От него неприятно хрустнула челюсть. Пришлось ещё и разминать шею. Нил неспешно оглянулся на дверь. — Вроде бы да, — неуверенно ответил он, а потом скептически посмотрел на него. — Странно ты называешь своего брата. Кайл хмыкнул, пропуская мимо ушей лёгкую колкость. Сейчас его больше занимал вопрос, как вообще заставить себя функционировать. — Заслужил, — буркнул он, а потом поднял взгляд на свой потолок. — По-моему, это не моё… Нил проследил за его взглядом, а когда заметил — а тут сложно не заметить, — то приподнял бровь. — Ого. Ничего себе... Папа явно хотел сказать что-то ещё, когда к нему повернулся, но из коридора послышался грохот и визг младшего вредителя семьи. Они оба посмотрели друг на друга и одновременно закатили глаза. — Я ему помогу, — вздохнул Кайл. — Достань шоколадное молоко нам, пожалуйста, встретимся внизу. Нил благодарно улыбнулся. Он оставил Кайла в покое, чтобы переодеться, и вышел из комнаты, пообещав встретиться за завтраком. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Стало холодно и одиноко. Кайл вновь взглянул на своё отражение в зеркале. Он действительно устал. Устал от бессонных ночей, от странного напряжения, от непонимания и незнания причины своего состояния. Ему хотелось сбежать, забиться в угол и просто заснуть. Он свесил ноги с кровати, ощущая, как привычный холод пола приятно бодрит. Собравшись с силами, Кайл поднялся с кровати и направился в ванную. По крайней мере, он очень хотел до неё дойти и поссать. Однако, едва его босая нога коснулась коридора, острая боль пронзила её, заставив покачнуться. Мгновенно сон как рукой сняло — от былой готовности на сегодня принять на себя участь к унылому подростковому существованию не осталось и следа. Ярость вскипела в венах. Шипя от боли и судорожно обхватив ногу, он различил среди хаоса осколки Lego. Lego, которого у него быть не могло. Закатив глаза, полные нетерпения, он перешёл от болезненного шипения к крику, способному разбудить весь квартал: — Шшшш, ТВОЮ МАТЬ, УРИ! Нил и Эндрю — чудесные родители. Пусть ни он, ни его младший брат почти не помнят биологических, но раз уж их выбросили в приют и сравнивать не с чем, он уверен в своей правоте. Их семью действительно можно назвать хорошей. И эти хорошие родители искренне заботились о них, тщетно пытаясь хоть немного укротить хаос в комнате Ури. Вскоре, признав поражение, они смирились с неумолимым законом: беспорядок возникал сам собой и исчезал с невероятной скоростью. Тогда и были установлены границы: хаосу дозволялось властвовать лишь в пределах комнаты Ури. Ведь он всегда был неугомонной, творческой натурой. Что ж, это всего лишь комната. К тому же детская. Грохот пронёсся по дому, словно стадо слонов решило устроить чечётку прямо над головой Кайла. Он, прихрамывая и обходя ещё несколько валяющихся деталей, добрался до двери в комнату брата, но его снова чуть не повалило на пол. Это был уже Ури, который выскочил на крик. — Ури, какого хрена?! — взревел Кайл, с трудом сдерживая желание пнуть что-то поблизости. — Я чуть без ноги не остался! Это что за… мины у тебя тут, кретин? Ури удивлённо посмотрел на брата, словно тот ворвался в его святая святых с нелепыми претензиями. И только сейчас Кайл заметил, во что тот был одет за несколько минут до выхода. Святой Иисус-неугодник, на нём было всё. Абсолютно все. Две футболки, прикрытые тонкой рубашкой, поверх которой была клетчатая куртка со светящимися светодиодными наклейками и стразами. Штаны, поверх которых были какие-то шорты то ли плавки, а поверх шорт — длинная прозрачная балетная пачка. Это даже ещё не всё: на лице были пятна краски, которые на удивление смотрелись неплохо, даже гармонично, а на голове — пластиковая корона. И весь он с ног до головы был обмотан новогодней мишурой. Злость как рукой смахнуло, остался шок. Ури неловко почесал затылок. — Ой, прости, Кайл, — невинно улыбнулся он. — Я тут… кое-что искал. Не заметил, что ты вышел. Кайл, скрежеща зубами, покачал головой. Спорить с Ури себе дороже. Глубоко вздохнув, он произнёс: — Просто будь осторожнее, ладно? — размеренно и достаточно спокойно произнёс он. — И разминируй территорию. Я не хочу, чтобы Нил с Эндрю снова начинали лекции о безопасности дома. Уши вянут. — А я, пожалуй, послушаю. И он, и Ури почти одновременно обернулись. Эндрю стоял в паре метров от них, в тапочках и с котом на руках. Гармонично, но Кайл чуть микроинсульт не схватил. Его реально скоро можно будет класть на реабилитацию с проблемами сердца из-за его родителей, причём обоих. Эти чудики ходят так тихо и вообще не слышно, что в их доме пугают уснуть почти регулярно. — Доброе утро, пап! — активно поздоровался Ури. Этот пацан всегда жил в своём мире и казалось ни в чём не видел проблем. Кайл ему так завидовал, вот бы хоть на день вернуть себе возраст двенадцатилетки. — О, это Сэр? — Да, — кивнул Эндрю. — И она чуть не съела Lego. Ури понуро склонил голову, виновно качнувшись на ногах. — Прости, Сэр, — искренне извинился он. — Я сейчас всё уберу. — Конечно, и постарайся выбрать один вариант одежды, ты запаришься, — предупредил его Эндрю, и мелкий, кивнув, убежал в свою комнату. Видимо, для начала разобраться со своей мишурой. Кайл, молча наблюдавший за их разговором, проводил его взглядом, по-прежнему потирая пульсирующую лодыжку, а затем медленно опуская её на пол. На ощупь он попробовал её поставить — вроде живая. — Ты бы тапочки носил, — вздохнул Эндрю, оттолкнув деталь конструктора с прохода. — Нога в порядке? Медленно развернувшись, он натыкается на Эндрю. Тот стоял, теперь прислонившись плечом к стене, внимательно смотря на него. Стало любопытно: он мягко намекает на его внешний растрёпанный вид или говорит про ногу? Неосознанно он прокрутил в голове эту фразу и понял, что слышит саркастическую двусмысленность, упрёк, и это затмило возможность разглядеть переживания. Вряд ли над ним стали бы смеяться, но у него очень плохое настроение. Плохое утро, плохие ночи, и сейчас на его почки давит мочевой пузырь. Это был пик раздражительности, которая медленно набирала обороты. — А по мне не видно? — он хотел намеренно задеть, съязвить, и у него это получилось. По взгляду папы он это понял, но не остановился; почти с мерзкой ухмылкой он произнёс: — Тупые вопросы и вообще… Отвали от меня. Он ушёл в ванную, немного прихрамывая, и захлопнул дверь. Почти сразу он почувствовал стыд за своё поведение, но решил оставить это на ночь, как и делал всегда с чем-то, с чем надо подумать в одиночестве. В кармане завибрировал телефон, и, вынув его, он открыл всплывающее сообщение. Оно было от Рубена: «Дерьмовый день» Он хмыкнул: его порадовало, что не только он так чувствует, и быстро набросал ответ.

«И не говори...»

***

Ему следовало уйти первым. Ещё в прошлом он должен был уйти из этого мира и больше никогда не возвращаться. Рубен знает, что это единственное, что ему светит. Поэтому много думал о своей смерти. До неприличия много. Особенно когда смотрел в окно автомобиля или когда любовался холодными звёздами с крыши своего дома. Когда заглушал голоса в своей голове музыкой, слушая её сутки напролёт, лишь бы не слышать своих мыслей. Делал всё, только не в реальном мире. Реального мира для него не существовало: он серый, он скучный, он страшный, он блекнет на фоне опиатов и алкоголя. Реальный мир — это не про счастье, а про горе и боль. Всё равно что сравнить жизнь с выживанием. Просто кто-то только замечает эту боль. Кто-то нет, а кто-то живёт ею всю свою жизнь. Хотите верить в это или нет, но мы родились в этом сгустке всего самого плохого и в нём же мы и умрём, а познаем ли мы это или нет — тут уже решает фортуна. Однажды богиня непредсказуемости вспомнила о своих поклонниках и решила наградить его за терпение. Как-то Рубен крупно поссорился с отцом из-за того, что, не спросив разрешения, украл у него деньги. Деньги были на еду, впрочем, кому какое дело? Ему всё равно было стыдно за свой необдуманный поступок, до сих пор он не может понять, что им руководило. И если честно, то он бы реально извинился за это, если бы отец не обрушил на него гневный поток упрёков, за которыми последовали радикальные меры в виде двойной проверки на вещества и обхода его комнаты. Тогда стыд испарился вместе с совестью, оставив после себя лишь привкус в воспоминаниях. На следующий день, оставшись один в пустом доме, он перепутал граммовку героина с кокаином, до этого знатно накидавшись ангелами. Видимо, это и была его награда от фортуны. Он и раньше попадал в тяжёлые трипы, терял сознание, списывая всё на плохое самочувствие, а в тайне боролся с рвотными позывами, судорогами и болью, сковавшей тело. Спал сутки напролёт или просто лежал без дела. Было страшно. Всегда было страшно переступить грань, но после того, как гроб матери опустили под землю, эта грань с каждым днём стала стираться. Ему нравится придумывать всему названия, поэтому он назвал это «эффектом ластика». Эффект стирания ластиком. Кто-то написал на его листочке слова «жизнь и смысл», объединив их тонким переплетением нитей, а затем начал медленно стирать их ластиком. Было бы глубоко обидно, если бы эти слова были написаны ручкой, но с самого начала их пометили карандашом. Чёртовы карандашом, как шпаргалки в начальной школе. Как вероятность, запасной вариант, предположение, намёк, но не как истина в последней инстанции. Прежде он всегда был осторожен, до ужаса параноиком, но в тот день, видимо, ослабил бдительность. До сих пор он гадает: было ли это намеренно или случайно? Он не понимал и не мог вечно отслеживать грань в своей голове между нормальностью и расстройством. Иногда казалось, что сходишь с ума, а в другой раз убеждал себя, что всё это лишь плод его воспалённого воображения. Проще сказать: «Я больной» и всегда таким был. Поэтому, именно так, он и поступил. Оправдал своё больное нутро, свою зависимость, свой эгоизм по отношению к близким, свои больные действия просто потому, что на какой-то там стадии эмбрионального развития организм его матери решил, что здоровым он не родится. Не в этой вселенной. Он просто чокнутый. Родился психом, им и помрёт. Если мозг ему не принадлежит и вообще живёт своей жизнью, почему он должен нести за всё ответственность? Его трясло, движения сковывало, напала апатия, глаза отвратительно закатывались и вообще хотели скрыться от света. Наверное, чтобы этого не видеть. Но он всё равно заставил себя смотреть, во что он медленно превращался. Заставил наблюдать за собой свои последние секунды жизни, проведённые в душной, запотевшей ванной на грязном полу в луже блевотины. Это был передоз, он понял это так ясно, когда сердечные ритмы начали пародировать Моцарта, а после приближались к колыбельной. Тихой, медленной, спокойной. Его охватила такая тоска и равнодушие при взгляде на собственную смерть. Это никак не тревожило его и даже не пугало, наоборот — было некое щекотливое желание ускорить процесс происходящего. Эти несколько мучительных минут растянулись в вечность. Он вспомнил всю свою жизнь от начала и до её конца. Как же хорошо, он видел этот чёртов конец. Отталкивающий и долгожданный. Какая это была по счёту стадия? Он сбился и больше не хотел считать — это утомляло и удручало. Заставлять свой мозг работать часто было так больно, почти всегда до слёз. По логике его биполярного расстройства, после навязчивых, фальшивых идей с кражей и суток, проведённых без сна и аппетита, должна наступить депрессия. Тяжело спорить, будучи запертым в собственном, медленно гниющем теле. Было слишком спокойно и тихо наблюдать за тяжестью воздуха, который постепенно становился всё гуще и вязче и так упрямо не хотел идти в его лёгкие. «Назовите его эгоистом, пожалуйста», — он этого заслужил, и кто, как не он, это прекрасно понимает. Хоть что-то в этой жизни он понимает. Он не оставил себе и шанса, стремясь лишь поскорее уйти, но почему-то оставил дверь ванной не закрытой. Зачем? Почему? Для кого? Что он творил? Где его голова? А голова могла отлететь, если бы он решил взглянуть на верёвку. Где руки? Где его ноги? А они больше не живые. Они мёртвые. Они все мёртвые. Он избавил себя от возможности прочувствовать весь сладкий вкус препаратов, доводящих сердце до победного выстрела. Конечного выстрела. Это была его станция, и он на ней вышел. Но почему он оставил дверь открытой? Почему отвернул своё лицо от зеркала, заляпанного кровью и блевотиной? Почему повернулся к двери? Кого он ждал? Ангела-спасителя? Судью? А может папу... Он не знал. И до сих пор, если его когда-нибудь спросят, он не сможет ответить на этот вопрос, потому что он чертовски заблудился. Настолько заплутал, что любая блудница должна была бы уступить ему пальму первенства как настоящему победителю в этом психованном мире. Самое отвратительное — так это то, что дальше Рубен знал только с чужих слов. Младший брат нашёл его спустя несколько секунд после того, как он ушёл из этого мира. В том состоянии, где его голова и тело были в луже крови, вперемешку с рвотой и стойким запахом потоотделения и спирта. Возможно, его конечности немного подрагивали от последних судорог, но он никогда не узнает об этом. Зрелище было отвратительным, и лишь милосердное отсутствие фотографий избавляло от стыда. Джошуа чудом держась от истерики, смог вызвать скорую, те вызвали полицию, а последние — отца с работы. До сих пор он не понимал, зачем понадобились копы, но скорее всего, лишь потому, что в доме находились двое несовершеннолетних, и один из них обнаружил другого мёртвым, придя со школы. По приезду взрослых людей младший от страха впал в жуткую панику. Это было хуже чем истерика, даже после его выхода из больницы он до сих пор видел и запомнил потрескавшиеся глаза и разводы на щеках Джоши. То ли санитарка, то ли врач, но с ним кто-то остался, чтобы успокоить ребенка, а помимо тех в доме всё ещё находились люди в форме, дожидаясь его отца. Три дня и три ночи его сердце работало исключительно благодаря кардиостимуляторам и опыту медицинского персонала. Затем, очнувшись в приглушенном свете, с полным непониманием, где он находится, с болью в каждой клетке тела, он едва нашел в себе силы повернуть голову… и увидел папу. Оказывается, Кевин всё это время был рядом, почти не отходил от него с того момента, как ему разрешили присутствовать. Не просто разрешили, а позволили. Деньги, знаменитость, популярность не имеют никакого веса и значения перед больничной реальностью. Там, за дверями реанимации, где он лежал, борясь за возможность жить и за каждый вдох, — это не имело смысла. Его доставили в больницу немедленно, для этого не требовалось разрешение родителей, и госпитализировали. И все это время, пока ему пытались завести сердце, Кевин боролся с законами и буквально умолял персонал дать ему возможность увидеть сына в реанимации. Его не пускали целые сутки, медленно сводя с ума от неведения. Справедливости он добился не меньше чем через сорок долбанных часов, и ровно с того момента, как его пустили, он больше не выходил из реанимации. Вцепился в неё и заявил, что не выйдет отсюда один. Отказывался покидать своего ребенка, даже под угрозами и применением к нему физической силы. Папа сделал все, чтобы остаться с ним, а он… он не сделал ничего, чтобы не допустить этой ситуации. И тогда, еще не в силах осознать весь ужас произошедшего, чувствуя, как тело возвращается к жизни, как он снова может дышать и двигаться, глядя на отца, он заплакал. Увидел слабый, искусственный свет и обрадовался ему так, словно это было единственное, что ему нужно было увидеть в этой жизни. Этот тусклый свет и едва уловимый запах дезинфектантов – отвратительный, но все равно приятный. Потому что он чувствовал. Усталое, измученное, обеспокоенное и до неприличия потрепанное лицо отца рядом, в этой палате, добило его всей своей тяжестью, едва не отправив обратно в кому. Его многое выводило из равновесия, но это было на первом месте. Никогда в жизни он не переживал настолько сильно. Ни он, ни папа. Ему хотелось вырвать из себя все провода, вскочить с кровати, подбежать к нему, обнять и долго, долго плакать, прося прощения. Просить прощения за все на свете: и за себя, и за украденные деньги, и за немытую посуду, и за плохие оценки. Рыдать и умолять, чтобы все забыли этот кошмар и никогда больше не вспоминали. Даже под воздействием самых мощных галлюциногенов он не испытывал того, что испытал в этот момент пробуждения. Казалось, он смог почувствовать саму жизнь. Радость. Страх. Отчаяние. Мысли. Немой вопрос висел в воздухе: «Что случилось в ванной?» Почему он вообще на это решился? У него ведь было всё… И он чуть не потерял всё, решив, что вместо передоза будет проще вскрыть себе вены на запястье. Зачем? Зачем? Зачем он это сделал? Почему он так сильно не хотел жить? Почему мама оказалась ближе брата и отца? Почему..? Почему? Почему? У него не должно было быть завтра. Его вообще не должно было быть на этом свете. Это какая-то ошибка. Рубен знал, что не заслужил свою семью, не заслужил их любовь, заботу и терпение, которое они проявляли к нему. Он не заслужил их вообще. И они не заслужили такого отношения к себе. Нет. Ни в коем случае. Они ни в чём не виноваты, просто он таким уродился. Никудышным. Но он так скучает. Мама. Мамочка. Многим она запомнилась как чемпион. Женщина-победительница высшей лиги. Как экс-спортсменку, на которую многие женщины и даже мужчины хотели равняться и с честью иметь как противника на поле боя. Звезда национального спорта и мученица «Вороньего гнезда». Та, что сумела вырваться из цепких лап секты и, спустя годы, с гордостью облачившись в новую форму, публично сорвала с шеи подвеску со старым номером. С вызовом, с презрением к пересудам толпы и общественному мнению. Это была её жизнь, её выбор, и она решила двигаться дальше, без клейма и напоминаний. Она всем запомнилась именно такой. Но это всё ещё его мама. Была и останется ею. Его мама не запомнилась ему такой, какой её ему могут найти многие в интернете. Мама запомнилась ему ласковой, доброй, с искринками смеха в глазах, в меру строгой, невероятно красивой и очень заботливой. Она запомнилась ему мамой. Вот такой она была. Не спортсменкой, не игроком, не бывшим воронцом, а мамой. Просто мама. Его любимая и единственная мама, к которой он каждую ночь, вплоть до пяти лет, тайком прибегал в комнату. Никогда Рубен не боялся монстров, уже тогда он понимал, что в его голове их больше, чем на самом деле. Он прибегал к ней, веря, что пока он рядом, он оберегает её от этих чудовищ. Мама, которая учила, как ухаживать за волосами, позволяла заплетать свои собственные. Длинные, чёрные и такие роскошные. У него совсем не такие: они коричнево-грязного цвета, и от этой разницы ему довольно часто становилось плохо. Она играла с ним в водные перестрелки, пока дом не взрывался от безудержного смеха и не покрывался лужами. После рождения Джошуа мама учила его, как правильно держать новорождённого ребёнка, и у него осталось куча снимков с этими моментами. Это была мама. Просто мама. Мамочка. Мир лишился знаменитости, а он — смысла жизни. Они лишились дохода, а Кевин — жены. Они потеряли талантливого игрока, а дети — мать. И каждый раз, когда память возвращалась к ней, его тошнило и рвало, а душу обжигало от невыносимой вины. За каждый неверный шаг, каждую глупость, каждую грубость. За то, каким он был. Ему было стыдно за себя перед ней, так словно он предал её. Подвёл и продолжал подводить. Именно поэтому он не верит в бога. Ему бы не хотелось чтобы она это видела. Если раньше и были сомнения насчёт какого-то там небинарного существа на небесах, то в настоящее время они отсутствуют. После клинической смерти он лежал сутки в коме и ясно помнит, что видел и слышал. Вряд ли это возможно забыть. В любом случае бессмысленно что-либо предполагать: когда он умрёт, тогда и увидит. Прокручивая в мыслях темы о религиозных мотивах, Рубен почти и не заметил, как в машину сели папа и мелкий. Не заметил и не замечал бы их и дальше, если бы Джошуа не хлопнул задней дверью так, что последние крупицы сна растворились в воздухе, лишив надежды на возвращение. А он так хотел поспать на игре… Рубен вынул один наушник и повернулся к брату, уже готовясь отчитать, но оказалось, что его опередили. Причём во всём. Джошуа уселся на заднем сиденье, прижимая к себе черно-синий рюкзак с рисунком звёздных воинов, и выглядел крайне недовольным, даже обиженным. Нижняя губа тряслась, словно он мог заплакать, но насупленный взгляд и нахмуренные брови указывали на то, что он очень сильно хочет кого-нибудь покусать. Причём больно и без жалости. Ради своей же безопасности Рубен прижался к боковой двери, увеличивая дистанцию между ними, и с упрёком поднял глаза на Кевина. — Чё ты сделал? Тот в свою очередь невозмутимо заводил машину и поправлял зеркало заднего вида. После его вопроса Кевин наигранно удивился. — Ничего, — спокойно ответил он, бросив взгляд в зеркало. — А что случилось? — Он случился, — кивнул Рубен в сторону младшего брата, который одарил его испепеляющим взглядом, полным ненависти ко всему живому, заставив ещё сильнее вжаться в обшивку двери. Ну и жуть. Вот же чертёнок. Взбесить этого ребёнка — это не просто постараться, а прямо чудовищно где-то проколоться надо было. Джошуа по своей натуре всегда был смышлёным и уравновешенным малышом, в отличие от него самого. Он помнил, что был тем ещё подарком для нервных клеток родителей и в принципе сейчас ничего не изменилось. А вот младший никогда таким не был. — Ты точно уверен, что всё нормально? — с огромным сомнением спросил Рубен, как только они тронулись с места. Это напряжение напрямую напрягало ни в чём не причастного его. — Да, Ру, — вздохнул Кевин и тут же грубо был перебит: — Нет! — Джошуа нахмурился так свирепо, что казалось, из-под бровей сейчас полетят искры. Он испепелил отца взглядом, а затем повернулся к Рубену. От этого взгляда у того сердце ёкнуло, и он безмолвно взмолился, чтобы гнев миновал его стороной. — Он хочет отобрать моего мастера-йоду из Lego с соколом тысячелетия! «Господь всемогущий, тотальный аминь вам сегодня. Благодарствую, что уберегли от гнева бесовского». — мысленно прошептал он, облегчённо выдохнув. Значит, дело не в нём, а, погодите… Lego? — Да не нужен мне твой Lego и эта зелёная жаба! — не выдержал Кевин, едва не взревев. — Я просто предложил тебе оставить его дома и там поиграть с Кайлом. — Сам ты жаба! Не хочу дома! И вообще, я обещал взять его с собой! — Да, конечно. Чтобы снова его потерять или где-нибудь забыть. — Не забуду я его! — Ты так в прошлый раз говорил и в позапрошлый! — Какая тебе разница вообще?! Ты вообще не играешь в Lego! — Эй, народ… — робко вставил Рубен, наблюдая за их перепалкой. — Мне какая разница…? — возмутился Кевин и, остановившись на светофоре, развернулся к сыну: — А что было буквально недавно, тебе напомнить? Я просто не хочу, чтобы ты расстраивался, а ты снова наступаешь на те же грабли. — Сам ты грабли! — Это не обзывательство... — АЛЛО! — заорал Рубен, устав от этой детской свары. — Господи, какие вы дикие. В салоне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением кондиционера. Рубен, чувствуя, как от щёк уходит кровь, а давление падает вниз, перевёл взгляд с одного разгневанного лица на другое. Кевин, отвернувшись, сверлил взглядом сквозь лобовое стекло секунды на светофоре, а Джошуа, сжав кулачки на рюкзаке, смотрел в окно, словно пытаясь найти поддержку в унылом пейзаже за стеклом. Ещё чуть-чуть — и заплачет же… — Пап, следи за дорогой, ладно? — попросил он и, не дожидаясь ответа, миролюбиво продолжил, обращаясь ко всем: — Ничего страшного, если он взял с собой игрушки… — Lego, — поправил его Джоши. — Конечно, — миролюбиво согласился он. — Мы же типа вместе будем всё это время. Я прослежу, если что, у меня есть с собой сумка, чтобы сложить этот конструктор, и он не потеряется… — Lego, — снова поправил его Джоши. — Да, Lego, — терпеливо выдохнул он, косо взглянув на мелкого. — Всё нормально будет, пап. Ты лучше сейчас за дорогой следи, а я потом сам… Он не договорил, запнувшись, так как не получил никакой реакции с обеих сторон. Публика всегда была его слабым местом, и сейчас довольно хороший пример, чтобы снова ему это припомнить. Всю оставшуюся поездку до стадиона они проехали молча. На середине пути Джоши начал клевать носом. Хоть он и выглядел всё ещё обиженным на всех и на всё, он подполз ближе к нему и, не говоря ни слова, облокотился об него. Маленький, обиженный мальчик теперь выглядел немного грустным, прильнув к нему. Ручки по-прежнему обнимали рюкзак так, будто его мог кто-нибудь отобрать, но теперь не злостно и без напряжения. Оно медленно уходило, оставив после себя неприятное ощущение. Он его чувствовал, особенно тогда, когда заметил, как Кевин поглядывает на них через зеркало заднего вида. Светофор давно сменился зелёным, но машина продолжала стоять. — Пап, — тихо позвал он. — Зелёный уже давно. Отец моргнул, словно очнувшись, и резко дал по газам. Машина дёрнулась, но поехала плавно. Рубену не нужно было даже гадать, чтобы понять: это для Джошуа, чтобы его не потревожить. Несмотря на то что несколько минут назад они готовы были убить друг друга взглядом. Остаток пути прошёл в общей сложности без происшествий, если не считать нервного тика у Кевина, который появился в виде беспокойного стучания пальцами по рулю и частого оглядывания назад. На парковке стадиона Рубен аккуратно потряс слегка прикорнувшего Джоши, а сам взял его рюкзак и вышел из машины. Достав спортивные принадлежности, Кевин стоял рядом с машиной, дожидаясь их взглядом, уставившись в никуда. Ему сделалось жутко от вида такого отца. Рубен, стараясь не смотреть в глаза Кевину, помог Джоши окончательно проснуться и вылезти из машины. Мальчик, всё ещё сонный, потёр глаза кулачком, после чего ухватился за рукав Рубена, демонстративно избегая смотреть на Кевина. Напряжение между ними ощущалось кожей на затылке, и всё, чего он хотел, — поскорее занять своё место. Вместе они не сильно дружной компанией направились ко входу для зрителей. Обычно Кевин всегда их провожал, пока не зайдут в зрительную зону для семей и друзей игроков. Сегодня ничего не изменилось. Они шли до входа, стараясь не обращать внимания на вспышки камер и крики бесцеремонных фанатов, от которых невыносимо болели уши. Джоши крепче прижался к нему, и Рубен понимающе сжал его ладонь, заслоняя от тысяч чужих глаз и раздражающих вспышек. Хоть в чём-то они братья — публика у них вызывала смешанные эмоции, но в основном напряжение. Они так и не привыкли, ведь родители всегда старались оградить их от этого, за что им отдельное спасибо. Остановившись перед входом, Рубен потянулся и, словно бросая кость удаче, обнял Кевина. Восторженные возгласы обрушились на них, и под этот аккомпанемент Рубен шепнул ему на ухо: «Не нервничай. Всё будет хорошо, и удачи». Это должно было звучать ободряюще, но прозвучало скорее как суровое напутствие, но папа всё равно понял и кивнул, надевая на лицо рабочую маску для публики. Отойдя на шаг, они почти одновременно посмотрели на Джоши. Рубен надеялся на ещё одни объятия, знак будущего перемирия, и видел по глазам отца, что тот тоже на это надеется. Но младший лишь проигнорировал их и, взяв Рубена за руку, бросил на прощание фразу, от которой Рубен едва не выронил его ладонь: — С мамой было бы лучше.

***

В вип-зоне Рубен заметил взвинченного Кайла, у которого улыбка была настолько натянута, что в глаза бросалась до ужаса знакомая фальшь. Джоши тут же оторвался от него и побежал на детский островок, где уже вовсю играл Джостен-Миньярдов-младший. Он проследил за ним взглядом ровно до того момента, пока ребенок не оказался рядом с другим ребенком, и тяжело выдохнул. У него из головы до сих пор не выходило, как ребенок, бросивший такие жестокие слова их отцу, мог спокойно сесть рядом со своим другом, улыбнуться и начать играть. Так, будто ничего и не было. Публика. Эта проклятая публика действительно плохо на них влияла. После слов Джоши Кевин ушёл с таким мертвым лицом, что Рубен чуть было не побежал за ним, но он пообещал присмотреть за братом. Хотелось сбежать от них обоих в этот день, и от невозможности ничего изменить и ни на что повлиять он чувствовал себя как на иголках. Уйти он от них, конечно, сможет только после игры. К счастью, после он поедет в больницу к любимому. Наверное, это будет держать его целый день, напоминая, что в конце за все мучения и страдания его ждет награда. Каково же было его удивление, когда навстречу ему подошел Кайл с таким же потерянным видом и видимо на тех же иголках. Накануне они обменялись парой ободряющих сообщений о прогнозе своего настроения и настроя, но написать такое и встретиться вживую – оказалось не одно и то же. Вроде. — Привет, – процедил Кайл сквозь стиснутые зубы и крепко обнял его. Рубен ответил тем же, понимая, что напряжение Кайла не направлено на него. — Что случилось…? — осторожно поинтересовался он, когда Кайл отпустил его. Рубен хотел отойти к более укромному месту, но Кайл преградил ему путь, даже немного угрожающе. Приподняв бровь, Рубен хмуро посмотрел на него, пытаясь понять, что происходит, но Кайл лишь кивнул в сторону дальней зоны. Проследив взглядом, он почувствовал, как ухнуло вниз сердце. — Вы, сука, издеваетесь… — Они будут здесь всю игру, – удрученно добавил Кайл, тем самым добивая его окончательно, не оставив и шанса на надежду. Репортёры. И не обычные, а из компании “Sex-Vox”. Самая наглая стая во всей стране, считающая себя вправе брать (а на самом деле нет) интервью у всех подряд, включая детей. Самое отвратительное, что им даже не нужно разрешение родителей, чтобы подойти и задать пару вопросов несовершеннолетним. И почти никогда они не останавливались, даже после тысячи жалоб и вызовов в суд. У них были связи везде, проще было угадать, где их нет. Самая влиятельная и омерзительная компания. С минуту они смотрели друг на друга. Вот они — взгляды обреченных. Рубен подумал, что ему повезло, раз его лучший друг по несчастью на сегодня именно Кайл. Тот, судя по всему, думал о том же. Это приятно осознавать, но тем не менее… — Нам пиздец.