Социальная изоляция

Тоби не церемонился. Он всегда был очень прямолинейным, ещё с детства, и каждый человек в его окружении считал своим долгом хоть раз подметить это. В общем-то, так Тоби это и понял — со слов других людей, — ведь для него самого было чем-то само собой разумеющимся не ходить вокруг да около, а говорить и действовать по существу. Но, как он выяснил с годами, это было проблемой. Люди пугались, расстраивались, обижались и злились на его слова, на его вопросы, на его действия, на него самого. Баку часто говорил: «Тоби, ну нельзя же так! Представь, что такое сказали бы тебе; понравилось бы?», но Тоби лишь пожимал плечами и закатывал глаза — это не должно нравиться, но и места негативной реакции он не находил. Слова как слова. Вопросы как вопросы. Действия как действия. Что в них было плохого? Тоби не понимал, и это до чёртиков раздражало. Но ему приходилось мириться с этим и приспосабливаться. Как ни странно, Тоби, от природы довольно любознательный, активный и открытый (пусть он и помнил время, когда был таким, очень смутно), нашёл своё спасение в изоляции. Он дистанцировался от других людей. Не говорил ничего, когда мог бы. Не спрашивал ничего, когда хотел бы. Не делал ничего, когда надо бы. Зачем, когда вокруг были другие люди, способные подбирать слова и жесты куда лучше? Зачем, если попытки только выставляли его странным, пугающим или глупым и отталкивали от него людей ещё сильнее? Правильно, незачем. Поэтому Тоби замолчал. Остыл. Сосредоточился на своей цели, ограничил круг близких собственным зингаем и продолжил идти по жизни в одиночку. И со временем нашёл в этом своего рода комфорт. Никакого волнения о том, как его поступки повлияют на других людей и его собственное положение в школе, приюте, жизни в целом. Никаких попыток понять, всё ли он делал правильно, учитывая, что он даже не знал, почему нужно говорить или делать что-то именно так, а не иначе, именно так, а не менее энергозатратным и простым способом. И какое-то время это работало. Жизнь стала проще без причудливых танцев с бубном, называемых общением. Оно свелось к минимуму. Тоби не утруждался запоминанием имён и лиц, а имена и лица не утруждались запоминанием Тоби и ничего от него не требовали, быстро поставив на нём клеймо аутсайдера и оставив в покое. Какое-то время это работало. Он в одиночестве ел булочку, свесив ноги с края школьной крыши, потом в одиночестве отправлялся на поиски братика, потом валял дурака в парках и на мостах до заката (тоже в одиночестве), потом всё так же один возвращался в приют и выслушивал обязательное дежурное ворчание воспитателей (они давно перестали злиться и переживать за него, но продолжали ругаться; так странно), потом возвращался в пустую комнату, изначально предназначенную для двоих, потом делал домашнее задание, потом плюхался на кровать лицом в Баку и засыпал, а потом всё начиналось сначала. Какое-то время это работало. Всё было мирно, приглушено, однообразно. Но появились люди, чьи лица не сливались с лицами десятков и сотен тысяч таких же, а имена надолго застревали в голове, и это перестало работать. Ширатама, Моника, Хайзаки… Сэки… Рюко, Махиру, Фучи. Эти люди заставили Тоби понять, что его стратегия работала только до тех пор, пока он держался от других подальше. Проводил черту между собой и всеми остальными людьми, отказывался сталкиваться лицом к лицу с эмоциями — как своими, так и чужими. Прятался в коробочке, на которой было написано крупными буквами: «Мне никто не нужен», потому что какой смысл нуждаться, если в итоге так или иначе он всё равно останется один и сам за себя? И Тоби не хотел менять это. Он не хотел начинать нуждаться и ожидать чего-то от других, потому что это значило бы, что он подставляется, что он открыт, что он тоже должен, и они с кем-то другим, по сути, держат направленные друг на друга пистолеты, готовые выстрелить в любую секунду, а в таком случае, если бы Тоби не выстрелил первым (а он не хотел стрелять, он никогда не хотел, но было ли «не стрелять» опцией?), то другой человек непременно выстрелил бы в него, потому что Тоби не умел давать людям то, что должен был и чего они от него ожидали. Тоби не церемонился. Он не умел церемониться, этого переключателя вкл/выкл просто не существовало в его голове. Как будто кто-то, кто создавал его, забыл вложить это в него, и пока для самого себя Тоби был просто Тоби, живущим так, как считал правильным, для других он, похоже, был грубым, угрюмым, злым, страшным, нелюдимым, резким и отталкивающим. Неприятным для близкого и постоянного общения. Утомляющим. И Тоби тоже видел в этом что-то утомляющее и отталкивающее, потому что знание тщетности попыток соответствовать не отменяло усталости от постоянно давящего ощущения, что он неправильный. А с тех пор, как он был вынужден перестать избегать людей, это ощущение буквально поселилось внутри него. Оно опутало своими корнями каждый орган и кость в его теле, стало неотъемлемой частью организма, срослось с ним и начало шептать, что, возможно, просто может быть, стоило перестать быть бегущим от проблем придурком и попробовать хоть на сантиметр приблизиться к тому, чтобы ощутить тепло чьей-то руки. Но Тоби каждый раз игнорировал это и делал по-своему. Так, как все уже привыкли. Привыкли и смирились, перестав читать бессмысленные нотации и объяснять все эти условности и негласные правила, само существование которых Тоби считал полнейшей глупостью. «Это неважно, Тоби», «Тебе это не нужно, Тоби», «Ты не поймёшь, Тоби». И это правда было так: всё то, чего он не понимал, было глупостью, а глупость не должна быть важной, и Тоби это правда не нужно для того, чтобы жить, и он правда ничего не поймёт, как бы ему ни объясняли. Он просто был таким. Постоянно ненамеренно начинавшим перебранки, заставлявшим людей вздрагивать и спрашивать, почему он злится. Это было правдой, а на правду не обижаются, но почему-то иногда в груди что-то кололо, когда от него снова отмахивались, отказываясь посвящать в пропущенный социальный контекст какой-то ситуации или шутки. Когда даже не пытались, заранее зная, что попытки бессмысленны. Впрочем, Тоби не мог и не хотел требовать чего-то от других, ведь сам тоже уже давно прекратил попытки сделать свою компанию приятной. Можно сказать, что рядом с ним находились только те, кому он был нужен. Те, кто зависели от него. Моника и Май ценили его за умение качественно выполнять работу и нуждались в его способностях. Рюко ничего не знала о мире и нуждалась в присмотре. Фучи делал себе больно и нуждался в спасении. Махиру плохо знал Фучи и нуждался в информации от Тоби. И, разумеется, Тоби не считал их плохими людьми. Просто так вышло, что один он мог дать им то, в чём они нуждались. И он не был против. Это не было великим подвигом, он просто делал то, что мог сделать, и считал вполне справедливым то, что даже с учётом этого люди не хотели быть рядом с ним. Обжигались один или два раза, усваивали свой урок, отходили за безопасную черту и взаимодействовали с Тоби немного издалека. Даже Рюко, которую Тоби буквально воспитывал. Дистанция успела стать правилом Тоби, его общения с другими и общения других с ним. Но постепенно часть этого правила изменилась и незаметно для самого Тоби превратилась в исключение. Фучи. Тот самый Фучи, который купил электрическую чесалку для спины на последние деньги, потому что не смог отказать консультанту в магазине, стал единственным со времён… неважно… кто отказался отступать от Тоби. Даже после десятков недопониманий и сотен колкостей (намеренных и не очень) со стороны Тоби Фучи не обижался, не расстраивался, не злился, не пугался, а всё равно продолжал охотно проводить с ним время. Наедине. Даже там, где, как потом оказывалось, ему было дискомфортно. Например, в караоке с Тоби и Рюко, хотя его астма мешала нормально петь. Или в кафе с Тоби, хотя едва ли мог съесть детскую порцию картошки фри. Он даже на каток согласился пойти несмотря на абсолютное неумение кататься на коньках. Тоби не понимал этого. Зачем делать то, что так неудобно, да ещё и в компании того, кого нормальные люди сторонятся (и кто сторонится их в ответ, то есть является вдвойне неудачным выбором компании)? Но, наверное, Фучи просто не был нормальным в этом плане. Фучи был немножко глупым. И очень странным: зарегистрировал его в социальных сетях, отправлял картинки с животными, рассказывал о покупателях в магазине видеопроката, звал в кино или зал игровых автоматов. Тоби тоже оказался глупым и странным, потому что с трудом мог высидеть целый фильм и не потерять концентрацию, а в видеоиграх был просто ужасен, но даже так каждый раз соглашался с предложениями сходить куда-то и даже менял ради этого планы. А Тоби не любил менять планы. И уже давно перестал стараться для других людей. Но, возможно, он ошибался, ведь со временем начал замечать в себе всё больше странностей. Просматривал репосты Фучи, ставил им лайки и даже просил объяснить некоторые из них; неловко задавал вопросы, а не молча слушал, как делал всегда и со всеми раньше; запоминал и хотел запоминать сказанное им; время от времени писал необязательную бессмысленную чушь вроде того, как прошёл день; присылал фотографии уличных кошек и писал, где видел их, чтобы Фучи мог найти их и попробовать погладить. И, пусть Тоби и не хотелось верить этому, всё указывало на то, что он начинал хотеть стараться ради Фучи. Но проблема была в том, что за те годы, в течение которых Тоби сознательно отгораживался от окружающих и отказывался стараться налаживать с ними контакт, он… совсем разучился стараться. Он не знал, с чего начать и как передать словами и действиями тот вихрь тепла и мягкости, который был у него внутри. Он никогда не вёл себя так. Он никогда не чувствовал это настолько сильно. Он никогда не хотел стараться выразить свои чувства к кому-то так сильно. Фучи заслуживал знать, что кому-то не всё равно на него, Фучи заслуживал помощи и поддержки, и Тоби как никогда хотел быть рядом с ним и наравне с ним. Но он понятия не имел, как. Он был в ступоре. Тупо искал в интернете, «как выразить тепло к кому-то», но закрывал вкладку после пяти секунд чтения, потому что это было не то. А что было «то»? Он не знал и действовать «по ситуации» не мог, потому что не представлял, что можно делать в таких ситуациях. У него было ощущение, что он просто зря тратит время и обращает внимание совсем не на то, на что стоило бы. Он понял, что оказался прав, когда открыл уведомления из той самой соцсети, где Фучи регистрировал его, и увидел там фотографию ночного декабрьского моря. Но думать было некогда. Всё, что оставалось Тоби, это расхлёбывать последствия своих поступков и сломя голову нестись к пляжу, проклиная себя за то, что посмел нарушить очередное обещание, но теперь уже данное самому себе. В глубине души Фучи тоже должен был хотеть оставить его. Тоби не следовало привязываться.