Сто дней принятия

      Долгий внимательный взгляд с тихой мягкой любовью скользил по могучей ангельской фигуре. В истинном облике Серторий совершенно не изменился с тех самых пор, когда Жедит впервые увидел его в Костяной Ложе. Вернее, не совсем так: без изменений остались сильные и пушистые золотые крылья, сейчас спокойно сложенные за спиной, да яркое гало, светящее праведным согревающим светом. Им понадобилось много времени и усилий, чтобы вернуть утраченную уверенность в себе ангела и найти заново его смысл и ценность. Но они справились, и Жедит помог убедить и доказать, что несмотря на все лишения бывший герольд Иомедай не потерял ни своей праведности, ни чистоты, ни света.       Теперь он нашёл себя проводником и поддержкой для страждущих, каким был сам. Остался праведным могучим воином, бесстрашно спускающимся в Бездну, чтобы искоренять зло и скверну. Вернулся под начальство своего первого мастера, светозарного лорда возмездия, и нёс это самое возмездие, освобождая рабов и пленных, но главное — собратьев, некогда бывших в заточении в Страж-камне Кенабреса, изгнанных слепым взором эона на Нижние планы за сомнения и малодушие. И если некоторых такая кара постигла заслужено, то часть томилась в заточении, ища искупление и возможность вернуться обратно.       Они не пали, лишь были брошены своей богиней, устали и нуждались в исцелении, так что единственным грехом их было то, что свойственно любому живому созданию — лимит собственных возможностей. И они нуждались в исцелении, а не наказании, и именно их Серторий искал, вызволял и терпеливо помогал восстановиться так же, как когда-то ему самому в этом помогал Жедит.       Он нашёл себя и своё призвание, добрый и заботливый защитник, могучий воин и терпеливый соратник. Рагасиэль ценил его, одобряя действия, и Жедит искренне гордился и радовался. Наблюдал со стороны за своим прекрасным ангелом, более не прячущим лицо за непроницаемым шлемом. Теперь же любовался им полубоком, скользя взглядом по спрятанной повседневной тогой фигуре.       У них выдался удивительно гармоничный союз. Сам Жедит и при жизни, и после неё исправно служил под началом Мефистофеля, заключая контракты с желающими и присматривая за обширной библиотекой Каины. Всё такой же педантичный, но в то же время хитрый и харизматичный интриган, он соблазнял клиентов обширными магическими знаниями и умениями. Иногда пересекался с отцом и дедом, что сами были чистокровными дьяволами, но оба они были слугами других господ и занимались своими делами.       Злая составляющая бытия дьяволом не была приоритетом Жедита — и это было семейной чертой. Поэтому, пожалуй, их отношения с ангелом и были столь гармоничными, ведь находили точки соприкосновения. Жедит не пытался совратить Сертория с его пути, а Серторий не занимался излишним морализаторством — оба они уважали друг друга и роли, которые выполняли, служа друг для друга гласом прагматичного разума и совести. Так что вполне искренне Жедит мог сказать, что жил свою лучшую жизнь, разделяя её с супругом, с которым обитал в уединённом доме аккурат на границе между планами. Они были такими не единственными, на самом деле, просто ближайшие соседи были далеко и не жаловали гостей, чему семейная чета дьявола и ангела была вовсе не против. В конце концов, иметь личное пространство только для двоих было весьма и весьма неплохо.       Правда, последние сколько-то лет Серторий грезил разделить дом на троих. Он хотел подарить Жедиту дитя, и совершенно внезапно для себя Жедит оказался не против. Не то чтобы хорошо представлял себя в роли родителя, но в то же время ему было интересно попробовать. Узнать, кого они, два противоположных существа, смогут породить — подобные союзы всё-таки случались нечасто, и плоды у них всегда бывали непредсказуемыми. Взять хотя бы того же Рагасиэля, в самом деле.       Однако множество попыток зачать ребёнка снова и снова терпели неудачу, и даже Жедит ощущал тягостный шлейф печали. Конечно, Серторий переживал об этом больше и заметнее, так что супруг снова, как и когда-то давно, утешал его. И кажется, ангел даже смирился с провальностью своего желания, пряча меланхоличную тоску. Но сейчас он был радостен, буквально светился изнутри мягким согревающим светом, нежно улыбаясь своим мыслям — Жедит давно не видел его таким, и ответное тепло пробуждалось внутри.       Но он не спешил нарушать молчание, продолжая любоваться мужем, будто видел его впервые. Запоминая его улыбку и сияющий блеск глаз, слегка трепещущие крылья и расслабленную фигуру. В конце концов вкрадчиво приближаясь, улыбаясь в ответ, ловя искристый открытый взгляд. — Ты словно прячешь какую-то загадку, такой довольный и светящийся, — Жедит мягко посмеялся, протянув руки для объятия, но Серторий перехватил их, трепетно сжав пальцы. Улыбнулся заметнее, и во всей его фигуре ощутилась взволнованная радость. — У нас получилось, — он крепче сжал ладони дьявола, сморгнув подступившие слёзы счастья. — Я жду дитя. Я чувствую его всей своей сущностью. Новая жизнь, которую мне предстоит привести, — вспыхнул ярче, наполнившись трепетным неверием, и мимолётное удивление на лице Жедита сменилось нежностью. — О Церт, — он накрыл его щёку, ласково погладив. — Я ни мгновения не сомневался в этом. Нужно было лишь время и терпение, и теперь мы станем родителями. — Ты оказался прав, в первую очередь стоило помнить и думать о том, что мы занимаемся любовью. И наше дитя станет воплощением и продолжением этой любви, кем бы оно ни родилось, — Серторий поцеловал запястье супруга, прежде чем позволил заключить себя в тёплое объятие. Жедит бережно прижал его к себе, позволяя спрятать сорвавшиеся слёзы радости, укрывая собственными кожистыми крыльями.       Теперь совсем скоро в маленьком уединённом доме на границе планов их станет трое, и Жедит с уверенностью мог сказать, что он был рад. Вечность его существования складывалась наилучшим образом, и он не променял бы её ни на что другое.