Как ковалась Судьба

                                                                                                Тому, кто не хочет изменить свою жизнь, помочь невозможно.                                                                                                                                                                          Гиппократ       С раннего утра Акихиро готовился к тяжелому разговору, прокручивая в голове различные сценарии и в красках представляя исход любого из них до того ярко, что приходилось останавливаться на середине рассуждений и переманивать внимание на что угодно, лишь бы отвлечь разыгравшееся не на шутку воображение. Он ломая руки ходил по внутреннему двору дома, и думал, как капитально изменить решение отца и перенаправить в иное русло; туда, где он всего лишь его подмастерье, а не полноценный кузнец, взявший на себя столь опасную ответственность.       Он предполагал, чем может закончится этот день и его видение рисовало, что с высокой вероятностью весьма плачевно тот завершится. Отец категорично ответил перед его выходом во двор, что он никак не может отказаться. Если откажется или, не дай Бог, сбежит из дома — отречётся от него навсегда. Это первое предупреждение Акихиро воспринял остро и болезненно, но в следующий раз (он молился в мыслях, чтобы его не настало), так больно уже не будет. Отец мог и для страха бросить в него такие слова, но внутренний голос сомнения подсказывал, что в них сокрыто большее, чем просто желание прибегнуть к столь жестоким методам воспитания сына.       Акихиро не то чтобы бы против жить без отца и его назиданий, изъедавшие его терпение с каждым годом всё рьянее, но без минимальных средств к существованию, какого-нибудь в штрихах нарисованного плана жизни в голове и связей — будет невероятно трудно жить самостоятельно.       Ему пришла скверная идея в голову, но за не имением других вариантов, принялся разворачивать её и развивать в разных направлениях. Пускай он уйдет из дома, но жить и питаться на что? Зарабатывать на мешок риса ковкой? Как бы он ненавидел это дело, но оно могло в трудную минут жизни помочь, стать спасительной соломинкой и ситуация начинала обрисовываться светлыми чертами. Он даже слабо улыбнулся столь авантюрной затеи, не отогнал прочь её манящую поверхностность и принялся рассуждать дальше.       Если по счастливому стечению обстоятельств ему удастся сбежать и выжить одному, то и луч надежды на горизонте его будущего засияет ярче. Останься он один на один со своими тревогами и заботами, без постороннего вмешательства в виде упреков отца, он с холодным вниманием присмотрится к окружающему его миру и найдет то, к чему душа тянется.       Такой план казался ему наиболее привлекателен, но роковым для его и без того хлипких отношений с отцом. Акихиро и дня не мог вспомнить, чтобы отец как-нибудь не пытался показать в какой-нибудь бытовой мелочи или профессиональном ремесле что он лучше, мудрее и опытнее. До тринадцати лет он безропотно принимал эту картину мира, которую рисовал для него отец, а делать свои неумелые мазки на полотне собственной жизни ему не позволялось. В четырнадцать лет, когда он намеренно испортил выкованный для Ханако разделочный нож, осознал, что всё, что делал, было прихотью отца, а его мнение заглушалось тревожным возгласом, или на худой конец издевкой, в которой чаще всего звучало « ты не найдешь лучше дела, чем кузнечное ремесло!». Иногда он замечал, что отец как-то уж старается красоваться перед другими людьми, в особенности перед женщинами и молодыми девушками, если они шли куда-то вдвоем. От чего такое стремление казаться лучше, чем есть, и почему он так яростно пытается отвадить посторонние взгляды от него — неясно.       Пленительной красотой, чарующей женские сердца, он не обладал, но седые волосы, которые ему подарило одно трагичное событие, выделяли средь простого народа, серость которых настолько замылила глаза, что порой уже и не можешь отличить одно лицо от другого. На своем же лице он носил, не снимая даже в минуты полного одиночества, угрюмую маску да смотрел боязно, а в глазах читалась неуверенность и иные, злого умысла людьми, бросали небрежно в него оскорбления. Акихиро не стоял в стороне, отвечал бойко и колол точно в больное место, но порой язык немел, терялись слова в голове и не складывалось достойного ответа обидчикам.       Не били его или хоть как-то пытались тронуть по одной простой причине: кузнецы ценились в этом месте на вес золота. А если ты сын кузнеца, значит, неприкасаемый. Исиро имел уважение у многих, к нему обращались по всяким разным причинам, не только выковать что-нибудь на заказ, но и за советом. Советы, конечно же, Исиро раздавать любил направо и налево, но с чего его сделали просветителем: Акихиро не мог взять в толк. Его отец — мастер своего дела, самый настоящий талант в кузнечном ремесле и по рассказам из прошлого ковал самые настоящие катаны. Ковал лет двадцать, если не больше, но и Исиро потерял счет в летах и перестал приписывать себе в стаж года, как только перевалило за первый десяток. Он мог поделиться дельным советом по ковке, но проигрывал в вопросах бытовых и любовных.       О себе Исиро любил поговорить, но аккуратно и не в подробностях он расписывал прошлую жизнь. Откуда он и как перебрался сюда, к востоку страны и поселился в маленьком поселке уезда Нака, в префектуре Канта — умалчивал. Порой вопросы касались его жены, от коих он неловко уходил в разговорах и утолял любопытство собеседников ответами про хозяйство, ковку, да только ненадолго помогало сие решение, вновь возвращая его к изначальному вопросу. Коль такое случалось, он резко прощался с собеседниками и уходил прочь под недоумевающий взор знакомых.       Акихиро и сам не знал, почему отец мало что рассказывал про мать и отчего у того скверное настроение появлялось, стоило ему попытаться приоткрыть занавесу прошлого. Но в один из вечеров, когда Исиро отмечал свой сороковой юбилей, осторожность растворилась на дне пиалы с сакэ и развязала язык, тогда Акихиро узнал, что его мать сбежала из дома из-за свадьбы по расчету и встретила его отца, так и связала судьба их узами любви. Но при малейшем упоминании о матери, во взгляде отца вспыхивал гнев с презрением и в его голове не укладывалось одно — за что он так ненавидит её. Исиро даже имени никогда не произносил её, отмахиваясь от расспросов сына об этом, как в жаркий день от стаи мошек. Его вопросы нечасто, но метко и точно задевали больную мозоль, расстраивая и без того переполненное тяготами жизни сердце отца.       Акихиро по второму кругу принялся ходит вдоль забора и отвлекать себя теперь фантазиями о портрете матери. Он смутно помнил её черты лица и голос, которым она убаюкивала его в далеком нежном детстве, заглушая его страхи и даря тепло, на которое способно только материнское сердце. В его архивах памяти почти стерся её образ, но четко и ясно запомнился её цвет глаз и волос. Любой мягкий детский ум впитывает образы окружения с большой жадностью, но он, что удивительно, не мог воскресить в памяти картины прошлого, сколько бы не пытался: ни комнаты, в которой он наверняка обнимал крепко матушку и жался ближе к груди, слушая её учащенный пульс; ни её кимоно, в котором он утыкался лицом и прятался от страшного злого мира; ни даже то, как она его гладила по голове.       Цвет глаз, который он унаследовал неё, считался обычным на севере страны, но ближе к юго-восточным префектурам, где преобладал тёмно-карий, близкий к чёрно-угольному, его светло-карие, так напоминавшие янтарь, выделяли из толпы и клеймили белой вороной. Отец же обладал самой заурядной внешностью, что и спасало его от непрошенных взглядов.       Он ещё раз прошелся вдоль забора и принялся рассматривать гору поленьев, считая сколько он за утро сумел наколоть и с какой озлобленностью на Ханако он колол одну из сосен. Она — причина сегодняшнего его несчастного положения, но безрассудное согласие отца стало предательским толчком в широкую зубастую пасть пропасти, в пугающей неизвестностью черноту которой он падала всё быстрее.       — Акихиро! Подойти сюда и помоги мне! Ну же, прекращай обижаться!       Голос отца взбодрил Акихиро и привел в чувства, которые он пытался заглушить все это время. Он с большой неохотой отозвался, еще раз глянул на гору поленьев и пошел к отцу, переступая с огромной тяжестью на сердце порог кузницы.                                                                                     ***       Перед ним стоял сколоченный из досок ящик, накрытый серым от грязи и пыли брезентом. Акихиро ощущал груз ответственности, легший на его плечи и с каждой проведенной минутой в полном молчании, он боялся сломаться под его гнетущей тяжестью. На отца и подавно взглянуть не хватало духу. Он нутром чуял, что за ним пристально будут следить. Как только его рука коснется брезента и обнажит перед ним воплощение его утренних страхов и лихорадочных переживаний, так он не избавится от зоркого глаза отца на протяжении всего дня. Ковать катаны ему еще не приходилось и сколько займет процесс — оставалось только гадать и молиться, чтобы поскорее все закончилось.       — Ну же, — голосом, охрипшим от длительного ожидания, прервал отец размышления Акихиро, — стаскивай эту тряпку. Наконец-то воочию увидим сие чудо, а потом поразмыслим над предстоящей работой. Давай, давай, Акихиро, не тяни время! Открывай! Не укусит же тебя в самом деле ящик! — рассмеялся Исиро и толкнул под локоть сына. Акихиро дернулся ни столько от грубого толчка, сколько от услышанного в этом скрипучем голосе напряжения. Он медленно повернул голову и посмотрел через плечо на отца, подтвердив свою догадку: на лице напротив застыла нервная кривая улыбка; в глазах плясал бешеный огонь нетерпения.       Не мешкая более, он сдернул брезент и откинул его в сторону. Перед ним, ярко сверкая и переливаясь блеклым алым светом предстала сталь для ковки катаны. В мягких лучах утреннего солнца слабый блеск металла ослепил Акихиро на какое-то мгновение и только тяжелая рука отца, опущенная на его плечо, вывела из гипноза. Перед взором приобрела четкие контуры реальность, вернулись чувства (страх обуял с новой силой, стискивая его сердце), запах сгоревшего риса из охати, а нервная дрожь от чужих пальцев на его плече так и вовсе пригвоздила к полу.       — Алая руда? — в растерянности и в некотором смущении прошептал Исиро так, что сын едва ли мог разобрать его слова.       Акихиро пристально смотрел на отца, наблюдая как неизвестная ему мысль отражалась в нахмуренных кустистых бровях, перетекая в плотно сжатые губы и вылетая напряженным вздохом. Он понял, что дело набирало серьезные обороты и былой энтузиазм, с которым принял заказ вчера отец, стремительно таял перед ним, оставляя вопрошающий вид. Не могла же «обычная» тамахаганэ ввести его отца в такое состояние? Акихиро начинал подозревать, что тут замешана сама Ханако и какой-то её тайный коварный умысел, в победе которого она видела полный его провал.       — Что? Что это такое? Эта с-сталь, — дрожащим голосом сказал Акихиро, — переливается красным. Оно похоже на запекшуюся кровь. Почему Ханако ничего не сказала три дня назад?! Отец, мы должны отказаться!       — Мы будем ковать. — резко осадил сына Исиро тоном, не терпящим никакого возражения. — Для кузнеца — это честь сделать отличный клинок, о чем я тебе неоднократно говорил. Мы не можем рисковать своим положением и положением Ханако. Раз уж взялись, то доведём дело до конца, — с твердым намерением закончил Исиро, направляясь к ящику, осматривая его содержимое внимательнее.       — Она переливается красным, — вновь подметил Акихиро, — что-то я сомневаюсь, что перед нами простая тамахаганэ, — озадаченно договорил он, принимаясь изучать вместе с отцом ящик.       На дне лежало несколько крупных кусков тамахаганэ выплавленной из железного песка, из которого обычно и делают ту самую привычную сталь для ковки клинков и прочей кухонной утвари. Предстояло разобрать и отделить высокоуглеродистые части тамахаганэ, годные для выплавки катаны, от низкоуглеродистой, которая шла для ножей, топоров да прочих сельскохозяйственных инструментов. Такой метод подошел бы для привычной руды, из которой изготавливался ими не одно лезвие для ножей за столь долгие годы работы кузнецами в этой деревне. То, что Акихиро видел перед собой, никак не могло наложиться трафаретом на образ той знакомой руды, с которой он работал тяжкие семь лет.       Он украдкой взглянул на отца, не переставая ни на секунду думать о Ханако и её коварном плане, размышления о котором утянули его на долгие тридцать минут во дворе дома. Действительно ли скрывался какой-то злой умысел во всем происходящем с ними — сказать было невозможно без достаточных доказательств, а сыпать обвинениями, пока что, фигуру Ханако не имело никакого смысла. Как бы Акихиро не хотел заявиться в дом старухи и указать пальцем на виновницу его шаткого положения, затем вытрясти из неё все, что та знает о загадочном самурае. Пускай эта мысль зародит в нем тревогу с новой силой, но молчать он не намерен.       — Отец, — собравшись с духом, начал Акихиро. Исиро отвлекся от изучения руды и повернулся к сыну, — это какая-то гнусная уловка! Всё, что тут происходит — неправильно. Эта руда, — Акихиро взял небольшой кусок тамахаганэ, покрутив его на солнце, — светится алым. Вот, этот блеск! Вот, посмотри! Мы с таким никогда не работали! А, может быть, потребуется гораздо больше сил, времени, а что еще хуже — другая печь! Наша может не подойти. При какой температуре ее выплавлять? Не разрушиться ли она, если её накалить до привычной для нас температуры? А что если…       -Я работал с этой рудой, — неожиданно прервал поток размышлений Исиро. — Очень давно работал, но мои руки до сих пор помнят с каким трудом она превращалась в клинок… Сколько лет прошло? Двадцать? Уже и не припомню… Но цвет, похожий на закатное солнце в зимний морозный вечер, невозможно забыть…       Что означали эти слова? К чему это было сказано? Его отцу приходилось работать с этой рудой? Когда, с кем и почему он умалчивал? Мысли лихорадочно проносились в его голове и уцепиться за одну из них никак удавалось. Взгляд перескакивал от странной руды до нечитаемого выражения лица напротив и наоборот, пока Акихиро не вскочил с места и строго посмотрел на ящик.       -Принеси дрова и подготовь инструменты. Мы начнем через час. Перед работой сходим в храм и помолимся. Так нужно.       — Что всё это значит?       Исиро оставил сына без ответа. Он встал, держа в руках ящик, и вышел во внутренний двор, не беря во внимание, что Акихиро нуждался в подробных объяснениях.                                                                                           ***       Сцена, которую Акихиро при всем желании никак не мог стереть из памяти, рисовалась каждый раз ярче и чётче, стоило попытаться на миг забыться и уцепиться глазами за что угодно, лишь бы отвлечь себя и перестать воскрешать снова и снова этот разговор. Во всей неразберихе, действующим лицом которой он стал, было одно светлое пятно — отец знал как работать с этой рудой. Значит, заказ они выполнят, а потом Акихиро потребует не только с Ханако рассказать всю правду, но и с отца.       Долг кузнеца он чтил и понимал, но душой не принимал, сколько себя помнил. Каждый день, как только ранние призрачные лучи солнца касались его век, он с большой неохотой открывал их и перед ним неизменно каждое пробуждение представала в расплывчатых чертах после остатков сна мозолившая ему долгие годы взгляд печь с деревянной меха для подачи воздуха. Жерло печи жадно лизало свежие поленья, которые он каждый день рубил во дворе дома и не было и дня, когда оно не опаляло его желание затушить её прожорливый рот; избавиться от удушливого раскаленного дыхания, которым она обдавала от макушки до пят.        Пляшущее пламя словно издевательски прыгало в печи и дразнило его, подначивая кинуть в его объятия больше дров. Акихиро кинул ещё одно полено и перемешал щипцами угли. Он взялся за деревянный стержень возле самой печи и надавил — поток воздуха раздул огонь сильнее.       — Сколько ещё потребуется раскалять печь?       — Ещё минут пять. Поднажми, Акихиро! Разве не видишь, что пламя недостаточно яркое? Добавь-ка парочку дров. Ну же, что за халатность? Как же ты будешь продолжать моё дело, если с таким невниманием относишься к столь важному процессу! От того, насколько хорошо ты растопишь печь зависит качество стали, — наседал Исиро, наблюдая за каждым движением сына и опередив его, подкинул дров за него. Акихиро отбросил в сторону возражения и принялся надавливать на рычаг сильнее.       Пламя активнее заплясало в жерле печи, обдавая своим жаром оголённые руки и шею с лицом. На его щеках давно отпечатались ярко-алые пятна от изнурительной работы с ней. Его кузнечное дело клеймило и сделало рабом обстоятельств, в котором он не мог избавиться от наложенной поверх клейма печати долга перед отцом. Сколько ещё он будет смиренно принимать каждый дарованный ему день — неизвестно, но пока он способен прогибаться под лучившейся надеждой улыбкой родного отца; выдерживать задевавшие и без того изношенное терпение, как истасканное старое тряпье, колкости Ханако; прятаться за маской вежливости от оскомину набивших вопросов о передачи кузницы ему, единственному сыну, и когда он начнёт обучать новых кузнецов, которых он и в мыслях не мог представить средь сельских малообразованных мальчишек да юношей.       «Если и будет возможность испортить катану, то ответственность понесу только я. Ханако всё равно не любит меня, так почему бы не сделать ей услугу и не взять всю вину на себя? Может, деньги уже и уплачены за заказ, а сроки обговорены — мне с каждой минутой становится всё труднее держать себя в руках и сохранять достоинство перед отцом. В его далеких от моей настоящей фигуры грёзах я всегда готов выполнять беспрекословно любое его поручения да с такой улыбкой и благодарностью, будто он спасший меня от мучительной гибели в пустыне караван путников, поделившийся со мной драгоценной водой!       Я испорчу сталь — передержу в ледяной воде, она сделается хрупкой даже от самого легкого касания молотком. Так и поступлю! Я на грани безумия от отчаяния, а ослепленный верой в мою безупречность в роли наследника отец и подавно не станет воспринимать мои слова всерьёз! Он ослеп и оглох очень давно, так почему же я до сих пор терплю? Теперь или никогда!»       — Акихиро, печь! Достаточно раздувать пламя! — остановил его Исиро крепко сжал запястье. — Что с тобой такое? Неужто ты так не уверен в своих силах? Не бойся, под моим чутким взором я не допущу грубых ошибок. Теперь подготовь инструменты, — приказал отец и удалился во двор, оставляя сына одного.       Акихиро молча разглядывал своё запястье, до сих пор ощущая фантомное касание крепкой хватки чужой руки на ней. Если отец догадается о его намерениях — будет не просто испортить всё, что он задумал. Если, конечно, он уже не понял его замысел.       Во дворе Исиро собирал разложенную под палящими солнечными лучами руду в ящик, разглядывая каждый кусок металла и отмечая его яркость и цвет, но не собирался идти обратно к сыну так сразу, обдумывая как дальше поступить с ним.       «Если и придет время поведать ему о всей правде, которую ношу в сердце с большой тяжестью двадцать лет, и без дня не содрогаясь от мысли, что когда-нибудь настанет час ему узнать о прошлом, то расскажу всё как есть. Он, негодный мальчишка, попытается же всё испортить. Я чую, что к этому всё и ведёт! Но ничего-ничего, он выкует достойную катану, а как только рассмотрит свое настоящее творение, а не те ножи да топоры, которые он ковал до этого, то изменит свое мнение в мгновение ока! А если судьба нам улыбнется, так пойдет для армии оружие делать! Для благо страны!»       Воодушевившись мыслями, Исиро с лёгкостью на душе отнес ящик обратно в дом. Он подошел к деревянному старому столу, на которым лежали железные длинные щипцы для руды и молоток, для придания формы будущему клинку.       Акихиро заметил резкую перемену в настроении отца, но не стал предаваться пустыми размышлениями. Он налил холодной воды в ведро, в котором они обычно охлаждали сталь, подготовил чан с илом для одного из важнейших этапов изготовления катаны — цуми-вакаси. Ил со дна водоёма, который он собирал недавно и использовался ими при ковке других изделий вызывал у него сомнения — а подойдет ли этот флюс, как отец обозвал, для алой стали? И почему он её выносил во двор и раскладывал в ровный ряд, а затем собрал и принёс обратно? Но что удивило Акихиро ещё больше, так цвет стали, который изменился с тёмно-багрового на ярко-алый.       Он глянул на варабаи возле печи, которая необходима была для сварки. Она тоже могла не подойти и сомнения вновь сковали его движения, а расспросить отца о том, подходит ли это всё — не хватало смелости. Отчего-то он боялся заходить дальше положенного.       -Начинаем работу. Ханако сказала, что через полторы недели господин Агава приедет и заберёт клинок. Так что постараемся уложиться в срок, а коль не успеем, — Исиро задумался, окидывая взглядом сына, подбирая нужные слова, затем с какой-то обреченностью в тандеме с решительностью принять худший исход, тоскливо произнёс, — возьму ответственность на себя. Но ты, Акихиро, даже не вздумай испортить намеренно катану. Клянусь, я отрекусь от тебя как от сына и более ты не будешь принадлежать этому дому. Ты меня услышал?       Акихиро покорно кивнул. Никаких возражений не приходило на ум, но и высказывать своё неудовольствие столь жестоким фразам он не видел смысла. С утра он слышал подобные слова, не скрывая обиду на отца. Но второе предупреждение выбило его из колеи. Теперь у него не было путей для отступления, в которых он не разрывал хлипкую нить родственных уз с отцом.       Он мысленно готовился вновь принять эти безжалостно режущие по сердцу слова, коль придумает третий вариант, чтобы изменить судьбу. На душе стало тяжелее, как только он понял, что третий раз может обернуться более ужасными последствиями, о которых в красках не мог представить, но чуял, что его ждало что-то крайне непростительное.                                                 ***       После нескольких часов работы Акихиро смог выйти на улицу. Он подставил лицо потоку холодного ветра, ощутив как жар от пламени постепенно остывает. На его лице расцвела легкая улыбка, когда ветер сильнее задул и взъерошил его волосы. Свобода.Он чуял, как ветер готов был его поднять и объять, унеся прочь в далекие покрытые густым зеленым ковром широкие поля и луга, где нет удушливой жары от ненавистной ему печи, а долг кузнеца остался где-то в далеком прошлом, лишь нечеткими очертаниями порой являясь ему в воспоминаниях. Лучше всего, чтобы оно навсегда покинуло его и больше не воскресало ни в каком виде: ни предметах, ни случайно пойманных на слух словах, ни тем более в лицах прохожих, если случится встретить кого бы то ни было и узнать в незнакомце черты лица собственного отца.       Акихиро вышел не столько отдохнуть и праздно прогуляться вокруг дома, сколько по поручению отца добыть листы васи. Он не задавал вопросов для чего ему понадобилась бумага, но под предлогом отвлечься с радостью согласился одолжить у кого-нибудь из знакомых и вышел быстрым шагом, чуть ли не в припрыжку от счастья, из дома.       Он знал к кому можно обратиться и уверенным шагом направился к своей подруги детства Нодзоми.       С Нодзоми он познакомился благодаря одному трагичному событию. В семь лет он упал в заброшенный колодец из-за детского любопытства узнать что же там на дне находится и проверить местную легенду о призраке женщины, что в полночь издавала неистовый плачь из-за мужа-ревнивица, посмевшего утопить её. Акихиро боялся того заброшенного колодца и по сей день, обходя его стороной. Тогда, под покровом ночи, он вышел без спроса из дома, дрожа как осиновый лист, и дошёл до злосчастного колодца, чтобы выждать призрака. Он в жизни бы не пошёл на такую авантюру, если бы не соседский мальчишка, достававший одну слабую и болезненную девочку по имени Нодзори. Чувство справедливости в тот день обуяло его полностью и не смотря на разницу в возрасте, весе и росте, он, не колеблясь, бросил вызов тому, кто обижал Нодзори.       В тот день он упал в колодец и просидел на его дне два дня, пытаясь докричаться, и если бы не Нодзоми, побежавшая за собакой, Акихиро бы умер. Те ужасные дни подарили ему седые волосы.       — Акихиро-тян! Акихиро-тян! Давно не виделись!       Акихиро повернулся на звонкий голос, окликавший его: к нему бежала, вся растрепанная в гимназисткой форме, подруга нежного детства Нодзоми. Она, чуть было не споткнулась о собственные ноги и не плюхнулась в сырую грязь лицом, если бы не подлетевший вовремя Акихиро. Нодзоми оперлась всем весом на его руку и сохранила равновесие. Он оглядел с головы до ног подругу и, убедившись в её безопасности, отпустил ладонь.       Её карие глаза светились от непонятной для него радости, на круглом и смуглом, но по-девичье нежном лице сияла широкая улыбка. Он даже и не заметил, как её веселое настроение перетекло к нему и легло на его лице, складывая губы в скромную, но искреннюю улыбку. И хватило же Нодзоми лишь своим присутствием приободрить его. Сколько же в этом хрупком теле, что ниже его на голову, могло хранится оптимизма и света?       — Чего ты так сияешь от счастья? Неужто с уроков сбежала? — усмехнулся он, — аж пятками сверкая неслась на меня!       — Да ну тебя! Уроки чудесные в нашей школе, так что и желания не возникает пропускать их! — с обидой ответила Нодзоми, но тут же позабыла колкий ответ друга. — Тебя увидела. Мы же так давно не виделись! И куда ты идёшь, Акихиро-тян?       — За бумагой. Отец послал, — коротко пояснил Акихиро, затем дополнил, — ты-то мне и нужна! Не найдется ли у тебя бумага?       — Может и найдётся. Может и поделюсь. Но сначала скажи для чего она тебе?       — Сам не знаю, — честно ответил Акихиро. — Отец мне ничего не сказал, но потребовал принести. А я спрашивать не стал. У нас она закончилась, так что только ты можешь выручить меня, — он слабо улыбнулся Нодзоми, а затем его губы дрогнули стоило вспомнить у кого ещё он мог попросить бумагу, если та откажет или, не дай Бог, скажет что у неё она закончилась. — Нодзоми-тян, скажи что она у тебя есть!       — Ах, — вздохнула Нодзоми, — прости Акихиро, только что вспомнила! У нас её тоже не имеется! Всю израсходовала на учёбе. Придётся тебе идти к Ханако-сан.       Акихиро с трудом подавил желание взывать от досады. Он так и знал, что жизнь подкинет ему ещё одно испытание.       — Раз уж мы идём к Ханако, то…нет… — начал Акихиро после долгого молчания. Его голос слегка надломился, будто все слова мигом вылетели из головы, с трудом подбирая подходящие фразы, — не могу сообразить для чего конкретно она понадобилась отцу, но понимаю, что для ковки катаны. И на каком этапе она ему пригодится — не имею ни малейшего понятия.       — К-катаны? — испуганно проговорила Нодзоми. Акихиро закусил губу — он понял, что сболтнул лишнего. — Они же под запретом! Что же вы делаете! А если полицейские прознают?! Вам несдобровать!       — Тише! Тише! — он грубо шикнул на Нодзоми и потащил за руку к близ протекающей реке. — Пошли, поговорим наедине. Я и сам ума не приложу, для чего отец поддался уговору старухи!                                                                                           ***       Журчание реки вывело их обоих к её берегу, обласканного кипенью. В бурлящих шустрых волнах дробились яркие лучи полуденного солнца, бликами играя и уносясь прочь вместе с течением. Под сенью деревьев свежесть прохлады реки ощущалась гораздо сильнее.       Акихиро прикрыл глаза, вдыхая полной грудью запах тины. До чего же хотелось нырнуть с головой в манящие речные воды и остудиться, как стали, раскаленной до бела. Ему до ужаса привлекала мысль искупаться, нырнуть на самое дно реки, оставив сегодняшний день на всегда и вынырнуть в новый, где никакая Ханако не предлагала его отцу выковать катану на заказ. Все эти рассуждения с преогромным удовольствием он хотел утопить в речном лоне, где они застряли бы в цепких лентах бурых водорослей.       На мгновение ему самому захотелось быть оплетенным этой причудливой морской травой, которую он поедал почти каждый день, но никогда не думал об обратном положении вещей: что если он стал бы «добычей»? Акихиро представил как темные воды поглощают его тело; открытый рот заполняет ледяная вода, и он становится единым целым с ней.       Как же ему хотелось исчезнуть в эту самую минуту.       «Неужто так и произойдет когда-нибудь? Решусь ли я на столь страшный грех? Освобожу ли отца от своего бремени? Один раз я был на волосок от гибели, так чего бы не пойти до конца? Если жизнь так плоха, то почему бы не умереть?»       Солнечный луч бликом рябил на водной глади и отражался на их лицах. Нодзоми опустилась на колени и принялась черпать воду в ладони, умываясь и крепко жмурясь от контраста холода и уличной жары. Акихиро, словно под влиянием гипноза, почти шагнул в реку, но его вырвал из грёз девичий визг и увел в другую сторону, где сидела Нодзоми.       — Ух, какая холодная! Акихиро-тян, давай, умойся. У тебя такие красные щеки! И сажа на носу, вот тут! — она указала пальцем на переносицу.       — Щеки у меня красные от работы, — не отрывая взгляда от поверхности воды, ответил севшим голосом Акихиро, — Я говорил тебе, что эти пятна — клеймо каждого кузнеца. У моего отца мало того, что щеки пышные, но такие красные, как маска Тэнгу.       — Точно, твой отец! Что же произошло, Акихиро?       — Отец, — со вздохом, полного сожаления, заговорил он, — прирожденный кузнец. Настоящий талант своего ремесла. Он и на смертном одре будет твердить, что для кузнеца нет ничего важнее, чем выковать достойный клинок. Ханако три дня назад пригласила моего отца переговорить насчет какого-то важного дела, заодно он предложил мне пойти с ним. Я, не долго думая, согласился, потому что припас для Ханако пару шуток да отвлечься от монотонной работы захотелось, — он остановился, разглядывая с холодным вниманием Нодзоми. Её лицо становилось суровее с каждым сказанным словом Акихиро, но прерывать она не осмеливалась. Ей было ужасно интересно и в то же время страшно узнать, почему человек, которого она больше десяти лет знает, согласился стать соучастником преступления и не отговорил родного отца от такой авантюры. — Встретила она меня ставшим таким уже родным презрением. Даже бровью не повел на её ядовитые слова. Затем, мы пошли в гостиную. Она её так отдраила, словно скрывала какие-то тяжкие следы …преступления, — он осёкся на секунду, обкатывая в голове нужное слово и схватился за первое, но наиболее подходящее по смыслу. Нодзори пуще прежнего нахмурилась после услышанного. — Нам с отцом было некомфортно до такой степени, что мы порывались как можно скорее уйти, но как только эта карга кривая вошла в гостиную с подносом, мы отвлеклись на весьма гадкий чай. Уж точно не знаю, обманули её на рынке или она решила нас надурить. Она сама отхлебнула из чаши и сильно закашлялась. Понятия не имею, решила она так прикрыть кашлем подозрения или действительно её обвели вокруг пальца. Но дальше интереснее, ты слушай внимательнее.       -Я слушаю тебя, Акихиро. Я даже не дышу! Видишь? — она набрала воздуха в рот полной грудью и зажала нос пальцами. Акихиро покачал головой, но широко улыбнулся. С Нодзоми рассказ не превращался в пытку.       — Раз уж я преступник…нет, правонарушитель. Пока что правонарушитель, потому что преступлением я привык называть что-то более жестокое и бессердечное. Вот если ты умрёшь от удушья, то это оно таковым будет, — серьёзно ответил он.       Нодзоми удивилась, но не разжала пальцы. Пока в её легких не закончился воздух, Акихиро продолжал поддерживать её дурацкую шутку.       — Умрешь на месте, а меня поймают на месте — обвинят в тяжком преступлении Нодзоми! — он схватился за чужую кисть и убрал её от лица. Нодзоми не сдержалась и начала хохотать. — Я же шучу!       — Что дальше было? — отсмеявшись, спросила Нодзоми.       — О, мы подошли с тобой к самому главному! Ханако приговорила моего отца к заключению на несколько лет. Вернее сказать, отец сам подписал себе этот приговор, согласившись без задней мысли принять заказ от некого Ешитеру Агава. Якобы он какой-то самурай из обедневшей аристократии. Оно и не удивительно, после принятия Указа, самураи растеряли всякое влияние и статус, но воинская повинности распространилась теперь на всех крестьян. В том числе и меня.        — Тебе скоро двадцать! — ахнула Нодзоми и прикрыла рот ладонью. — Ужас! Тебя ждёт армия! В нашем-то положении… Как же это всё не вовремя на тебя свалилось, Акихиро!       — А самое отвратительное, — будто не замечая возгласа подруги, Акихиро продолжил, — Ханако не хотела, чтобы я присутствовал и слушал их разговор, потому что это «не для посторонних глаз и ушей», — передразнил старуху Акихиро, — но коль я там оказался, значит, могу взять на себя столь сложную работу. А знаешь что было дальше? Сказать?       — С-скажи…       -Отец согласился! Он согласился, что я прекрасно справлюсь с ковкой катаны, когда я в малолетстве только видел как он что-то подобное делал, а я просто стоял и внимательно наблюдал! Он с чего-то решил, что разу уж у меня отлично выходит ковать лезвия для кухонных ножей, то и с катаной я справлюсь. Ах, забыл добавить — под его наставничеством! Не ну, что за гадость! Он будто обезумел на мгновение, как только услышал «катана» и «выковать на заказ». Но ты подожди, Нодзоми, — Акихиро прервал жестом подругу. Нодзоми с трудом сдерживалась, чтобы не начать атаковать вопросами бедного друга. — Ханако прислала нам материал, о которой я никогда не слышал! И у меня появились только сейчас определенные догадки! Мой отец никогда не упоминал к какой школе кузнецов он относится и что за методы использует. Его штрих мастера неопределим. Откуда я знаю? К нам как-то очень давно приходил другой кузнец, бывший владелец нашего места проживания и хотел распрощаться с ним достойно, оставив только хорошие воспоминания. Он заметил моего отца за работой и тогда спросил: что это за великолепное мастерство? Неужто вы последователь школы одного из величайших кузнецов Синтого Кунимицу? Или же Аватагути Ёсимицу? Он ещё несколько школ назвал, но я их не припомню…       Акихиро остановил свой рассказ и принялся напряженно вспоминать события десятилетней давности. Он не сводил взгляда с Нодзоми и лихорадочно искал ответ в её ярких глазах, словно у неё хранилось нужные моменты давно минувших дней и он с трудом пытался через прямой взгляд вытащить их через неё. Нодзоми от столь пристального внимания смущенно отвернулась.       -Эх, неважно. Он тогда работал над каким-то заказом, а я не придал этому значения. Изготавливал короткий меч.       — Меч? Он уже тогда совершал преступление! — вновь возмутилась Нодзоми и зачерпнула побольше воды в ладони, тщательнее умываясь: то ли от услышанного о безрассудстве отца Акихиро она хотела тщательнее отмыться, то ли просто хотелось ей искупаться полностью, но она не могла испачкать школьную форму и приходилось ополаскивать лишь лицо.       — А я говорил, что ему никакой закон не писан и хоть при землетрясении, цунами, или урагане будет ковать, пока не умрёт! Это талант граничащий с тотальным безумием. В этом я ему жутко завидую.       — Желать такого же таланта и стремление делать вопреки всему и против всего — не меньшее безумие, Акихиро, — назидательно ответила Нодзоми. — И в чём же тогда твое заключение? — не понимала суть разговора она.       — Суть в том, что он обладает тайной техникой; узнал руду, которую нам Ханако сегодня утром отдала, а значит — он откуда-то ушёл, где применял эту технику и ковал из этой стали клинки. И я хочу узнать откуда, из каких мест он на самом деле. Всё это очень подозрительно, Нодзоми. А самое главное — как Ханако нашла этого заказчика? Почему она согласилась пойти против закона? Про оплату она ничего не сказала, но убедила отца ни о чем не переживать: вознаграждение подстать его гению. Тем более мой отец строго-настрого предупредил если сбегу или попытаюсь испортить катану — откажется от меня.        Нодзоми не могла поверить в услышанное и желание уберечь своего труда от невзгод возрастало с каждой проведенной в тишине минутой. Ни она, ни Акихиро не могли продолжить разговор.       — Значит, — первой заговорила Нодзоми, — твой отец лет двадцать назад работал с этой сталью… И он определенно сказал, что откажется от тебя, если посмеешь что-то сделать непоправимое? Должен же быть выход из ситуации!       — Два пути к отступлению у меня уже перекрыты, — обреченно заговорил Акихиро. — Остается только совершить настоящее преступление…       — Ты обратишься в полицию?! — испугалась Нодзоми.       — Вот дура! Себя же подставлять! Нет, катану украдут. Кража — это же преступление? — продолжал говорить Акихиро, поддаваясь спонтанному потоку мысли, следуя за ними вслепую. Видимо, сознание подкинуло странное решение, но отступать он не хотел. Раз уж он сказал, не подумав, про преступление, значит оно действительно должно быть совершено. По-другому он не мог понять с чего разум с ним так играется, заставляя произносить то, что он не думал произносить.       — Конечно! — выпалила Нодзмори, — что ты задумал?       — Мы подговорим кого-нибудь за вознаграждение украсть катану. Утром, когда отец проснётся и обнаружит пропажу, я сделаю вид, что ничего не видел и не слышал, дескать, спал крепким сном. Он, разумеется, ринется обыскивать весь дом и кузницу, чтобы развеять сомнения, но таким образом лишь подтвердит их. План простой на словах и сложный на практике, но другого выхода я не вижу.       — Но как же отец тогда согласится с тем, что тебе необходимо искать призвание? Не могу сообразить, где же ту решение?       — Решение в том, что мы будем в позиции жертв грабежа по «несчастному» стечению обстоятельств, а не кто-то из нас оплошает и понесёт полную ответственность за проступок. Значит, Ханако остается безоружной и обвинить кого-то из нас, тем более меня, у неё не выйдет, зато всё её внимание будет обращено на поиски вора. И в полицию она точно не обратится, потому что её заказ — это нарушение закона. Тем более, если представить, полиция всё-таки прибудет в наш дом, то как мы объясним откуда мы взяли сталь для ковки? Тут Ханако не отвертеться. Не могли же в самом деле два кузнеца найти бесхозный ящик с высококачественной тамахаганэ из редкой руды и выковать по своей прихоти клинок? Абсурд! Такого быть не может! Так что…       -Ты хочешь сдать Ханако, — мрачно произнесла Нодзоми, понимая для чего Акихиро ей все рассказывает, но она не знала — давно ли он придумал это или в порыве эмоций пересказал свою мысль. — Но я всё ещё не могу понять — как ты получишь одобрение отца и пойдешь искать своё?       Акихиро тянул время и не давал прямого ответа не потому что хотел точно в деталях описать наспех составленный сырой план, возникший совершенно случайно, попутно штрихами дорабатывая его, а попросту не имел четкого представления как его задумка сможет помочь в нелегком положении. Он давно хотел проучить Ханако, поэтому прямо сейчас придумал украсть катану. О последствиях он не подумал, а уже с такой уверенностью рассказал, будто план безупречен и не имел изъянов, и главное, что его и пугало и привлекало однвоременно — ему нравилась идея отомстить старухе. Он продолжил рассуждать вслух.       — Если Ханако поймают, то я скажу следующее, — он прочистил горло, и с уверенностью, как если бы стоял прямо сейчас перед фигурой отца, произнес — Отец, я предупреждал — Ханако затеяла нечистое. Кража катаны и приход полиции в наш дом — всё это не спроста. Я предполагаю, что она намеренно решила нас подставить, а после составления дела мы лишимся дома и работы, — здесь я тяжко вздыхаю и прячу глаза в пол, — для тебя это самое губительное как для кузнеца! — здесь же я восклицаю в ужасе, — как же ты будешь жить дальше! Нам точно нашли замену! Может, кто-то лучше тебя будет ковать для других! А значит наше дело и нужно больше? Ты же знаешь, что запрет на мечи сказывается и на нас…       — Ух, какая старуха гадкая, принудила за даром двух крепких мужчин ковать для неё! Неубедительно, Акихиро! Очень неубедительно! Твой отец сразу раскусит обман. Этот план, всё равно что кипятить чай в пупке, — заключила Нодзоми и посмотрела внимательно на Акихиро, не без смеха наблюдая как на чужом лице происходит сложная борьба чувств и как её друг пытается собраться, чтобы признать поражение.       — Тогда придумай своё решение! — раздражительно кинул Акихиро и принялся водить ладонью по воде, размывая собственное отражение. — Кража — самое лучшее, что я могу предложить сейчас. Нет у меня плана, Нодзоми. Я в затруднительном положении. Отец никогда не согласится отпустить меня в большой мир. А главное, — он повернулся к подруге и со всей серьёзностью намерений заглянул ей в глаза, — с каждым днём я сильнее ощущаю насколько пленительно становится желание всё окончить радикально. Ты понимаешь о чём я.       -Акихиро-тян! — взмолилась Нодзоми и опустила руки на его плечи, — Что ты такое говоришь, глупый! Цени свою жизнь! Твой отец ни за что бы не простил твое самоубийство! Что же ты… Что ты за скверные вещи говоришь мне? До чего же ты жестокий человек! Сердце у тебя злое! — взмолилась Нодзоми и крепко сжала руки Аихиро. — Не смей! Слышишь? Я могу украсть катану! Если ты хочешь, чтобы я помогла — так обратись напрямую. Не ходи окольными путями. Мне не нужно и сэна, чтобы сделать тебя счастливым.       — Я не хочу тебя делать соучастницей кражи! — в сердцах воскликнул он, в ответ сжимая холодные и влажные пальцы подруги и он не понимал от чего они такие: из-за воды или переживания. — Что ты такое предлагаешь мне? И это я сумасшедший? Нодзоми, твоё благополучие дороже моей свободы. Если тебя заметят, — Акихиро перешёл на шепот и огляделся по сторонам — он услышал посторонний шорох, — ты же понимаешь, что Ханако три шкуры с тебя спустит? Она не станет тебя жалеть, если ты попадёшься. Ты с ней в дружеских отношениях, в отличие от меня и жизнь портить себе таким жалким проступком — такое же безумие, если не страшнее.       — В сумме мы оба сошли с ума, — горестно проронила Нодзоми, понимая твёрдость намерений друга.       — Катану украдет другой человек, — не терпящим торгов голосом, ответил Акихиро. — Это моё окончательное решение и я не собираюсь его менять. Преступлению быть.