Отвратительное маленькое создание!

Тенна вышел из кабинета с видом ледяной невозмутимости, будто каждое его движение было заранее просчитано и отрепетировано. Дверь закрылась за ним с тихим, но весомым щелчком, отсекая прошлые метания. Однако в коридоре его встретила не рабочая тишина, а приглушённый, но оживлённый гул. Запперы, обычно чёткие и молчаливые, столпились, что-то оживлённо обсуждая, их экраны мигали тревожными оттенками. Один из них, заметив начальника, резко оторвался от группы и, подбежав, отдал вымуштрованное, почти карикатурное военное приветствие. Его голос прозвучал с привычной для механики синтетической чёткостью, но в интонации проскальзывала растерянность: — Босс. Ваш приказ получен. Но… типа, мы его не нашли. Нигде. Придурок просто испарился. Мы уверены, он не покидал территорию студии, но след — холодный. Что прикажете? Тенна поморщился.Мгновенная вспышка раздражения исказила идеальную маску на долю секунды. Настолько хорошо спрятался? Или всё-таки смог просочиться сквозь щели?Воспоминание о том, как Спамтон материализовался в кладовой буквально из воздуха, обожгло сознание. И утверждения той… куклы, что он всегда был рядом со Светлыми, — они ведь тоже оказались ложью. Его ни разу не видели в их окружении. Мысли пронеслись вихрем, но голос Тенны, когда он заговорил, был низким, властным и не терпящим возражений: — Теперь слушай внимательно. Ваша новая задача — не просто найти его. Доставить ко мне. Живым, невредимым и… почтительным. Обращайтесь как с гостем высочайшего ранга,— он сделал ударение на этих словах, вкладывая в них скрытую угрозу за любое неподчинение. — Если потребуется, прочешите каждый сантиметр в радиусе нескольких километров. И как только появится хоть намёк на след — я хочу знать первым. Я присоединюсь к поискам лично. Он сделал паузу, его взгляд, холодный и пронзительный, будто сканировал самого заппера на предмет скрытой информации. — Вы опрашивали Светлых? Что они говорят об этом… нарушителе? Заппер почесал металлический затылок, жест, выдающий сбой в алгоритме или замешательство. — Спрашивали, босс. Они видели, как он бежал к главному выходу. Но там, по нашим сведениям, никто так и не прошёл. И тут лицо Тенны изменилось. Ледяная маска дала трещину. Уголки его губ медленно, почти неуловимо, а затем всё неотвратимее поползли вверх, вытягиваясь в широкую, неестественную улыбку.Он наклонился вперёд, к запперу, и эта улыбка, лишённая тепла, казалась освещённой изнутри холодным светом экрана. — К выходу… — тихо повторил он, и в его голосе зазвучала опасная, шелковистая нота. — Как интересно. Нехорошие, отравленные подозрения,острые и ядовитые, как лезвие бритвы, начали медленно, но верно закрадываться в его душу, размывая границы между правдой, ложью и тем страшным «что-то», во что превратился Спамтон. Не произнося больше ни слова, он рванулся прочь. Его шаги, отмеренные резкой, почти механической походкой, вели только в одно место — в ту самую гримёрку, где сейчас находились сегодняшние «звёзды» его шоу. Дверь распахнулась без стука, с резким скрипом, нарушив искусственную идиллию помещения. Сьюзи, Крис и Ральзей вздрогнули, как один. Их привычный, предсказуемый мир, где всё шло по сценарию, треснул. Перед ними был не тот вежливый, сияющий безупречной улыбкой телеведущий. В проёме стоял Тенна, ввалившийся в комнату с неестественным, угрожающим наклоном корпуса, будто марионетка, у которой внезапно перекосило все нити. Его фигура отбрасывала на стены длинную, искажённую тень. Тенна, чувствуя, как волнение — липкое и предательское — поднимается комом к горлу, силой воли заставил мышцы лица скрипеть в знакомую, дружелюбную улыбку. Она легла на его лицо криво, как маска, натянутая на живое мясо. Но его кончики пальцев, выдавленные из кулаков, предательски мелко дрожали, словно пытаясь отбить сигнал SOS. Словно стыдясь этой немой паники, он резко заложил руки за спину, спрятав слабость в складках своего безупречного пиджака. — Тенна! — взвизгнула Сьюзи первой, и её голос был пронзителен от чистого испуга. На её обычно весёлом и озлобленном лице проступила трещина волнения. Она инстинктивно выставила вперёд когтистые руки, не в агрессии, а в защите — ощетинившийся детёныш перед внезапно изменившимся миром. Крис, в отличие от неё, сохранял каменное, ледяное спокойствие. Его взгляд, пустой и бездонный, просто впился в телеведущего, сканируя, оценивая угрозу без тени эмоций. Ральзей же лишь слегка приподнял бровь. На его козлиной морде читалось скорее раздражённое удивление, чем страх. Возможно, ему не понравилось, что их личное пространство — эта бутафорская крепость — была так грубо и внезапно нарушена. А возможно, эта раздражённость была лишь тонкой, искусной маской, за которой пряталось что-то куда более внимательное и опасное. Возможно, он просто умел притворяться лучше всех в этой комнате. — Простите за беспокойство, прямо перед финальным, бонусным раундом! — его голос, обычно бархатный и спокойный, сейчас был пронизан острой ноткой тревоги. — Дело не терпит ни секунды промедления! Вы не видели, случайно, маленькую белую куклу? Чревовещателя, в очках с диковинными цветными линзами? Мне жизненно важно её найти! Сьюзи едва слышно выдохнула, и напряжение, сковавшее её плечи, будто рассыпалось прахом. Сердце, готовое выпрыгнуть из груди, когда она подумала, что Тенна раскусил их план проникновения в Зелёную комнату, наконец уняло свою бешеную дробь. Но прежде чем она успела открыть рот и выдохнуть хоть слово, вперёд шагнул Ральзей. Его голос прозвучал удивительно гладко, почти бесстрастно, как отрепетированная реплика: — Мы уже передали вашей охране: существо, подходящее под описание, было замечено направляющимся к главному выходу. Больше, к сожалению, ничего не знаем. Уголок губ Тенны дрогнул и растянулся в чуть более широкой, но ледяной улыбке. Кто-то лгал. Лишь вопрос — кто: этот невозмутимый ребёнок или же Спамтон, чьё имя всегда пахло порохом и аферой? — Вот что любопытно... — Тенна медленно протащил слова, давя ими тишину. — Эта самая кукла сказала мне, что прибыла сюда в вашей, гм, компании. И почему же, скажите на милость, я узнаю об этом только сейчас? Секундная пауза повисла в воздухе, густая и липкая, как патока. Ральзей просто отвёл взгляд, устремив его куда-то в пустоту за спиной Тенны, в тень, где его лицо стало непроницаемой маской. — Возможно, она солгала. Он медленно, с трудом, будто против воли, перевёл взгляд обратно на Тенну, и в его глазах плескалась странная смесь — невинность, приправленная твёрдостью. — Мы одни прошли через вашу дверь, мистер Тенна. Это факт. — Он сделал маленькую, едва заметную паузу, давая словам осесть. — Может, она просто… хотела вашего внимания? Или испугалась и сказала первое, что пришло в голову? В его тоне не было вызова. Тихое, упрямое утверждение, обёрнутое в мягкую, почти сочувственную логику. Он стоял на своём, не отступая, но и не нападая. Просто стоял, как маленький, но незыблемый утёс против набегающей волны подозрения. Антенны резко дёрнулись, как у раненого насекомого. Широкая пиксельная улыбка на экране погасла, словно её выключили рубильником. Телеведущий в одно мгновение сжался, стал меньше, подавленным. Отсутствие настоящего лица и монотонный голос делали эту перемену пугающе непредсказуемой. Он был похож на игрушку, у которой внезапно сели батарейки. — Вот как... —прозвучало тихо, почти механически. — Спасибо. И... ещё раз простите за беспокойство. Он уже начал разворачиваться, массивный корпус телевизора с глухим гулом наклонился, чтобы протиснуться обратно в слишком маленький для него проход. И в этот самый момент, когда внимание уже должно было от него ускользнуть, Ральзей нашёл в себе что-то — то ли смелость, то ли осторожность, то ли просто непреодолимое любопытство. Его вопрос прозвучал негромко, но отчётливо, точно в щель между движением и уходом: — А зачем вы её ищете, мистер Тенна? Наклоненный экран замер. Пиксели на нём слабо мерцали в полумраке коридора. Прошла томительная секунда. Телевизор, всё ещё наклонённый в сторону прохода, медленно повернулся ровно настолько, чтобы краем мерцающей рамки задеть Ральзея. Голос прозвучал тише, но каждый пиксель в нём казался острым, как лезвие. — Правду. Я должен узнать правду. И... исправить одну ошибку.— Пауза была такой долгой, что в ушах начинало звенеть. — Извините. Это... слишком личное. Из кармана Криса, будто живая и нетерпеливая птица, выпорхнули очки. Они зависли в воздухе, прямо перед мерцающим экраном Тенны, и вспыхнули ослепительной вспышкой, вырезая в полумраке знакомый, но давно забытый силуэт. Перед телеведущим материализовался призрак прошлого. Спамтон. В уголках его стеклянных глаз заискрились невероятные, дрожащие блики — настоящие слезы? Он театрально, с надрывом, раскинул руки, а затем с силой прижал их к своему маленькому, искусственному сердечку, словно боялся, что оно сейчас выпрыгнет наружу. —[Банка ржавая]! — его голос сорвался, в нём смешались восторг, боль и безумная надежда. — Тебе действительно не всё равно! Но ответом был не радушный прием, а резкое, почти животное движение. Тенна отпрянул, будто перед ним возникло отвратительное насекомое. Из динамиков вырвалось короткое, шипящее «Ш-ш-ш!», полное чистой, неприкрытой неожиданности и... отторжения. Для Спамтона этого оказалось достаточно. Он застыл, его театральный жест оборвался на полуслове. Эта мгновенная реакция — испуг, отшатывание — стала для него очередным горьким доказательством. Доказательством его уродства. Его неузнаваемости. Того, во что он превратился. — С-с-спамтон?!— наконец взвыл Тенна, его ровный голос дал трещину, обнажив панику. — Откуда ты взялся?!—Он действительно не ожидал, что призрак старого партнёра материализуется из ничего, прямо перед его «лицом». — Это не [важно]! — отрезал Спамтон, его голос, только что полный надежды, теперь звучал немного сдавленно. — Ведь ты сказал, что хочешь узнать [правду]! А я... я думал, меня уже [выбросили на свалку истории]! Вместо слов Тенна резко, почти порывисто, взял куклу в руки и прижал к своей холодной, непроницаемой поверхности. Спамтон затих, его протесты оборвались на полуслове. Каждая шестерёнка в его маленьком теле застыла в полном недоумении от этой внезапной, необъяснимой нежности. —[Эй]! [Эй]! Куда ты [меня] понёс? Я путешествую со [светлыми]! — его голосок прозвучал уже из-за поворота, слабея и теряясь в гулких коридорах. Но Тенна ничего не отвечал. Он просто бежал. Его корпус сотрясала странная, мелкая дрожь. Он мчался вперёд в гробовом молчании, пока они наконец не оказались в полной, давящей изоляции. Лишь отдав короткий, сбивчивый приказ запперам через внутреннюю связь («Поиски прекратить. Объект найден»), он ворвался в свою гримёрку, запер дверь на все замки и, посадив ошеломлённого Спамтона на бархатный диван, сполз на пол, прислонившись спиной к стене. Тишина. Тяжёлая, звенящая. Телевизор не мог выдавить ни звука, только мерцал тусклым, неровным светом. Кукла сидела неподвижно, растерянно глядя по сторонам, не зная, куда деть свои неуместные в этой ситуации руки. — Эм… [Тенна]... — наконец осторожно начал Спамтон. И тут голос из телевизора сломался. Не фигурально, а буквально — он стал тихим, прерывистым, искажённым статикой, как плохой приём. — Знаешь… Я так… Все эти годы… — Тенна сжался, его экран потускнел. Он казался меньше, уязвимее. Он пригнул свою «голову» к острым, казавшимся такими неприступными, коленям. — Скажи… Просто скажи мне. Что с тобой случилось? Почему ты ушёл…—Пауза, будто ему не хватает воздуха, которого у него и нет. — …ничего не сказав? Не оставив ни единого следа? Ни… ни одной записки? В этом вопросе звучала не злоба, а тихая, копившаяся годами агония недоумения и боли. Спамтон окаменел. Его мир — выстроенный из щебня предательства и лжи, скреплённый горьким цементом самооправданий — дал трещину и начал рушиться прямо на глазах. Как это могло случиться? Разве телезвезде, купающейся в лучах славы, было не всё равно на жалкий, сломанный хлам? Разве его искали? Партнёр обязан был вычеркнуть его навсегда. Найти новый блеск, шагнуть в будущее, не оглядываясь на жалкого труса и «предателя». Забыть, как кошмарный сон. В этом был бы смысл. В этом была бы справедливость. Но реальность, холодная и неумолимая, врезалась в него с жестокой очевидностью. Тенна не отпустил. Его разрывало изнутри тихими, невысказанными годами. От того блистательного, самоуверенного божества не осталось и следа. Перед ним сидела тень — нервная, закомплексованная, жадно ловящая любое дуновение внимания. Сломанная игрушка, которую время повергло в прах. Спамтон отчаянно цеплялся за свою ложь. Нет, Катод не мог сломаться из-за такого ничтожества, как он! Его побег был жертвой, благородным жестом! Он добровольно растворился в тени, выдумал себе лучезарную жизнь — всё для того, чтобы его бывший любимый не видел гниения, не нёс этого груза. Чтобы Тенна был свободен и счастлив. И теперь вся эта титаническая, мучительная ложь рассыпалась в пыль, оказавшись бессмысленной и ненужной. Боль, острая и всепоглощающая, сжала его искусственное сердце. Он не мог больше это выносить. Медленно, словно против собственной воли, Спамтон поднялся с дивана. Сделал шаг. Ещё один. Его маленькая фигурка затрепетала, приближаясь к сжавшемуся в углу гиганту. Затаив дыхание, он осторожно протянул руку — хрупкую, холодную, составленную из чужих деталей. Его пальцы коснулись поверхности корпуса Тенны. Она была огненной от перегретых эмоций и грозной в своей мощи — той самой, что могла разорвать его на атомы одним неловким движением. Но в этом прикосновении не было страха. Была лишь тихая, отчаянная попытка достучаться. Попытка вернуть хотя бы крупицу того тепла, что они когда-то потеряли. Насильно, преодолевая слабое, почти рефлекторное сопротивление, Спамтон протиснулся сквозь клетку чужих ног, словно пробиваясь сквозь тернии собственных сомнений. Он встал прямо, опершись на непослушные, механические бёдра. Поднявшись на цыпочки, он дотянулся до холодной, металлической шеи телевизора. И обнял. Крепко. Так крепко, будто хотел сшить воедино все эти годы разлуки одним этим жестом, спрессовать боль в алмаз понимания. Тенна вздрогнул всем корпусом. Из динамиков вырвался не звук, а сдавленное, шипящее статическое рыдание. Его экран залился слезами — не пиксельными, а настоящими, живыми потоками света, стекающими по стеклу. Он обнял свою потерянную, найденную любовь в ответ, осторожно, боясь раздавить, но уже не в силах отпустить. — Не уходи… — его голос был разбит, лишён всякой телевизионной гладкости. Это был голос израненной души. — Не оставляй меня… Я больше не выдержу… Спамтон слегка отстранился, чтобы взглянуть на него, и это движение, этот крошечный отрыв, напугал Тенну до ужаса. В его вздрагивающих антеннах читался немой ужас — опять отказ? Опять потеря? Но кукла тут же успокоила его, нежно проведя деревянными пальцами по горячему корпусу экрана, смахивая светящиеся «слёзы». — [Тише]…[тише]…— прошелестел он, и его голос, обычно резкий и крикливый, теперь звучал непривычно мягко, как колыбельная для сломанной машины. — Я [никуда] не уйду. Я здесь. Он прижался щекой к мерцающему стеклу, закрыв глаза. — Прости меня.— в его голосе прорвалась собственная, давно подавляемая боль. — Я [думал], что поступаю [правильно]. Я [думал]… что тебе давно уже не до меня. Что ты [сияешь] где-то там, в своём новом свете, и я — всего лишь позорное [ПЯТНО] в твоём прошлом. Я хотел… чтобы ты был [СЧАСТЛИВ]. Даже если это счастье — без меня. — Ты издеваешься надо мной?! — голос Тенны взрезал тишину, не криком, а сдавленным, хриплым шепотом, полным такой боли, что ей, казалось, можно было ранить. Он отстранил куклу от себя, держа её на вытянутых руках. Та безвольно повисла, словно все её пружины разом ослабли. — Я любил тебя! Доверял! — Каждое слово било, как молот, срывалось на вой и протяжный хрип. — Да я бы что угодно сделал, чтобы ты остался со мной! Чтобы помочь тебе… Всё, что пожелаешь! Но ты…— Его голос сорвался, зашипел от нахлынувших чувств. — Ты никогда не рассказывал! Кто тебе постоянно звонил? Как ты так стремительно взлетел с самого дна? Почему вздрагивал от каждого шороха, от моего прикосновения? Он притянул куклу ближе, но уже не обнимая, а глядя прямо на неё, будто пытаясь разглядеть в пустых стеклянных глазах утерянные ответы. — Мне не нужны были твои тайны, Спамтон! Мне нужны были причины! — в его тоне прозвучала отчаянная обида. — Я всего лишь хотел тепла. Любви. Понимания. Я хотел тебя… просто тебя. И я не хочу, чтобы ты снова исчез. Слышишь? Можешь молчать вечно. Можешь унести все свои секреты в могилу. Только… только не оставляй меня… Он повторил это как заклинание, как молитву, и снова прижал куклу к себе, к дрожащему корпусу. Голос его стал тише, сломленнее, уставшим до самого ноля. — Я так устал, Спам… Так безумно устал… Для Спамтона это был не триумф. Это было горькое, сжигающее душу фиаско. Пока он шагал сквозь вихрь пикселей и ледяной ветер, внутри него бушевала тихая, всепоглощающая буря стыда. Каждый его шаг отдавался острой, ноющей болью — не в повреждённых суставах, а где-то глубже, в самом ядре его искусственного существа. Это была боль полного краха. Все его побеги, все его жертвы, вся эта титаническая ложь, которую он годами носил в себе, как броню… Всё это оказалось абсолютно бессмысленным. Их будущее было предопределено. Эта мысль впивалась в него ледяными когтями, сжимая механическое сердце. Что бы он ни делал. Как бы ни старался всё изменить, переписать, обмануть саму судьбу. Он бежал, чтобы спасти Тенну, а лишь отдалил их друг от друга, усугубив боль. Он молчал, чтобы защитить, а породил бездну непонимания и подозрений. Отчаянного сумасшествия. Он пытался быть героем в своей трагедии, а стал лишь глупой марионеткой в руках рока, чьи нити он так и не смог перерезать. Страх висел над ним тяжёлым саваном. Страх не за себя — он давно смирился со своей участью ржавого хлама. Страх за того, кто сейчас метался перед ним в истерике, разрывая себя и реальность в клочья. Спамтон смотрел на это, и ему было до тошноты, до визга в проводах стыдно. Стыдно, что он не нашёл иных слов. Стыдно, что его любовь приняла такие уродливые, болезненные формы. Стыдно, что он, желая стать щитом, сам стал частью машины, которая медленно перемалывала того, кого он так отчаянно пытался спасти. В его стеклянных глазах не было надежды — только тяжёлое, безысходное знание и бесконечная, вселенская усталость. Они оба были сломаны. Они оба проиграли. И от этой истины некуда было бежать. Тело напряглось, деревянные суставы скрипнули. В его тишине вдруг появилась новая, леденящая нота. Когда он заговорил, его голос звучал негромко, ровно, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — …[Пророчество].—Он сделал паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе. — Ты что-нибудь знаешь о [нём]? «Повелитель экранов»... Ещё пауза, гуще и тяжелее предыдущей. — Знаешь… что тебе суждено умереть? Антенны телеведущего, до этого уныло поникшие, вздрогнули и резко выпрямились, будто поражённые невидимым током. Они торчали теперь, как острые шипы тревоги, улавливая не звук, а саму леденящую суть пророчества. — О чём ты?.. — его голос был уже не просто тихим. Он стал пустым, лишённым всех прежних интонаций, как стёртая магнитная лента. В нём звучала лишь нарастающая, бездонная тишина перед падением. Спамтон впился пальцами в красную ткань пиджака робота так, что суставы побелели. Его зубы-щелкуны, всегда готовые к язвительной улыбке, застучали неровной, прерывистой дробью. Это был не звон, а глухой, похоронный перезвон, отбивающий такт его страха. В его механическом горле застрял тяжёлый ком из ржавых шестерёнок и немого ужаса, и каждое слово приходилось продирать сквозь него с болью. Он выдохнул имя, и оно повисло в воздухе, отравляя его запахом озона, железа и грядущей грозы. — Рокочущий Рыцарь. — Спамтон зажмурился, будто имя было вспышкой, ослепляющей его. — Он…— голос сорвался, превратившись в шёпот..—…Он [убьёт] тебя. Раздавит, как [пустую банку], когда ты отыграешь свою роль. Это не вопрос «если». Это — твой [финал]. Кукла затряслась, но взгляд его, полный мольбы и отчаяния, впился в мерцающий экран. — И я… — его голос раскололся, в нём зазвучала голая, ничем не прикрытая агония. — Я [НЕ ХОЧУ] этого! Слышишь?! Я [не могу] этого [допустить]! Поэтому я и сбежал! Думал… если я исчезну, стану для тебя просто [плохим воспоминанием], его взгляд от тебя отведётся. Может, тогда… ты сможешь выжить. Ошеломлённый Тенна резко поднялся, будто оттолкнувшись от собственной тени. Он отстранил от себя Спамтона, поставив куклу на диван, и отступил на шаг, создав между ними внезапную, хрупкую дистанцию. В его процессоре гудел хаос. Ни о каком пророчестве он не слышал никогда. Слова Спама звучали как бредовая скриптура, написанная паранойей на стенах тёмной комнаты. Может, он и правда сошёл с ума за эти годы? Но тогда откуда это знание? Откуда это леденящее душу имя — Рокочущий Рыцарь — которое никто, кроме самых посвящённых, не должен был знать? Он содрогнулся, резко проведя ладонями по груди и плечам — жест, похожий на попытку стряхнуть невидимый иней, просочившийся под кожу. Казалось, тишина комнаты сгустилась до состояния физического холода. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал чужо и гладко — мертвенная, отрепетированная ровность стрима, за которой ничего не осталось, кроме пустоты. Это был голос-маска, натянутая на бездну. — Подожди. — Он резко вздернул руку, ладонью вперед, словно пытаясь физически остановить незримый поток слов. — Стоп. Просто… стоп. Он замер, будто прислушиваясь к гулу в собственных ушах, к слишком громкому стуку сердца. Потом медленно выдохнул, и это был звук сдавленного, контролируемого безумия. — Ладно. Хорошо. — Фразы отрывистые, как удары молота по хрупкому стеклу. — Это… это уже переходит все границы. Слишком. Обсудим это позже. Не сейчас. Потом. — И в его голосе, под слоем искусственного спокойствия, проступила стальная, не терпящая возражений нотка. — Ты расскажешь мне. Подробно. Откуда ты это знаешь. Он резко повернулся к зеркалу, поправил галстук. Провёл рукой по антеннам. Его отражение мерцало тревожным светом. — Полчаса вышли. Шоу не проведёт себя само. Мне нужно возвращаться. — Он говорил быстро, почти тараторя, пряча замешательство в рутине. — Оставайся здесь. Не… не выходи. Я скоро вернусь. Мы всё обсудим. Но Спамтон не дал ему сбежать в привычную роль. Кукла медленно подняла голову. В его стеклянных глазах не было безумия. Только усталая, горькая ясность. — Сколько [времени] прошло, а ты всё так же [зависим] от их внимания, от этих [светлых], — его голос прозвучал тихо, но с убийственной точностью. — Ты не сможешь вести это [шоу] вечно, Тенна. Рано или поздно, внимание иссякнет. [ВЕРНИ] им [ЕЁ], пока не стало [СЛИШКОМ ПОЗДНО]. Тенна отшатнулся от Спамтона, словно от прикосновения прокажённого или раскалённого железа. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Этот… этот безумец, эта тень из прошлого, которая не видела его годами — откуда он знает до ужаса много? Знает то, что не должно знать ни одно существо за пределами его самого сокровенного кода? — Не лезь! — вырвалось у него, и голос, сорвавшийся на визгливый шёпот, тут же перешёл в сдавленный крик. В нём звенела не злоба, а чистая, животная паника, будто кто-то дотронулся до открытой раны. Он резко, почти судорожно, втянул воздух и выдавил наружу короткий, надтреснутый звук — не смех, а нечто похожее на треск ломающейся платы или щелчок сломанной пружины. — Всё под контролем. Абсолютно. Никто меня не убьёт. Ха-ха. С чего ты вообще… с чего ты взял эту чушь? Его пальцы, холодные и непослушные, сами потянулись к голове куклы. Тенна нервно, с дрожью, которую не мог скрыть, провёл по жёстким, безжизненным прядям её синтетических волос. Шершавые волокна зацепились за кожу, будто пытаясь удержать его в этой реальности. — Ты сошёл с ума, — прошептал он уже тише, и в этом шёпоте сквозила невыносимая жалость — к себе, к тому, кто слушал, ко всему миру. — Поэтому и несёшь этот бред. Но… но не бойся. Не волнуйся. Это поправимо. Ведь теперь… Он замолчал, сжал пальцы на холодном плече игрушки. И закончил настолько тихо, что слова почти растворились в тишине, но от этого прозвучали только страшнее: — …теперь я буду рядом. И никогда, никогда не позволю тебе уйти. Но Спамтон не отступил. Он сделал шаг вперёд, маленький, но неотвратимый. И хотя телеведущий возвышался над ним, как башня, Тенна вдруг почувствовал не физическую, а ментальную угрозу. Давящую, удушающую. Ему дико, до судорог захотелось, чтобы этот голос умолк. Навсегда. — [ТЕННА], — произнёс Спамтон, и это имя прозвучало не как обращение, а как приговор. Его голос был тих, но каждое слово било с пугающей чёткостью. — Они уже в [ЗЕЛЁНОЙ КОМНАТЕ]. Твои же подчинённые, на которых ты постоянно [срывался]. Которых называл [бесполезным мусором], пропустили их. —Он сделал паузу, давая этим словам въесться в сознание. — Твои [контракты]. Твоя [СИЛА]. Они не помогут. Как не помогли [со мной]. [РЫЦАРЬ] обманул тебя. Ровно так же, как когда-то [ОБМАНУЛ] меня. Спамтон развёл руками — жест бессилия, отчаяния и последнего предупреждения. — [ПОЖАЛУЙСТА]… Очнись… Визг— резкий, пронзительный, полный чистой, животной ярости и ужаса — разорвал тишину. Тенна вскрикнул, заглушая его. Он схватился за свои антенны, будто пытаясь вырвать их, обнажив все ряды острых пиксельных клыков на своем экране. —НЕТ! НЕТ! СМОЛКНИ! — он зарычал, его голос исказился цифровыми помехами, превратившись в рокот взбешённого зверя. — Это БРЕД! Бред воспалённого разума! Ты… Никто… Никто не помешает мне! Никто не остановит шоу! Он оскалился ещё шире, его экран залился агрессивным, тёмным свечением, освещая гримёрку инфернальным светом. Но в самом центре этого светового шторма, в глубине его «взгляда», плескалась настоящая, неконтролируемая паника. Паника существа, которое только что увидело трещину в фундаменте своей реальности. — Сиди здесь. Не мешай.— голос Тенны прозвучал неестественно ровно, словно его пропустили через фильтр, срезавший все эмоции. — И у нас всё будет хорошо. Как… как раньше. Он не дал Спамтону вставить ни слова. Резко развернувшись, телевизор выплеснулся из кабинета, и тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед длинным носом его бывшего партнёра. Спамтон метнулся вперёд, хрипло закричал пытаясь ухватиться за ускользающую тень, но лишь почувствовал резкий удар — массивный хвост-провод отшвырнул его в сторону, как надоедливую муху. Снаружи прозвучал щелчок замка. Тенна запер дверь на ключ, пальцы его дрожали. На миг он замер, сомнение холодной иглой кольнуло его процессор. Но тут же, подавив его паническим импульсом, он рванул вперёд.