Отвратительное маленькое создание!

– Ты не узнаешь меня? Голос, хриплый и надтреснутый, вырвался из деревянных уст. Кукольные конечности Спамтона, скреплённые гвоздиками, предательски дрожали, выстукивая немую дробь отчаяния. В ответ — лишь ледяная пустота. В пиксельной маске, взирающей на него с высоты в несколько метров, не дрогнуло ни одной черты. Там не было ничего, кроме холодной ненависти, откровенного презрения и… страха. Этот страх пронзил его, как лезвие. Спамтон уже корил себя за этот дурацкий, сентиментальный порыв. За те крошечные осколки рассудка, что вселили в него эту идиотскую, обжигающую надежду. – Крыса?! Что ты за мерзость такая?! – раздался оглушительный, металлический рёв, шипящий, словно от перегруженной антенны. Гигантский телевизор накренился вперёд. – Не смей приближаться к ней! Бывший бизнесмен, будто марионетка на ослабевших нитях, сделал шаг вперёд, беспомощно разведя деревянные ладони. Вера в лучшее, та самая, что толкнула его сюда, вытекала из него с каждой секундой, как песок сквозь треснувшие пальцы. – Тенна…Нет…Катод. Это я. Спамтон. Воздух застыл. Телеведущий, занёсший массивную ногу для сокрушительного пинка, резко замер. Острые, светящиеся клыки, оскаленные в гримасе ярости, медленно скрылись. Пиксели на экране забегали, смещаясь от гнева к напряжённому непониманию, а затем — к чистому, немому изумлению. – Ты… Спамтон?– голос Тенны потерял мощность, став приглушённым, почти шёпотом динамика. Руки, бывшие когтистыми лапами, опустились, но мышцы под панелями корпуса остались туго натянуты, как струны. – Да. Я [безмерно счастлив], что ты сохранил [это сердце]! – выпалил Спамтон, и его механическая улыбка на мгновение стала шире и неестественней. Мистер Ант Тенна поморщился, будто от внезапной физической боли. Невыносимой боли, что копилась годами. Он молчал. Долго. Внутри его корпуса жужжали вентиляторы, пытаясь охладить бушующий вихрь вопросов и давно похороненных чувств. – Что… что с тобой случилось? – первый вопрос прозвучал тихо, обманчиво мягко, как помехи перед бурей. – Как ты здесь оказался? Кто… Кто пропустил себя сюда?! —голос взорвался истеричным, пронзительным визгом, в котором звенела неподдельная, до сих пор не забытая обида. Спамтон опустил взгляд. Смотреть в эти невидимые, но ощутимые глаза, полные беспощадного осуждения, было невыносимо. И чего он, в сущности, ждал? Аплодисментов? – Я пришёл сюда со [СВЕТЛЫМИ], – В ответ Тенна демонстративно и хрипло хмыкнул. Наклонился, подобрал с пола свою потрёпанную «Пипис» и прижал к груди, лаская шёлком белых перчаток, как единственное живое существо, которое его не предало. – Даже так, – голос Тенны стал ледяным и официальным, голосом ведущего, объявляющего решение суда. – Тебя не приглашали на это шоу. Поэтому я сейчас же распоряжусь, чтобы тебя увели. – Тенна… – протрещал Спамтон. Телевизор поджал губы, услышав своё имя, произнесённое тем самым тоном. Ему не верилось. Не могло быть, чтобы эта жалкая, скрипучая пародия на жизнь была им — тем почтальоном, наглым и самоуверенным, сиявшим красотой с обложки журнала. Таким идеальным,теплым… и таким бесконечно лживым. Теперь он был просто страшной, сломанной игрушкой. Как адисон мог превратиться в это? Впрочем, ответ его больше не интересовал. Совсем. Но кулаки предательски сжались, металл корпуса тихо застонал под давлением. В горле, где-то в глубине динамиков, застыл ком статики, горячий и колючий. Ему отчаянно хотелось знать. Вырвать ответ когтями из этого деревянного каркаса. Почему его бросили? Почему после всего — после ночных разговоров, общих безумных планов, после той хрупкой близости, которую он никому больше не позволял — от него просто убежали, не сказав ни слова? Он отрицал произошедшее. Целый месяц. Тот первый, самый долгий месяц, он верил и ждал. Ждал, что любовь вернётся, всё объяснит, и снова будет как раньше. Отправит весточку. Напишет письмо. Он перебирал в памяти каждый день, каждый час: возможно, он сделал что-то не так? Был слишком грубым? Слишком навязчивым и контролирующим? Может, давал мало свободы? Или, наоборот, вёл себя слишком опекающе? Он искал вину в себе, потому что альтернатива была невыносима. Неправильно. Им просто воспользовались. О него вытерли ноги, как о грязный коврик у парадной двери. От этой мысли, острой и живой, снова проступили острые, светящиеся когти, готовые разорвать всё в клочья. Он судорожно вдохнул, заставил их исчезнуть. Успокоился лишь тогда, когда услышал тихий хруст и почувствовал, как по проводам в его сжатом плече потекла тонкая, едкая струйка энергетической «крови». И в эту рану, свежую и жгучую, прозвучал тот самый голос, намеренно бездушный и механический: – «Вот бы хоть кто-нибудь… Хотя бы этот почтальон вернулся. Я был бы рад даже ему. Мне невыносимо одиноко». Спамтон проиграл запись. И совершил роковую ошибку. Хвост Тенны вздыбился, как шерсть у раненого зверя, приняв резкий, уродливый силуэт лезвия. Всё его тело напряглось, наполнившись низким, опасным гудением. Кукла поняла мгновенно: его бывший не просто зол. Он в ярости. В той самой, слепой и всепоглощающей, которую так тщательно хоронил годами. Телеведущий, уже собиравшийся вызвать охрану холодным, отстранённым приказом, резко, с визгом поворачивающихся механизмов, развернулся. В следующее мгновение деревянный мир Спамтона перевернулся с ног на голову. Огромная рука вцепилась в ворот его потрёпанной куртки, резко дернула вверх и встряхнула так, что все его суставы жалобно заскрипели. Он оказался в опасной близости от ослепительно-белого экрана, где за стеклом бушевала пиксельная буря, а ряды белоснежных клыков были теперь так близко, что он чувствовал исходящее от них статическое тепло. Казалось, еще мгновение — и взбешённый телевизор не просто укусит, а проглотит его целиком, с деревянными потрохами и жалкими лоскутьями надежды. — Я сказал это… на эмоциях,— прошипел Тенна, и его голос был низким, прерывистым рыком, исходящим из самых глубин корпуса. Его хвост-антенна яростно вилял из стороны в сторону, выписывая в воздухе агрессивные геометрические узоры. — Я не хочу тебя видеть. И мне абсолютно, до дрожи в проводах, ПЛЕВАТЬ, что с тобой произошло. Поэтому БОЛЬШЕ. НИКОГДА. Не смей появляться в моей жизни! По старой, давно забытой привычке, где-то в глубине механического сознания Спамтона дернулся знакомый рычаг. Старая программа потребовала выдать в ответ что-нибудь игривое, едкое, с примесью нахального флирта и язвительной издёвки — бросить в лицо отточенную фразу, как когда-то. Но он не смог. Шестерёнки в груди провернулись вхолостую. Заготовленные слова рассыпались в прах, прежде чем достигли деревянных губ. Вместо них в горле застряла лишь тягучая, горькая тишина. В уголках монитора мелькнули капли слез. Тенна отшвырнул от себя бывшего как ненужный, бесполезный хлам. Поправил вязь галстука. Вдохнул и выдохнул, пытаясь прийти в себя. — Мне жа-а-а-Аль, Тенна… — выдохнул Спамтон, и голос его обрывался, как порванная струна. Он медленно, с трудом поднялся с пола, будто каждое движение причиняло незримую боль. Но его слова повисли в пустоте — их уже никто не слушал. Из распахнутой двери кладовки буквально вырвался телевизор, его экран мерцал лихорадочным светом. А позади разбитого в пух и прах Спамтона, будто из самого воздуха, материализовались герои. Они покинули свое укрытие, тихо, почти призрачно, встав полукругом — безмолвные свидетели его краха. — Э-э-эм… с вами всё в порядке? — робко прозвучал голос Ральзея. Он нервно поправил очки, пытаясь поймать взгляд куклы, который упорно блуждал где-то в пустоте. Но его вопрос потонул в волне других. — Ты, придурок! — вспыхнула Сьюзи, её голос звенел, как натянутый провод. — Почему ты сразу не сказал, что знаком с Тенной?! Вопросы, обвинения, недоумение — всё это обрушилось на Спамтона со всех сторон, словно град. Но он лишь подавленно молчал, сжимаясь в комок. Казалось, он всеми силами пытался провалиться сквозь пол, свернуться обратно в безобидные очки, спрятаться от этих взглядов. — Сьюзи, подожди, — тихо, но твёрдо вмешался добрый козлик, его мягкое лицо выражало глубокую неловкость. — Сейчас важно… как себя чувствует Спамтон. Тенна обошёлся с ним… на удивление жестоко. — Ему явно было не по себе от того, что он стал невольным свидетелем такого интимного, болезненного срыва. Он осторожно приблизился, внимательно осмотрев куклу с головы до ног, но не нашёл ни сколов, ни трещин — только невидимые, глубокие раны. — Нет, это важно! — Сьюзи не отступала. Её глаза горели решимостью. — Тенна что-то не договаривает. И эта кукла, возможно, знает — что именно! — Она шагнула вперёд, на мгновение отодвинув в сторону озадаченного Ральзея, и пристально взглянула на Спамтона. — Рассказывай. Всё, что ты знаешь о Тенне. Спамтон, с трудом пошевелившись, издал долгий, скрипучий, трещащий вздох, полный статики и усталости. — [Великие искатели приключений]… [Герои светлого пути]… — его голос звучал пресно и пусто, как зачитанный рекламный слоган. — Я не знаю [ничего]. Абсолютно [ноль полезной информации], которая могла бы вам помочь. Поверьте [честному дилеру]. Но в его потухшем взгляде читалось что-то иное — тень старой боли, которую он так и не смог перепродать. Вспышка — ослепительная, короткая, как вздох боли. И там, где только что сидел сжавшийся в комок Спамтон, остались лишь очки. Просто очки с разноцветными, теперь уже потухшими линзами, безвольно лежащие на полу. Он сбежал. Спрятался в самую глубь своего существа, отгородившись от мира последним доступным ему барьером — немым предметом. Он больше не хотел говорить. Не мог. Но Сьюзи не собиралась сдаваться. — Эй! Эй, ты! — её голос сорвался на крик, в котором смешались ярость и отчаяние. Она схватила очки, и её пальцы сжали дужки так крепко, что хрустнул тонкий пластик. Она принялась трясти их, будто пытаясь вытрясти из этой безмолвной вещицы спрятавшуюся внутри душу. — Слушай, — она прикрикивала на молчаливый предмет, её слова сыпались, как пули. — Не знаю, что у вас там произошло, какая старая сказка между вами! Но сейчас нам пригодится любая информация! Любая мелочь! Понимаешь?! Очки лишь глухо поблёскивали в её сжатой ладони, немые и безучастные. Но в этой немоте, казалось, кричало всё — и боль, и упрямство, и глубокое, всепоглощающее нежелание снова всё это переживать. Быстрым, решительным движением Ральзей выхватил очки из её сжатых пальцев, спасая хрупкую оправу от ярости подруги. Без лишних слов он передал их Крису. Тот лишь молча кивнул, приняв это хрупкое наследие сражения, и бережно — куда более бережно, чем можно было ожидать — убрал их обратно в глубь своего кармана, в тёмное и тихое убежище. — Сьюзи, хватит, — голос Ральзея звучал устало, но твердо. Он поставил себя между ней и Крисом, как живой щит. — По их диалогу… по тому, как они говорили, ясно, что мосты сожжены давным-давно. Они не общались вечность. Теперь у них нет ничего общего, кроме старой, зарубцевавшейся раны, которую ты сейчас пытаешься разодрать. — Да откуда нам знать?! — парировала Сьюзи, её глаза сверкали обидой и нежеланием сдаваться. Она обернулась к молчаливому козлику, ища последнюю опору. — Крис! Хоть ты-то ему скажи! Объясни! Но их перепалку, готовую вот-вот вспыхнуть с новой силой, грубо и безвозвратно прервали тяжёлые, мерные шаги. Из-за угла вышли двое — не просто охранники, а настоящие горы из плоти, проводов и угрозы. Запперы-вышибалы. Их экраны светили холодным, безэмоциональным синим. Один из «пультов», чуть массивнее, шагнул вперёд. Его голос гудел, как перегруженный трансформатор. — Здесь должен быть нарушитель. Видели? Низкий. Белый. Вперёд, не колеблясь, вышел Ральзей. Он поднял голову, встретившись с безликим взглядом охранника, и мягко, но уверенно покачал головой. — Кажется, он уже убежал, — его голос звучал удивительно правдоподобно. — В сторону главного выхода. Только что. Мгновение — и тяжёлый кивок в ответ. Охранникам не нужны были подробности. Им нужна была цель. Без единого слова «спасибо» или «понятно», они развернулись и устремились прочь, их тяжёлая поступь постепенно затихла в лабиринтах коридоров, оставив после себя напряжённую, звенящую тишину. Звёздам пришло время возвращаться на сцену.