Невада: Дух под Куполом

Утро на площади выдалось странным. Невада чувствовал себя... переполненным. Не яростью, не тревогой, а чем-то светлым и буйным, будто весна била ключом у него в груди. Даже Уильямс, подходя с докладом, крякнул и указал на лесопилку: «Смотри-ка, спиленные брёвна за ночь почки дали. Как будто сама жизнь из земли полезла». Алиса, болезнь которой не оставила и следа, теперь висела у него на руках, упрямо отказавшись идти в детскую группу. Он знал, что это опасно — показывать слабость перед толпой. Но сегодня... сегодня он надеялся. Хотя бы на каплю благоразумия народа. — Итак, — его голос, вальяжный и спокойной, прокатился над притихшей площадью. Алиса устроилась у него на сгибе руки, как живой, тёплый медальон. — Начнём с того, что налог больше не нужен. Я нашёл кто... а, впрочем, неважно. Важно то, что Лука освободил вас от этой участи. В какой-то степени... вы свободны. Он произнёс это с привычной хитрой ухмылкой, но в глазах не было привычного холодка. Была усталость. И надежда. Надежда разбилась о первый же крик. — И что же, ты нас теперь к зверью хочешь кинуть?! По чём мы виноваты, что он выебал тебя хорошо, а?! — крикнул кто-то из толпы, и ропот поддержки пополз, как огонь по сухой траве. Невада почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна ярости. Его зрачки сузились. — А ну, успокоились! — прорычал он, и в его голосе вновь зазвучала сталь правителя. Алиса на его руке вздрогнула. — Купол опускать я не собирался, идиоты. Будьте проще. Правила все те же, но без налога. Вы должны радоваться! Где радость в ваших глазах, а? Он попытался вернуть себе ту же игривую, опасную интонацию, но она дала трещину. Потому что маленькие пальцы вцепились ему в хвост и начали методично его гладить. — Кися злится? — спросила Алиса своим звонким, пронзительным голоском. Затем её рука переместилась к его уху и, по давней привычке, начала чесать кончик. Это был её безошибочный детектор: если киса злится — он отстранится. Если нет... Если нет, то случится катастрофа. Невада замер. Он выждал секунду, надеясь, что она остановится. Две. Она не останавливалась. Она чесала, а в его груди, предательски, в ответ на это простое, доверчивое касание, зародилась вибрация. Не сейчас. Тысячи людей смотрят. Не сейчас. Но тело не слушалось. Глухой, бархатный рокот вырвался из его груди и пополз по площади, перекрывая последние шёпоты. Мурчание. Громкое, чистое, неконтролируемое. Невада стоял, опустив голову, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки и уши. Он был пунцово-красным, огромным, крылатым... и мурлыкающим на глазах у всей своей паствы. Его авторитет, выстроенный на страхе и расчёте, рассыпался в прах под лапкой ребёнка. И тут случилось спасение. Не из толпы, а из его маленького круга. Марк, смущённый и понимающий больше, чем можно было ожидать от подростка, пробился вперёд. — Алиска, пошли, — тихо сказал он, беря сестру за руку. — Киса... вожак занят. Он бросил Неваде взгляд, полный извинений и странной солидарности, и увёл сестру, которая наконец отпустила ухо. Мурчание стихло, оставив после себя оглушительную, неловкую тишину. Невада стоял один, сгорбленный, чувствуя себя обнажённым и глупым. По крайней мере, он так думал. Пока из-за его спины не выступил Лука. Не глядя на толпу, не думая о последствиях, Лука просто подошёл и прижал Неваду к своей груди, закрыв его своим телом от тысяч глаз. И Невада... Невада позволил. Он вжался в это убежище, уткнулся носом в его плечо, стараясь сделать себя меньше, спрятаться. В этот момент он не был вожаком. Он был тем мальчиком из клетки, который устал от масок. И произошло чудо. Толпа не завыла от возмущения. Она... замерла. Зерно сомнения, которое посеяла болтливая Аглая, наконец проросло. Люди увидели не тирана, а существо. Домашнего кота, которым командует ребёнок. Мальчика, который прячется в объятиях своего человека. Они увидели, как на него смотрят его «круг» — Лука (с безоговорочной защитой), Люмбус (с усмешкой, в которой не было злобы), Мариус (с тяжёлым, но принятым пониманием), дети (с чистой любовью). Уильямс переглянулся с Мирандой и бабкой Аглаей, которая качала головой, будто говоря: «А я вам говорила!». Они, жившие бок о бок с ним два года, наконец позволили себе увидеть правду: тиран — это не пушистый кот с когтями. Тиран — это тот, кто запер его в лаборатории и выпустил вирус. А кот... кот просто пас своё стадо. Как умел. Как его научила боль. И налога больше не было. Не было этого ежемесячного клейма страха и ненависти, которое держало всех в узде. Невада чувствовал это всеми фибрами. Воздух на площади изменился. Напряжение страха медленно, неловко, начало сменяться другим чувством — недоумением, любопытством, а у кого-то, возможно, даже... облегчением. Когда Лука наконец отпустил его, Невада выпрямился. Краска сошла с его лица, оставив обычную бледность. Но маска не вернулась. Его взгляд, скользнув по толпе, был не ледяным, а... усталым. Честным. — Всё, — просто сказал он. — Разойдитесь. Работайте. Живите. И люди, медленно, в замешательстве, стали расходиться. Не было бунта. Не было криков. Был лишь гул тихих, срочных переговоров. Невада стоял на опустевшей площади, чувствуя, как странная, непривычная пустота наполняется чем-то новым. Страх, державший его доселе в роли «тирана», ушёл. И оказалось, что под ним... ничего страшного не было. Было только понимание. Всё кончено. Кончилась старая игра. Начиналась новая. И он, наконец, мог играть в неё, не притворяясь монстром.