Невада: Дух под Куполом

— Я думал, мы сразу перейдём к делу, — пробормотал Лука, лёжа рядом. Его тело было напряжённой струной рядом с расслабленным теплом Невады. Тот лишь мурлыкнул в ответ, уткнувшись лицом в его бедро. Они лежали в странной, спокойной позе: Лука полусидел, прислонившись к стене, а Невада устроился у его ног, подобрав под себя свои конечности, как большая кошка. — Потому что течка ещё не подошла, — наконец ответил Невада, его голос был бархатным от начинающегося мурчания. — Зачем торопиться, малыш? Лучше погладь меня. Спой мне. Убаюкай, чтоб я смог уснуть тут, с тобой. Он потянулся, и его длинные, изящные пальцы коснулись щеки Луки, повернув его лицо. В свете единственной масляной лампы глаза Невады были не просто сиреневыми. Они были целой туманностью — фиолетовые спирали, пронизанные золотыми искрами, бездонные и гипнотические. Лука поймал себя на мысли, что тонет в них. И что мост позади сожжён. Бесповоротно. — Расскажи мне о себе, — тихо попросил Невада, его пальцы перебирали пряди волос у виска Луки. — Я мало спрашивал. Но теперь хочу знать. Кто ты? И Лука заговорил. В тишину, нарушаемую только ровным, грудным мурчанием, он лил истории своего прошлого. Детдом, где он был бракованным щенком. Улицы, где выживал песней. Бары, ставшие храмом. Голод, холод, одиночество. Он говорил о потере, о страхе, о крохотных победах. Его история была полна печали, и Невада слушал, не перебивая, лишь его мурчание то усиливалось, то затихало, отзываясь на боль в голосе Луки. А потом Лука сказал о миссии. О рациях, зарытых под забором. О приказе убить. Невада тихо рассмеялся, прижавшись лбом к его колену. — Я знал, что вы замешаны. Но клеймо решило иначе. Вы занимали не самую лучшую роль под крылом учёных? — Мы были скотом, — честно ответил Лука. — Из нас троих ситуацию всерьёз никто не воспринял. Мы просто… захотели жить. А те двое следили. Им нужен был контроль. Теперь я понимаю почему. Невада снова рассмеялся, но в этом смехе не было злобы. Было странное понимание. Потом Лука запел. Сначала тихо, потом громче. Он пел о любви, которой у него не было. О доме, которого он не знал. О семье, о которой оба могли только мечтать. Его голос, тёплый и бархатный, заполнил хижину, обвиваясь вокруг тихого мурчания, словно второй голос в дуэте. Невада слушал, его взгляд не отрывался от Луки. В жидком золоте его глаз плескалось что-то новое — признание, благодарность, глубокая, уязвимая нежность. Он был прекрасен в этой мгновенной слабости, этот полубог, жаждущий простой человеческой ласки. Так они и уснули — Невада, приковав Луку к себе огромным крылом, словно белым одеялом, а его пушистый хвост покоился на бедре Луки, его кончик лежал на коленке, как живой, тёплый брелок. Это была волшебная ночь. Волшебство закончилось с рассветом, уступив место чему-то древнему и неумолимому. Лука проснулся от жара и запаха. Воздух был густым, сладким и пряным, с горьковатой нотой, от которой слегка кружилась голова. Он открыл глаза. Невада лежал рядом, но это был уже не спящий котёнок. Его тело было тугой дугой, каждая мышца напряжена до дрожи. С него буквально сочилось — тонкая рубашка прилипла к коже, пропитанная потом и прозрачной, тягучей смазкой, блестящей в тусклом свете. Он дышал тяжело, прерывисто, будто каждое дыхание давалось с боем. — Невада? — хрипло позвал Лука. Тот повернул голову. Его глаза были мутными, зрачки расширены, но в их глубине бушевал дикий, чуждый разуму огонь. Сиреневая туманность в них потемнела, стала похожа на грозовую тучу. — Уходи… — прошипел он, и это был голос полного отчаяния. — Пока не… не поздно… Но его тело кричало обратное. Член, вчера казавшийся хрупким, теперь был монолитом плоти, твёрдым, налитым кровью, отчаянно пульсирующим под мокрой тканью штанов. На его кончике уже висела капля смазки. Хвост бился о простыню в беспомощном, судорожном ритме. Лука не ушёл. Волна странной, жгучей жалости и ответственности накрыла его с головой. Он приподнялся на локте. — Я остаюсь, — сказал он твёрдо и, не дав страху взять верх, протянул руку. Он коснулся не тела, а лица. Провёл пальцами по пылающей щеке, смахнул мокрые, белые пряди. Кожа была обжигающей. Прикосновение стало электрическим разрядом. Невада вздрогнул всем телом, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на рык, стон. Его рука — та самая, что нежно гладила волосы Луки, — впилась ему в запястье с силой, от которой хрустнули кости. Но это не была попытка оттолкнуть. Это была мольба. Якорь в бушующем море инстинкта. — Помоги… — выдохнул Невада, и в этом слове сдалась вся его гордыня. Лука кивнул. Он больше не думал. Действовал на ощупь, ведомый густым, дурманящим запахом и звуком этого разбитого дыхания. Он наклонился и губами коснулся его шеи, там, где бешено стучала жила. Кожа была солёной и сладкой одновременно. Невада взвыл — низко, по-звериному, — и его бёдра дёрнулись вперёд. Хвост обвил бедро Луки, притягивая, требуя. Лука скользнул рукой вниз, к пряжке. Пальцы дрожали, но не сомневались. Он освободил его. Член Невады выпрямился, как клинок. Он был великолепен в своей сырой, животной необходимости — весь в напряжённых венах, твёрдый и горячий, весь мокрый от собственной смазки. Лука обхватил его ладонью. Первый, осторожный взмах снизу вверх. Невада выгнулся, впившись когтями в матрас. Рёв, вырвавшийся из его глотки, уже не содержал боли — только дикое, первобытное облегчение. — Ещё! — это был уже не просьба, а требование его плоти. Лука подчинился. Его движения стали быстрее, увереннее. Он нащупывал ритм, который сводил с ума этого полубога. Следил, как лицо Невады искажается гримасой не боли, а нарастающего, неконтролируемого наслаждения. Как его крылья бьются в такт, сметая всё вокруг. Как его хвост сжимается на его ноге всё туже, почти больно. Запах феромонов стал невыносимо густым, пьянящим. Лука чувствовал, как собственное тело отвечает на этот немой зов — кровь приливает, сердце колотится, в паху становится тесно и горячо. — Лука… я не… не могу… — хрипел Невада, его глаза закатывались, веки дёргались. По его животу, груди, бежали судороги. — Не сдерживайся, — приказал Лука, наклоняясь к его уху. Голос его был хриплым от возбуждения. — Я с тобой. Всё отдай мне. Это стало концом. Тело Невады затряслось в сильнейшей конвульсии. Он вскрикнул — резко, пронзительно, — и из него хлынула горячая, густая волна. Семя брызнуло ему на живот, залило грудь, пах, бёдра. Конвульсии выжимали из него последние капли, а хвост дёргался в бессильных спазмах. Потом он рухнул. Дыхание вырывалось прерывисто, тело было покрыто липкой смесью пота, смазки и семени. Но на его лице… не было больше агонии. Было пустое, блаженное, почти детское изнеможение. Крылья мягко опали. Хвост разжался и упал, как плеть. Он с трудом повернул голову. Его взгляд, уже очищающийся от тумана, нашёл Луку. — Спаси…бо… тебе… — он выдохнул и тут же провалился в глубокий, тяжёлый сон. Лука сидел рядом, его рука была липкой, в груди бушевал ураган чувств. Он смотрел на спящего Неваду — сломленного, прекрасного, его. Страх испарился, растворился в этом море интимности и доверия. Он осторожно прилёг рядом, не решаясь обнять, просто дыша с ним в унисон. За окном занимался новый день. А в этой хижине только что закончилась одна война и началось нечто новое. Нечто хрупкое, жгучее и настоящее. Лука знал — это была лишь первая волна. Впереди — целая неделя, где нежность будет бороться с инстинктом. Но первый, самый страшный барьер был взят. Он остался. И это был самый важный выбор в его жизни.