Неузнанная

P/S: Новый год — это когда можно начать сначала. Желаю, чтобы в новом году всё было по-честному: и в делах, и в людях. С праздником, вас мои дорогие читатели) ❤️ На следующий день Ева старательно избегала Витю. Хотя всю ночь она уговаривала себя, что ничего страшного не произошло. «Ну было. Ну сорвались. Помутнение — и всё.» Она повторяла это снова и снова, как мантру, лежа в темноте и глядя в потолок. «Это ничего не значит. Не может значить.» Утром она пришла в офис собранной, почти холодной. Макияж — безупречный, шаг — уверенный. Только внутри всё было натянуто, как струна. И всё равно он это заметил. Витя заметил её сразу. Даже раньше, чем она его. Он ещё допивал утренний кофе у окна, когда увидел, как Ева зашла в офис — собранная, ровная, будто ничего и не было. Каблуки отбивали чёткий ритм, спина прямая, лицо спокойное. Слишком спокойное. «Врёшь, — подумал он лениво. Так не ходят, когда всё “ничего не значит”. Стоило их взглядам пересечься, как Ева тут же отвернулась и ускорила шаг, скрывшись в своём кабинете. Через полчаса — та же история. Она вышла вроде бы за документами, но, заметив его в коридоре, резко свернула к Люде, завела какой-то пустой разговор, будто ей срочно понадобилось обсудить погоду или отчёты. Потом — к Валере. Потом — обратно. Лишь бы не остаться с ним один на один. Витю это не злило. Наоборот — забавляло. Он лениво наблюдал за этим спектаклем, прислонившись к косяку, и с каждой минутой всё отчётливее понимал: ей не всё равно. «Если бы было — она бы так не бегала, — подумал он. Смотрела бы в глаза. Держалась ровно.» Когда Ева в очередной раз прошла мимо, опустив взгляд, он поймал её краем глаза и тихо усмехнулся. Она почувствовала это — даже не слыша. Спина напряглась, плечи чуть дёрнулись, шаг стал быстрее. — Бегаешь, — пробормотал он себе под нос. — Значит, задело. А Ева закрылась в кабинете, прислонилась спиной к двери и медленно выдохнула. Сердце билось слишком быстро. Она злилась на себя — за слабость, за эту дрожь, за то, что один его взгляд выбивал почву из-под ног. — Ничего не будет, — снова сказала она себе. —Это была ошибка. И я её больше не повторю. Но где-то глубоко внутри она уже знала: если Витя решит не отступать — убегать придётся ещё долго. Витя выждал. Он всегда умел ждать — в делах, в разборках, в жизни. И сейчас тоже. Момент нашёлся сам: узкий коридор за архивной комнатой, где обычно никого не было. Полутень, запах пыли и табака, гул голосов где-то далеко. Ева шла быстро, погружённая в мысли, и не сразу поняла, что путь ей перерезали. Рука легла на талию внезапно — уверенно, без колебаний. Витя притянул её к себе, прижал спиной к стене, так близко, что она почувствовала тепло его тела. Не больно. Не грубо. Но так, что спорить с этим движением не хотелось и не получалось. — Ты ведь не глупая… — его голос был почти спокойным, дыхание коснулось её шеи. — Надеюсь, таблеточку маленькую приняла. Она напряглась мгновенно. Не дернулась — просто застыла, как будто внутри всё сжалось в узел. Витя усмехнулся, почувствовав это. — Нам сейчас лишние неожиданности ни к чему, — добавил он тише. — Ты и сама это понимаешь. Она аккуратно, но резко высвободилась. Развернулась к нему лицом. На губах — лёгкая усмешка, в глазах — холодная ясность. — Можешь не волноваться, — сказала она спокойно. — Я, в отличие от некоторых, думаю о последствиях. Он задержал на ней взгляд, медленно облизал губы — жест был слишком откровенным, чтобы быть случайным. Сделал шаг ближе, снова сократив расстояние до опасного минимума. Его рука опять скользнула к её талии — уже не так грубо, скорее проверяя границы. — Тогда, может, зайдёшь сегодня ко мне? — тихо спросил он, глядя прямо в глаза и едва заметное движение бровей, насмешливое, самоуверенное:  — Просто «поговорим». Ева коротко рассмеялась — легко, почти насмешливо. — Ты слишком уверен в себе. — Я просто знаю, чего хочу, — ответил он, усмехаясь. — Можем ко мне… Или к тебе. Она оттолкнула его ладонь без злости, но ясно давая понять границу. — В твоих фантазиях, Пчёлкин. То, что было, случайность. И она не повторится. Ева развернулась и пошла прочь, не ускоряя шаг, не оглядываясь. Каблуки отстукивали уверенный ритм — будто она выигрывала эту партию. — А вот тело твоё со мной не спорит! — бросил он ей вслед. Смех прозвучал глухо, самодовольно. Ева не обернулась. Но плечи её напряглись. И хотя она ушла первой, Витя остался стоять на месте, понимая: эта игра ещё не закончена — и ставки в ней уже слишком высоки. Ева ехала по пустым улицам. Фары автомобиля резали темноту, освещая мокрый асфальт, и отражения фонарей мелькали в каплях дождя на лобовом стекле. Она сжимала руль так, что пальцы побелели, и сама удивлялась себе — что это за дрожь? Сердце стучало быстрее обычного, мысли метались, словно в турбулентности. Вот же я… опять… — думала она, едва сдерживая себя. — В который раз дала слабину. В кабинете. Да, это был секс, игра… а теперь… он смотрит на меня по-другому. Как будто… как будто имел на это право. И это… пугает. Почему рядом с ним я больше не сильная? Её ладони потели, дыхание стало неровным. Каждое движение Вити, каждое его касание всплывало в памяти, как будто он оставил на ней отпечаток — не просто страсти, но власти. И эта власть, этот взгляд, который она видела в его глазах сегодня, теперь преследовал её мысли. И ведь я сама хотела это, — проговорила про себя шепотом, — Сама позволила… а теперь что? Теперь я уязвима. Рядом с ним я больше не могу быть той, кто всё держит под контролем. Сердце стучало всё сильнее, дыхание учащалось, и в голове снова мелькали воспоминания о кабинете, о том, как он взял инициативу в свои руки, как будто это было естественно, как будто она — это что-то, что он имел право завоевывать. И в этом воспоминании была одновременно и тревога, и странная сладость. Она почувствовала, как пальцы непроизвольно сжали руль сильнее. Чёрт, Ева, — прошептала она сама себе, — ты что, дура? Почему так боишься и одновременно хочешь снова ощутить его в себе? И хотя дорога домой была короткой, она понимала — путь, который она выбирает теперь, будет гораздо длиннее и сложнее. Потому что рядом с Витей больше невозможно быть просто сильной и самостоятельной. Рядом с ним она теряла себя, и это её пугало сильнее всего. Вечер уже давно сел, когда Ева вышла из машины у своего подъезда. Двор был полутёмный: один фонарь мигал, второй вообще не горел, и жёлтый свет расплывался по мокрому асфальту неровными пятнами. Окна в доме — редкие, кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор. Обычная жизнь. Чужая. Она захлопнула дверцу, закинула сумку на плечо и сделала несколько шагов к подъезду. И тут почувствовала это. Не звук. Не движение. Взгляд. Ева остановилась, будто поправляя ремешок сумки. Сердце слегка ускорилось. Она не обернулась сразу — слишком много лет научили: если оборачиваешься резко, значит, боишься. — Вечер добрый, — раздалось сбоку. Голос был ленивый. Слишком уверенный. — Чего надо? — спросила она спокойно, продолжая смотреть на дверь подъезда. Из тени вышли двое. Стояли так, будто ждали именно её. Не местные — это чувствовалось сразу. Чужие куртки, чужие лица, чужая манера держаться. — Мы поговорить хотели, — сказал один, ухмыляясь. — По-тихому. Ева медленно повернулась. Сняла очки, посмотрела прямо. — Поздно для разговоров, — сказала она ровно. — И не по адресу. — А адрес мы знаем, — ответил второй. — Ты ж у Белого работаешь? Юрист, да? Вот теперь всё стало на места. — Допустим, — сказала она. — Дальше? — Есть один договорчик… — первый сделал шаг ближе. — Нам бы, чтоб он исчез. Она усмехнулась. Холодно. — Вы ошиблись у меня все по-честному. Он протянул руку — не к ней, к дверце подъезда, будто проверяя, пустят ли. — Эй, — сказал он. — Не надо умничать. Один из мужиков медленно, почти лениво, вытащил нож. Металл тускло блеснул в свете подъездной лампы. Он не делал резких движений — наоборот, будто смаковал момент, наслаждаясь тем, как пространство вокруг сжимается. — Ты нас выслушаешь, — сказал он негромко, но так, что слова не требовали повтора. Ева сглотнула. Сердце колотилось, но лицо осталось спокойным. Она знала этот тип людей: страх для них — приглашение. Поэтому она не отступила, не дернулась, только чуть сильнее сжала пальцы в кармане пальто. — Уберите нож, — сказала она ровно.  Второй усмехнулся, сделал шаг ближе. И в этот момент за её спиной раздался голос. Низкий. Холодный. Без эмоций. — Ну допустим, я её начальник, все разговоры ко мне. Ева не сразу обернулась. Она узнала голос раньше, чем повернула голову. И впервые за весь вечер внутри что-то отпустило. Витя стоял чуть в стороне. Плащ расстегнут. Лицо спокойное — слишком спокойное для ситуации. В руке пистолет. Он щёлкнул затвором почти небрежно, словно это был привычный жест, и направил оружие на того, что держал нож. — Руки убрал от девушки. Мужик криво усмехнулся, но рука с ножом опустилась. Медленно. Неохотно. — Ты кто такой вообще? — буркнул он. Витя сделал шаг вперёд. Всего один. Но этого шага хватило, чтобы воздух стал тяжелее. — Тот, кто сейчас решает, выйдешь ты отсюда сам… или нет. Он даже не повысил голос. Ева стояла, не двигаясь. Она смотрела на Витю и вдруг ясно поняла:он не играет. И он не блефует. — Ева, — сказал он, не глядя на неё. — Иди домой. Она вздрогнула. — Вить… Он резко повернул голову. Взгляд был жёсткий, почти злой — не на неё, а из-за неё. — Я сказал: иди домой. Сейчас. Этот тон она знала. В такие моменты он не оставлял выбора. Ева сглотнула, развернулась и пошла к подъезду. Шла медленно, словно сквозь воду. Каждый шаг давался с усилием. Она оглядывалась — Витя стоял на том же месте, пистолет всё ещё был направлен, плечи напряжены. Он говорил коротко, жёстко, прижимая словами, как стеной. Когда Ева поднялась на несколько ступенек, ночную тишину разорвал резкий хлопок. Она замерла. Мир будто остановился на долю секунды — а потом всё рухнуло. Ева сорвалась вниз, почти скатилась по ступенькам. Во дворе было тихо. Ненормально тихо. Двое лежали неподвижно. Ноги подкосились. Её затрясло — резко, неконтролируемо. Из горла вырвался короткий, сорванный вскрик. Витя уже говорил по телефону. Спокойно. Ровно. Буднично. — Да… здесь… Убрать. Быстро. Белый, я завтра скажу, кто их прислал, а ты пока пришли ребят. Он услышал её крик, обернулся. — Ева. — в голосе не было паники. Только раздражение и напряжение. — Я что тебе сказал? Подниматься в квартиру! Он отключил телефон и подошёл к ней. Близко. Слишком близко. Его лицо было собранным, жёстким, без тени сомнения. — Скажи спасибо, что я оказался рядом, — сказал он тихо. — Иначе вместо них сейчас лежала бы ты. Он взял её за локоть. Крепко, но не больно.   Как якорь. Ева шла за ним, не чувствуя ног. Всё внутри дрожало, будто она всё ещё стояла во дворе. Она не сопротивлялась. Просто шла, держась за его руку как за единственное, что удерживает её от падения. Когда дверь квартиры захлопнулась, Ева прислонилась к стене и только тогда позволила себе вдохнуть. Уже стоя в прихожей. Витя медленно повернулся к Еве, его взгляд был строгий, но одновременно спокойный, с оттенком усталости и контроля. Он не говорил лишнего, но его присутствие сразу создавало ощущение безопасности и власти одновременно. — Выпить чё нибудь? — спросил он ровно, почти командным тоном, но без раздражения. — У тебя есть что-нибудь? Ева кивнула и указала рукой в сторону кухни. Витя, будто по привычке, прошёл первым, уверенно, почти по-хозяйски. Достал из тумбы бутылку виски, налил себе прямо в стакан и отпил залпом, не пытаясь скрывать, что ему это нужно — чтобы смягчить то напряжение, которое еще бурлило внутри, не пытаясь скрывать, что ему это нужно — чтобы смягчить то напряжение, которое еще бурлило внутри. Его глаза были сосредоточены, но холодны. Внутри него бурлили эмоции: тревога, злость, желание защитить, и чувство, что сейчас каждое его движение имеет значение. Он наблюдал за Евой, как за хрупким, но сильным созданием, которое доверяет ему всё, даже если сама этого не осознаёт. Ева дрожащими руками взяла стакан. Руки дрожали, но она старалась не показывать. Сердце стучало так, что казалось, что даже стены слышат его ритм. Она подняла глаза на Витю и впервые за долгое время почувствовала, что рядом есть человек, который может быть её опорой, хоть и страшно доверять. — Это твоя жизнь, Ева, — сказал Витя ровно, но с жёсткостью, которая отрезвляла. — Ты сама знаешь, какие бывают последствия. Её взгляд на мгновение потемнел. Она понимала, что он прав. Те, кто угрожал ей сегодня, завтра могли вернуться, а она — снова одна. Но рядом был Витя. И это дало ей странное чувство безопасности. Мир, в который она ступила, был жестоким: здесь либо ты, либо тебя. Она подняла глаза на Витю. — Как ты здесь оказался? — спросила она тихо, осторожно, словно боится услышать что-то, что изменит её мир. Он усмехнулся уголком губ, но в глазах блеск решимости: — Ты правда думаешь, что мне трудно узнать, где ты живёшь? Ева чуть улыбнулась, едва заметно, и прошла на кухню, чтобы заварить чай. Витя следом, тихо наблюдая за каждым её движением, как будто каждый жест имел значение. Она подошла к крану и включила воду — и тут из крана брызнула струя. — Чёрт, я забыла, что кран поломан! — вскрикнула она, и в её голосе прозвучал смех, но нервный. Витя мгновенно подскочил, рядом с ней. Его руки были уверенными и точными, перекрыли воду под раковиной, а потом он засмеялся, чуть качнув головой: — Ну ты даешь, соседка. Завтра пришлю мастера. Ева засмеялась, но смех дрожал. Они оба были мокрые, брызги воды с пола и раковины покрыли их. Рубашка Вити прилипла к груди, волосы были влажные — вид его тела был ярко очерчен. Ева сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Витя заметил это, но не отводил взгляд. Её блузка тоже прилипла к телу, и между ними проскользнуло одинаковое, почти молчаливое желание, как электрический заряд. Витя сделал шаг ближе. Его дыхание смешалось с её дыханием. — Прости, — тихо сказал он, — Я не могу себя сдерживать. И поцеловал её страстно. Ева ответила сразу, руки заплелись в его волосы, губы нашли друг друга, пульс учащался. Витя подхватил её на руки, почти не думая, куда ведет, и тихо спросил: — Где спальня? Ева кивнула в сторону, сердце колотилось, ноги подрагивали. Витя аккуратно, но уверенно положил её на кровать. Их глаза встретились, и в этом взгляде было всё — страсть, доверие, страх и нежность одновременно. И начал медленно расстегивать её блузку, не прерывая поцелуй. Она одновременно растегнула его рубашку, руки скользили по его спине, ощущая каждую мышцу. Витя расстегнул ремень, медленно спуская брюки, и одновременно приподнял юбку Евы и стянул с нее колготки вместе с трусиками. Он вошёл в неё медленно, без спешки, наслаждаясь каждой секундой, каждым движением, каждым её вздохом. Ева полностью доверилась ему. Ни страха, ни сомнений. Только доверие. Его движения были плавными, неторопливыми, словно он наслаждался моментом, каждым мгновением доверия и страсти между ними. Ева полностью отдавалась, доверяя ему и мир вокруг исчез. Всё, что существовало — это они двое, их тела, их дыхание, и тишина квартиры, наполненная только их шёпотом и сердцебиением. Витя думал про себя: «Каждый раз, когда я держу её, понимаю, что потерять её — это конец всего. И я не могу больше молчать.» А Ева, закрыв глаза, чувствовала ту же мысль: Он — единственный, кто может быть рядом. И я не хочу никого другого. И даже в этом молчании, в дыхании, в прикосновениях было больше сказано, чем словами. Ночь давно перевалила за два. В комнате было темно, только от уличного фонаря по стене ползла жёлтая полоска света. Тишина давила. Сон не приходил — ни к нему, ни к ней. Витя лежал на спине, Ева — рядом, уткнувшись лбом ему в плечо. Он медленно гладил её волосы, машинально, будто это единственное, что удерживало его в реальности. Пальцы путались в прядях, а внутри всё клокотало — вопрос, который давно сидел в горле, жёг, не давал покоя. Он несколько раз собирался заговорить — и каждый раз откладывал. Потому что боялся ответа. — Ева… — тихо позвал он и повернулся к ней, всматриваясь в лицо. — Скажи… что для тебя значит фраза: «Расслабься, тебе понравится»? Он не ожидал, что реакция будет такой мгновенной. Она вздрогнула. Будто её ударили током. Витя увидел, как в её взгляде что-то сломалось: тепло исчезло, зрачки расширились, в глазах появилась та самая пустота, от которой мороз по коже. Ева опустила взгляд. — Вить… — её голос стал тише шёпота. — Я не хочу об этом говорить. Он понял: попал. И отступить уже не мог. Витя осторожно, но настойчиво поднял её подбородок пальцами. — Для меня значит, — сказал он твёрдо. — Пожалуйста. Расскажи. Она отвернулась к окну. Долго молчала. Настолько долго, что он уже решил, что она не сможет. — В восемьдесят восьмом… — наконец заговорила она. — Меня изнасиловали. И эта фраза была первой, что я услышала. Слово ударило, как кирпич. Витя напрягся всем телом. — Кто? — спросил он сразу. В голосе не осталось ничего мягкого. Ему было всё равно на последствия. В ту секунду существовало только одно желание — найти и уничтожить. Ева покачала головой. Слёзы подступили, но она упорно держалась. — Я не могу… Он взял её лицо в ладони — крепко, но бережно. — Ева. Посмотри на меня. Расскажи. Она закрыла глаза. Когда заговорила, голос дрожал так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины. — Я шла с рынка… Было лето. Жарко. Я была в платье. Остановилась машина. Он предложил подвезти. Я отказалась. Он настоял… и я села. Она сделала паузу, словно переводила дыхание. — Он сразу посмотрел… не на лицо. На ноги. Тогда я это заметила, но не поняла. А потом машина свернула не туда. Ева судорожно сглотнула. — Я спросила, почему мы едем в другую сторону. Он улыбнулся и сказал, что так быстрее… через гаражи. Её пальцы сжались в простыне. — Когда машина остановилась, я поняла, что всё. Он сказал выйти. Я спросила куда… Он вытащил меня силой. Голос сорвался. — Я кричала. Вырывалась. Но там… никого не было. Она не смотрела на Витю. Смотрела в пустоту, словно снова была там. — Он швырнул меня внутрь гаража… Я просила. Умоляла. А он только сказал… — Ева замолчала, затем выдохнула сквозь слёзы: — «Расслабься, тебе понравится». Дальше она не стала продолжать. И не нужно было. Она отвернулась, свернулась калачиком, словно пыталась исчезнуть. По щекам катились слёзы — тихо, без всхлипов. Витя сидел рядом, окаменев. Руки сжались в кулаки. Челюсть свело. Он впервые понял: все её резкие реакции, страх близости, внезапная отстранённость — это не капризы. Это шрамы. И в ту ночь он понял ещё одно: если он когда-нибудь потеряет контроль — это будет не от ревности. Это будет от боли за неё. Будто воздух в комнате внезапно стал густым, липким. Ева замолчала и уставилась в одну точку. Плечи сжались, дыхание сбилось — так бывает, когда прошлое не просто вспоминают, а проживают заново. Витя видел это. И именно это добило его окончательно. Он сел ближе. Слишком близко. — Имя, — сказал он глухо, но твёрдо. В глазах уже не было тепла только огонь. — И не говори мне, что это был какой-то случайный урод. Ты села в машину. Значит, ты его знала. Ева резко замотала головой. — Нет… Витя, пожалуйста… Он схватил её за локоть. Не больно — но так, что стало ясно: он не отступит. — Я сказал имя. В его голосе не было крика. Это было хуже. Холодное, сдержанное требование. Она опустила голову. Волосы упали на лицо, скрывая слёзы. — Дядя Толя… — прошептала она. Имя повисло между ними, как выстрел. Витя застыл. Он знал это имя. Знал слишком хорошо. Сосед. Мужик из соседнего подъезда. Тот самый, который здоровался во дворе, улыбался, помогал донести сумки. — Вот как… — медленно произнёс Витя. Его голос стал низким, опасным. — Кто бы мог подумать. Витя задал следующий вопрос не сразу. Он некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом поднял на неё взгляд и глухо спросил: — А мать что? Ева усмехнулась — коротко, горько, без радости. Эта усмешка была привычной, почти автоматической. Она покачала головой. — А что мать… — тихо сказала она. — Ей всегда было плевать. На меня. На Артура. Мы для неё были лишь обузой… Её интересовала только она сама. Мужики, скандалы, очередная «любовь всей жизни». Если бы я тогда пришла к ней и рассказала, что со мной сделали… — Ева замолчала, подбирая слова, — Она бы посмотрела на меня и сказала, что я сама виновата. Что спровоцировала. Что нечего было доверять. Витя медленно сжал кулаки. Челюсть напряглась. Он ничего не сказал, но внутри всё закипало. Ева была права. Их мать давно перестала быть матерью. И все это знали во дворе. Ева продолжила, уже спокойнее, будто рассказывая давно пережитое: — Я тогда просто сбежала. Уехала из страны. К тётке, в Сирию. Мне нужно было исчезнуть, понимаешь? Хоть на время. Там было легче дышать. Никто не знал. Никто не смотрел так, будто со мной что-то не так. Она выдохнула. — А когда вернулась… я уже не смогла жить с ней под одной крышей. Каждый угол напоминал. Каждый вечер. Каждый разговор. Всё возвращалось и страх, и боль. Поэтому я и снимаю квартиру здесь. Ева посмотрела в сторону, избегая его взгляда. — Там я просто не выживала. В комнате повисла тяжёлая тишина. Витя смотрел на неё и понимал: она всё это время держалась одна. Без защиты. Без права на слабость. Он встал резко, словно в нём что-то щёлкнуло и отключилось. Начал одеваться — быстро, механически. Плащ, Ботинки. Ключи. Ева села, поджав ноги под себя. — Вить… — голос дрожал. — Ты куда? Он не ответил. Даже не посмотрел на неё. Для неё это было страшнее любого крика. — Витя, прошу… — она вскочила, схватила его за рукав. — Не надо. Я сказала тебе не для этого. Он аккуратно, но жёстко освободил руку. — Я знаю, для чего ты сказала, — произнёс он тихо. — И именно поэтому я ухожу. Он вышел, хлопнув дверью. В комнате стало пусто. Слишком пусто. Ева медленно опустилась обратно на кровать. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она впервые рассказала правду. И впервые поняла — эта правда может стоить кому-то слишком дорого. А в подъезде Витя уже спускался по лестнице, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и впервые в жизни не знал, сможет ли остановиться. Витя сидел, откинув голову на спинку сиденья, и смотрел в мутное, предрассветное небо сквозь лобовое стекло. Машина была неподвижна, мотор давно заглушен, а внутри — гулко и пусто. Его машина стояла во дворе родительского дома. Но в этот раз он приехал не к родителям, а совсем по другой причине. Было около пяти утра, он всё ещё не спал. Мысли крутились вокруг того, что рассказала ему Ева. И он знал, что сделает. То, что должен. Он думал, что уже всё пережёвано, всё выгорело за эту ночь. Было около пяти утра. Город ещё спал, но Вите казалось — он один не имеет на это права. Но память — стерва. Она сама выбирает, когда бить. И вдруг — восемьдесят восьмой. «Двор. Лето. Ему тогда сколько — девятнадцать? Двадцать? Он выходил из подъезда, лениво толкнув дверь плечом, и в следующую секунду в него буквально врезалась Ева. Он даже не сразу понял, кто это. Только поймал её за локти, чтобы она не упала. — Ты чего так налетаешь, соседка? — усмехнулся он тогда, легко, без злобы. Она стояла перед ним — и вот сейчас, спустя годы, этот образ ударил особенно больно. Растрёпанные волосы, будто она их рвала руками. Глаза — красные, блестящие. Дыхание сбитое. Платье помято, перекручено, словно она бежала, не разбирая дороги. Он тогда это увидел. Но не понял. — Ты откуда такая? — добавил он с той же дурацкой улыбкой, пытаясь быть своим, простым. Ева даже не ответила. Она резко замотала головой — не «нет», а будто стирая всё вокруг — и вырвалась. Побежала через двор, спотыкаясь, почти вслепую. — Чудачка… — бросил он ей вслед. И пошёл дальше по своим делам. Жизнь была простой. Чужая боль — чужой.» Теперь этот эпизод стоял перед ним, как пощёчина. — Если бы я знал… — хрипло выдохнул Витя в пустоту салона. Он сжал руль, потом резко ударил по нему ладонями. Один раз. Второй. — Чёрт… твою мать… Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Не ярость — вина. Тупая, тяжёлая, без оправданий. Он был рядом. Он видел. И прошёл мимо. Витя закрыл глаза. Теперь он знал слишком много — и вернуть то лето уже было невозможно. Дверь подъезда скрипнула. Витя выпрямился. Мужчина вышел неспешно, поправляя куртку. Всё такой же — уверенный, тяжёлый, уверенный в своей безнаказанности. — Дядь Толь, здрасьте, — окликнул Витя, выходя из машины. Он сам удивился, как ровно прозвучал голос. Тот обернулся и сразу расплылся в улыбке. — Ой, Витюш! — радостно. — Какими судьбами? Ты глянь, вырос-то как. Каждое слово жгло. Витя чувствовал, как внутри поднимается горячая, глухая ярость. Но лицо оставалось спокойным. — Вас подвести? — спросил он буднично. — Я как раз ехать уже буду. — Если к рынку, было бы хорошо, — охотно согласился тот. Они сели в машину. Витя завёл двигатель. Дядя Толя что-то говорил — про жизнь, про здоровье, про знакомых. Витя не слышал ни слова. В голове была только Ева. Та девочка из лета восемьдесят восьмого. Та женщина, что молчала столько лет. Ему хотелось прямо сейчас вытянуть пистолет и пристрелить его. Но он держался. Руль скрипнул под его пальцами, когда он свернул. — Вить, рынок в другой стороне, — насторожился мужчина. Витя молчал. Сжимал руль всё сильнее. Он остановился у гаражей. Тишина здесь была плотной, вязкой. Витя медленно достал пистолет. — Выходи, — сказал спокойно. Улыбка с лица дяди Толи исчезла сразу. — Витя… ты чего… — В гараж. Сейчас. Тот сглотнул, но подчинился. Внутри пахло пылью и старым металлом. Витя захлопнул дверь. Удар вышел резким. Мужчина рухнул на пол. — Ты что делаешь?! — захрипел он. — За что?! Витя стоял над ним, тяжело дыша. Но он лишь сильнее начал избивать его. — Витя, не нужно, прошу… И тогда Витя подал голос: — Она тоже просила не трогать её. Но ты, гад, взял её силой. Он отстранился. Мужчина был весь в крови и едва двигался. Витя смотрел на него с ненавистью, затем достал пистолет и выстрелил, не давая никакого шанса. И ушёл. Было около семи утра. Ева сидела на кухне и курила. Сигарета догорала, она тут же поджигала следующую. Сон так и не пришёл. С того момента, как Витя ушёл, в голове крутилась одна мысль: зря. Зря она ему всё рассказала. Звонок в дверь резанул тишину. Ева вздрогнула и почти бегом подошла к двери. Открыла — и замерла. Витя. Он стоял, опустив глаза. Рубашка и плащ были в крови. Не брызги — пятна. Настоящие. — Витя… где ты был? — слова дались с трудом. Он ничего не ответил. Просто прошёл мимо неё в квартиру и направился на кухню. — Сделай кофе, — сказал спокойно. Ева пошла следом, будто на ватных ногах. Сердце билось где-то в горле. Она уже знала: случилось что-то страшное. То, чего нельзя отменить. На кухне Витя стоял у окна и курил. Смотрел наружу, словно там было что-то важное. Ева остановилась у двери. — Что случилось? — сказала она жёстче, чем чувствовала. Он обернулся. В глазах мелькнуло сожаление — коротко, почти незаметно. Он подошёл, поцеловал её в лоб. — Если бы я знал раньше… — тихо сказал он. — Я бы отомстил ещё тогда. За тебя. Ева отстранилась. Посмотрела ему в глаза. — Что ты сделал, Витя? Он не отвёл взгляда. — То, что должен. Внутри у неё всё оборвалось. Руки задрожали, по спине прошёл холод. Она уже всё поняла, но всё равно спросила: — Зачем?.. Он взял её за руки, сжал крепко, почти больно. — Я не хочу, чтобы этот человек жил, будто ничего не было. Ева медленно покачала головой. — Ты не бог, Витя. Ты не имеешь права решать, кому жить. Он перебил её сразу, жёстко: — Сейчас имею. Сейчас я бог. Всё разговор окончен! Тишина повисла тяжёлая, давящая. Потом он отпустил её руки и сказал ровным голосом: — Где мой кофе? Ева стояла и смотрела на него. Она поняла: его не вернуть назад. И спорить бесполезно. Он сделал выбор. И жить дальше придётся уже с этим. Он такой, какой есть.