Пустота Восьмой Тени

**Коноха. Позднее утро. Кабинет Третьего Хокаге.** Хирузен Сарутоби сидел за своим столом, глубоко нахмурившись. Перед ним стоял Ирука Умино, его обычно энтузиазм был подавлен, а голос дрожал от отчаяния, когда он рассказывал о Наруто. Рядом молчал Шикамару Нара, его сын. Молодой Шикамару, один из будущих гениев Конохи, чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Швы… вы говорите, он сам себя зашил? — голос Хирузена был полон неконтролируемого ужаса. Он достал свою трубку, но даже не закурил, просто держал её в руке. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были полны тревоги. — Я знал, что он одинок. Я знал, что деревня относится к нему несправедливо. Но это… это не просто одиночество. Это… Он не мог подобрать слов. Он видел много отчаяния в своей жизни, но не такого. Наруто не был бунтарём. Он был сломленным. — Он сказал, что ему «не нравится, когда что-то пробивается», Хокаге-сама, — Ирука был на грани слёз. — Он не испытывает боли. Он не испытывает ничего. Его глаза… они пустые. Он просто оболочка. Тяжёлое молчание повисло в кабинете. Хирузен закрыл глаза. Он помнил, как Минато и Кушина погибли, запечатав Девятихвостого в своём младенце. Он знал, что на этом мальчике лежит проклятие. Он знал, что Наруто страдает. Но он боялся, что вмешательство может лишь усугубить ситуацию, разбудив Кьюби. А теперь… это уже не имело значения. Кьюби сам молчал. «*Что ты натворил, Наруто…*» — думал Хокаге, его взгляд упал на портрет Минато. — «*Я не уберёг твоего сына.*» Постучали в дверь. Вошли Какаши Хатаке и АНБУ в масках собаки и ворона. — Хокаге-сама, поступила информация, — начал Какаши. — О странном поведении джинчурики. Жители напуганы. — Я знаю, Какаши, — Хирузен устало кивнул. — Ирука мне только что рассказывал. Что вы предлагаете? Мы не можем просто… оставить его так. Это ненормально. АНБУ в маске ворона (бывший Итачи, но в этой версии истории он не убил клан, а просто был одним из агентов, тайно симпатизирующим Наруто) заговорил. — Хокаге-сама, его чакра абсолютно… глухая. Она не проявляется. Но мы чувствуем огромную, подавленную силу. Это не просто Джинчурики. Это… что-то иное. Мы не можем к нему даже близко подойти без разрешения. Есть что-то, что отталкивает наши АНБУ-техники. — Отталкивает? — Хокаге поднял бровь. — Да. Как будто сама реальность вокруг него отвергает любое вмешательство. Что-то, что не является ни Гендзюцу, ни барьером. Просто… абсолютная иноземность. Какаши посмотрел на Шикамару, потом на Ируку. В их глазах он видел бессилие. — Хокаге-сама, мы обязаны вмешаться. Это не просто задира-одиночка. Он… он калечит сам себя. Это призыв о помощи, который он даже не осознаёт. Хирузен обвел взглядом всех присутствующих. «Совет Старейшин на этот раз не сможет игнорировать проблему,» — подумал он. — «Завтра с утра соберитесь все. Мы должны решить, что делать с Наруто Узумаки. Пока не стало слишком поздно». В его голосе слышалась горечь. Он боялся, что «слишком поздно» уже наступило. **Коноха. После обеда. Пустая тренировочная площадка.** Наруто сидел на земле, прислонившись к сухому дереву. Его швы на лице и руках уже начали затягиваться, но нитки по-прежнему оставались на месте, впиваясь в его тело как острые колючки. Его глаза были закрыты. В этот момент, Хината, преодолев себя, нашла его. Она осторожно подошла к нему, её сердце колотилось как сумасшедшее. Все внутри призывало её бежать. Она знала, что её семья, клан Хьюга, никогда бы не одобрила её общения с «демоном». А теперь – с «зашитым демоном». Но она не могла иначе. Она видела его боль. Она чувствовала её. — На… Наруто-кун… — её голос дрожал, тонкий, как нить паутины. Наруто не открыл глаз. Никакой реакции. Он был статуей. Хината медленно опустилась рядом с ним, на расстоянии, которое казалось безопасным. Она не знала, что сказать. Слышала,как бьётся её собственное сердце в ушах. — Я… я… мне… мне жаль, Наруто-кун, — выпалила она, наконец, слова, которые застряли в ней с самого урока метания кунаев. — Я… я не хотела… это из-за меня, да? Что ты… зашил себя? Внутри Наруто, в его безмолвном колодце, раздался **очень слабый, почти неслышный толчок**. Это было не раздражение. Это было… **недоумение**. Непонимание. Эта девочка винила себя? За что? За то, что он был сломлен? «*Она… чувствует нашу пустоту?*» — голос Курамы был полон осторожного, невероятного удивления. Чувство, давно забытое им самим. Наруто медленно открыл глаза, посмотрел на Хинату. Его взгляд был направлен на её лицо, на слёзы, которые текли из её глаз. Он увидел не страх, а глубокую, мучительную боль, которую она испытывала за него. Впервые за долгое время его пустые глаза увидели нечто, что было не отражением его собственной пустоты. Что-то **живое**. Что-то, что испытывало **чувства**. Он не понимал этого. Его разум был слишком сломлен. Но его тело… его тело, его чакра, его связь с Курамой, которая была глубоко, глубоко спящей – почувствовала. Очень слабо. Едва уловимую, почти неощутимую **теплоту**. Хината не видела никаких изменений в его лице. Оно все так же было исковеркано швами и лишено эмоций. Но она чувствовала. Ультра-чувствительный Бьякуган, который сканировал его чакру, вдруг уловил **крошечную, мельчайшую рябь** в этой мертвой, подавленной силе. Как будто камень упал в бездонный колодец, и очень, очень далеко, что-то шевельнулось. Она не знала, что это. Но она почувствовала: он **услышал** её. Возможно, впервые за очень долгое время. **Коноха. Позднее утро. Пустая тренировочная площадка.** Наруто не ответил. Но его взгляд, хоть и лишённый выражения, продолжал удерживать Хинату. Она видела, как он смотрит на её слёзы, возможно, пытаясь понять их смысл. Ей показалось, будто он пытается расшифровать неведомый язык, забытый давно. «*Недоумение…*» — голос Курамы, еле слышный, стал немного яснее, пробиваясь сквозь пелену апатии. «*Он не понимает. Его сломали до того, как его научили понимать… Но… она не боится. Эта девчонка… она не боится нас.*» Впервые за тысячу лет Курама почувствовал нечто, что отдаленно напоминало… **уважение**. Или, по крайней мере, признание чьей-то недюжинной смелости. Стоять перед «монстром», изуродованным швами от собственного отчаяния, и плакать по нему – это было за гранью всего, что он когда-либо видел. Наруто медленно протянул свою руку. Ту самую, исковерканную швами, похожими на уродливые рубцы. Он не коснулся её. Его пальцы остановились в паре сантиметров от её лица, словно призрак тени. Он посмотрел на швы на своей руке, затем снова на её слёзы. «*Она плачет из-за меня,*» — промелькнула в разуме Наруто крошечная, едва уловимая мысль, настолько чуждая ему, что он не смог её ухватить. Он не понимал причину. Он не понимал **чувства**. Но факт был налицо: эта девочка плакала. Хината вздрогнула, когда его рука оказалась так близко. Но она не отпрянула. Её сердце билось как сумасшедшее, но она чувствовала, что сейчас происходит нечто важное. Что эта безмолвная попытка контакта была для Наруто титаническим усилием. — Наруто-кун… — её голос был едва слышен. — Почему… почему ты так с собой поступил? Почему ты хочешь быть один? Наруто медленно отдёрнул руку. Его взгляд опустился. Эта мысль, эта **вопросительная эмоция**, была для него слишком сложна. Он не мог найти ответа. Он не мог понять «почему». Для него это было просто так. Он был так давно сломлен, что никогда не знал другого состояния. «*Его… его разум не может ответить,*» — Курама был обескуражен. «*Он не знает, что такое «почему», когда дело касается собственных чувств. Он просто… существует. Апатия – его единственная защита.*» Хината, несмотря на то, что он не ответил, почувствовала облегчение. Он не отверг её. Он не оттолкнул. Он попытался понять. И это было огромным шагом. В её маленьком, но безгранично любящем сердце зародился огонек надежды. **Через несколько часов. Кабинет Третьего Хокаге. Вечер.** Наступала ночь, но Кабинет Хокаге был полон. Совет Старейшин – Кохару и Хомура – сидели за столом, их лица были озабочены. Рядом с ними Данзо Шимура, старый ястреб Конохи, молчал, но его единственный Шаринган под бинтами внимательно следил за происходящим. В кабинете также присутствовали Какаши, АНБУ (Клан Учиха, Итачи под маской ворона был среди них), и Шикамару. — Мы не можем этого игнорировать, Хокаге-сама, — голос Кохару был резким. — Узумаки Наруто калечит себя. Это опасный прецедент. У нас джинчурики, который теряет рассудок. Мы должны его… изолировать. В специальной камере. — Изолировать?! — Ирука, который тоже присутствовал, не выдержал. — Он ребёнок! Он сломлен! Ему нужна помощь! — Помощь может пробудить Девятихвостого, Ирука, — спокойно произнес Данзо, его голос был холодным и полным веса. — Мы не знаем, что творится внутри него. Его подавленная чакра – это бомба замедленного действия. Мое предложение: установить на него печать, которая полностью блокирует всю его чакру, даже эту скрытую, богоподобную силу, которую мы чувствуем. А затем… отправить его в специальное учреждение для джинчурики. Наступила мёртвая тишина. Мысли о такой «изоляции» вызывали ужас. — Нет! — воскликнул Хокаге, ударив кулаком по столу. — Он сын Минато! Он не монстр! — Но он так выглядит, Хокаге-сама, — Хомура указал на аргумент, который было трудно оспорить. — Швы на его лице… жители напуганы. Какаши, который внимательно слушал, вдруг заговорил. — Хокаге-сама, Данзо-сама, если вы запечатаете его чакру, вы убьёте его. Он уже мёртв изнутри. Эта чакра – это всё, что у него осталось. Возможно, даже связь с Курамой. «*Он прав…*» — внутри Наруто, в его комнате, Курама ощущал каждое слово. Эта печать… это было бы окончательным концом. В это время, вдалеке, Хината, возвращаясь домой, почувствовала некий **тревожный резонанс** в воздухе. Её Бьякуган, который она до сих пор не выключала, видела невидимые нити чакры, исходящие из Резиденции Хокаге. Нити, которые собирались вокруг Наруто. Нити, которые означали **опасность**. Её сердце ёкнуло. Она не знала, что происходит, но инстинкт кричал: «Они собираются причинить ему боль!». Вместо того чтобы идти домой, Хината развернулась и побежала. Неуверенно, спотыкаясь, но с решимостью, которой хватило бы на целую армию. Она побежала к Резиденции Хокаге. Она знала, что слаба. Она знала, что никто не послушает её. Но она не могла оставаться в стороне. Что-то изменилось. Что-то в её безмолвном колодце отозвалось на его пустоту. И это что-то было сильнее её страха.