Запретная связь в офисе

Вторник. 7:42 утра. Дождь, этот серый, неумолимый удав, душил город уже третьи сутки. Тяжёлые струи хлестали по асфальту, превращая улицы в мутные реки. Лужи, как предательские зеркала, отражали размытые огни фар. Дворники отчаянно сражались с водяной стеной, но терпя поражение. Сакура выехала из дома раньше, предчувствуя хаос на центральной трассе, где пробки в такую погоду достигали апогея. В салоне её старенькой серебристой машины царил уютный микромир: обогрев сидений ласкал кожу, радио тихонько мурлыкало старую мелодию, любимую ещё со студенческих времён, что-то лёгкое и наивно-романтичное. Она подпевала вполголоса, следя за дорогой сквозь пелену дождя. В душе цвела робкая надежда, забрезжившая после долгих месяцев уныния. После той бурной ночи, когда Саске, промокший до нитки и сломленный, появился на её пороге, он изменился. Стал чаще писать. Чаще навещать, пусть даже всего на час. Вчера вечером они провели вместе в отеле: он принёс ей букет розовых роз, простых, но идеально подобранных под цвет её непокорной пряди. Сказал тихо, обжигая шею своим дыханием: «Сегодня вечером увидимся снова. Я уже тоскую по твоему запаху». Улыбка коснулась её губ при этом воспоминании. Сакура бросила мимолётный взгляд на пассажирское сиденье. Букет покоился в прозрачном пакете, словно драгоценность, оберегаемая от непогоды. Невольно её рука коснулась упругих стеблей сквозь податливый пластик. Трасса предательски скользила под колёсами. Многоуровневая развязка в центре города, это логово опасностей, особенно в дождь. Сакура сбросила скорость до восьмидесяти, включила дворники на полную мощность. Впереди, словно неповоротливый мамонт, медленно ползла фура по правой полосе, за ней тянулась вереница легковушек. Она коснулась педали тормоза заранее, плавно притормаживая перед крутым поворотом на съезд. Педаль подалась под ногой, проваливаясь в пустоту, словно в бездну. Ничего не произошло. Машина продолжала нестись вперёд с прежней скоростью. Сакура вдавила педаль сильнее, до упора. Педаль оставалась пустой. Тормоза безмолвствовали. Сердце рухнуло в пропасть, ледяной адреналин хлынул в кровь, парализуя волю. Она резко дёрнула ручник, до судорожного щелчка. Тщетно. Колёса продолжали вращаться, покорные законам физики и насмешливой судьбе. Скорость — девяносто километров в час. Дождь яростно хлещет по лобовому стеклу, превращая мир в размытое месиво. Впереди — роковой поворот, безжалостный бетонный отбойник, за которым маячит корма фуры. — Нет… нет… нет… — прошептала она, голос сорвался, превратившись в жалкий стон. Отчаянно крутила руль влево, пытаясь направить машину к спасительной обочине. Но автомобиль, словно дикий зверь, потерявший управление, скользил по мокрому асфальту, как по зеркальному льду, зад заносило. Удар о отбойник пришёлся боком, раздирая тишину утробным скрежетом металла, подобным предсмертному крику. Боковое стекло рассыпалось дождём острых осколков, обжигая кожу. Подушки безопасности с оглушительным хлопком обрушились на неё, сминая лицо. Затем последовал второй удар, чудовищной силы, о грузовик, который она безуспешно пыталась объехать. Передняя часть машины превратилась в бесформенную груду металла. Голову отбросило назад, в шее хрустнуло. Боль пронзила всё тело: рёбра горели, словно сломанные, ногу сковало тисками, в голове пульсировала невыносимая боль. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её сознание: розы на сиденье, изувеченные ударом, окровавленные лепестки, смешавшиеся с багряной струйкой, стекавшей из её виска. Потом — лишь бесконечная, всепоглощающая тьма. Карин, неприступная и надменная, сидела в своём роскошном кабинете в пентхаусе, скрестив ноги в дорогих туфлях, держа в руке чашку с кофе. Телефон на столе завибрировал, нарушая звенящую тишину. Сообщение от анонимного номера, лаконичное, как приговор: «Работа выполнена. Несчастный случай на 4-й кольцевой трассе. Состояние критическое. Скорая доставила в центральную городскую больницу. Прилагаю фото с места происшествия». Она открыла вложения с ледяным спокойствием. Разбитая серебристая машина Сакуры, искорёженная, словно смятая в руках великана. Стёкла покрыты паутиной трещин, дверь вдавлена внутрь. На фоне — карета скорой помощи, мигалки хищно отражаются в тёмных лужах. Полицейские ленты огораживают место трагедии. Карин долго и пристально рассматривала фотографии. В уголке её губ промелькнула едва заметная, зловещая улыбка удовлетворения. Ни тени сомнения. Ни капли жалости. Она сделала глоток кофе. Остывший. Превосходно. Теперь он вернётся. Саске находился на совещании в конференц-зале на сорок пятом этаже. Обсуждали детали нового контракта с иностранными партнёрами: сухие цифры, проценты прибыли. Он сидел во главе стола, рассеянно слушая докладчика, мысли были далеко — с ней. О вчерашнем вечере. О её заразительном смехе, когда он нежно касался губами её шеи. О том, как она шептала его имя, словно молитву. Телефон завибрировал в кармане пиджака. Он достал его украдкой, под столом: номер корпоративной клиники. — Учиха слушает. Дрожащий, сбивчивый голос медсестры из корпоративной клиники, срывающийся от паники: — Учиха-сан… нам позвонили из центральной городской больницы… Харуно Сакура… ваша сотрудница… она попала в серьёзную аварию. Она находится в реанимации. Состояние критическое. Мир сузился, сжался до крошечной точки. Звук в ушах пропал. Саске вскочил как ужаленный, стул с грохотом отлетел назад. Все взгляды устремились на него. — Продолжайте без меня, — бросил он, не глядя ни на кого. Вылетел из зала. Лифт. Подземная парковка. Машина. Педаль газа в пол. Дорога в больницу, превратившаяся в мучительное колесо воспоминаний. Первая встреча в его кабинете. Её руки в медицинских перчатках. Эта вызывающая розовая прядь. Отель. Её обнажённое тело под ним. Парковка. Её слёзы, словно драгоценные капли росы. Её квартира. Ночь под проливным дождём. Её робкое: «Я люблю тебя». Он превысил все мыслимые лимиты скорости. Промок насквозь под дождём, выскочив из машины у центрального входа в больницу. Даже не удосужился закрыть дверь. Регистратура. Охрана. Врачи в белых халатах, мелькающие, как призраки. — Я к Харуно Сакуре. Сейчас же. — Посещение только для родственников… — Я её жених, — соврал он, отчеканивая слова ледяным тоном. — Пропустите. Или я куплю эту больницу через час и уволю всех к чертям собачьим. Имя Учиха, словно магический пароль, открыло все двери. Никто не осмелился спорить. Реанимация. Удушающий запах антисептика, режущий слизистую. Монотонный писк приборов, от которого сводит зубы. Стерильный белый свет, от которого слезятся глаза. Врач, пожилой, с усталым взглядом за толстыми линзами очков: — Множественные переломы рёбер, правой ноги. Разрыв селезёнки, обширное внутреннее кровотечение, которое нам удалось остановить в операционной. Черепно-мозговая травма, отёк мозга. Искусственная вентиляция лёгких. Искусственная кома. Шансы… пятьдесят на пятьдесят, Учиха-сан. Саске перестал слушать. Он вошёл в палату интенсивной терапии. Она лежала там. Всё её тело было испещрено трубками: в рот, в вены, в грудь. Аппарат ИВЛ ритмично, бесстрастно раздувал её грудь, имитируя дыхание. На голове и лице — повязки из бинтов. Тёмные, зловещие синяки проступали сквозь побледневшую кожу. Рука в гипсе. Нога зафиксирована в неестественном положении. Розовая прядь, этот маленький бунтарский огонь, единственное яркое пятно на мертвенно-белой подушке, чуть окровавленная по краю. Саске рухнул на стул у койки. Медленно взял её руку, холодную, безжизненную. Её пальцы, словно восковые, не шевельнулись в его ладони. Он сидел так долгие часы. Не произнося ни слова. Просто держал её руку. Мимо сновали врачи и медицинские сёстры, проверяющие капельницы и показатели приборов. Он оставался неподвижным. Сгустилась ночь, накрыв город своим тёмным покрывалом. Дождь безутешно барабанил по окнам больницы. В палате царила зловещая тишина, нарушаемая лишь монотонным писком кардиомонитора и механическим дыханием аппарата. Саске наклонился ближе к её лицу. Его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал как надломленный стон. — Сакура… прости меня. Слёзы, первые за долгие годы, беззвучно покатились по его щекам. Он даже не пытался их вытереть. — Прости, что не сказал тебе всего раньше. Прости, что не смог защитить тебя. Прости, что всё так… Он прижал её холодную руку к своей щеке. Кожа обжигала своей ледяной неживой структурой. — Я люблю тебя. Впервые произнёс эти слова вслух, отчётливо, внятно. Повторил их снова, и его голос предательски дрогнул: — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, Сакура. Слёзы капали на её пальцы, пропитывали белую простыню. — Очнись. Пожалуйста. Я всё исправлю. Всё, к чертям, брошу. Уйду от неё. Разрушу всё до основания, если это будет необходимо. Только, пожалуйста, очнись. Он говорил всю ночь напролёт. Тихо, чтобы не потревожить чуткую работу аппаратов. Вспоминал всё до мельчайших деталей: первую перевязку, её дрожащие пальцы, касающиеся краев раны. Случайный кофе в лифте, обжигающий ладони. Светлый кабинет у окна, залитый солнечным светом. Случайную встречу в отеле. Ее съемную квартиру. Ее слезы в автомобиле. Ее смех в душевой. — Ты — моя жизнь. Я просто… слишком поздно это понял, — тихо произнес Саске. К утру его голос сорвался окончательно, превратившись в болезненное клокотание. Глаза покраснели и опухли от бессонной ночи и пролитых слез. Врач зашёл на утренний обход: — Состояние стабильное. Отёк мозга немного спадает. Но кома продолжается. Будем наблюдать. Саске молча кивнул. Он не отпускал её руку. Он коснулся губами её холодных пальцев, словно выпрашивая прощения. — Держись, любимая. Я здесь. Я никуда не уйду. В его голове пульсировала лишь одна мысль: Это — не случайность. Я найду тех, кто это сделал. И уничтожу их.