Alziz

Его нарекли Аль-Хайтамом, в честь великого астронома и учёного. Какая нелепица. С детства его учили преданности, верности ордену и беспрекословному следованию приказам. Для своих он был «тем, кто жертвует собой», во благо ордена и своих братьев, конечно же. Фидаи — это рядовые, но элитные бойцы ордена. Они не отдают приказы, а исполняют их с безоговорочной преданностью. Их жизнь — валюта, которой орден оплачивает свои цели. Аль-Хайтам был одним из самых талантливых и идеологически преданных фидаи своего поколения. Однако старцы были осведомлены о пометках в его досье, которые появились там после невыясненных обстоятельств: «Склонен к рефлексии», «Ищет высший смысл в приказах». Душный вечерний воздух оседал мелкими песчинками на языке. Как правило, с наступлением темноты, в его родной крепости жизнь наоборот оживала, в отличие от ритма обычного народа. Но в последние недели для Аль-Хайтама редко находились задания. Чаще всего это были мелкие поручения, да разведка интересующая орден. Он сидел в оконном проеме, задумчиво поглаживая шершавую поверхность камня под собой. Перед его глазами застыла никогда не меняющаяся картина, застывшая во времени: голая степь, горный рельеф и низкое бескрайнее голубое небо. Крепость Аламут¹ находилась на высокой скале, откуда округа виднелась как на ладони. Теплый воздух, уже не жалящий раскаленным песком жаркого дня, мягко гладил огрубевшую от выросшей щетины кожу щек. Внезапный звон железа привлекает его внимание. Он неторопливо переводит взгляд вниз. Там, на потёртом временем и сотнями тренировочных сражений камне, упражнялись двое юных ласиков². Оба совсем еще мальчишки, подобранные с улиц, но уже с горящими глазами и пылающими сердцами. Один из них был повержен пару секунд назад — его клинок, уже потрепанный, не новый, ведь свежевыкованные мечи низшим по рангу не выдавались, — лежал справа от него, подняв из-за себя низкий столб песка и пыли. Вид оружия, пылящегося на земле, напомнил о необходимости сдать собственное после выполненного задания предыдущей ночью. Успешное выполнение задания никогда не отмечается ликованием в этих стенах. Все делают свою работу и исполняют свое предназначение тихо. Без помпезности, излишней горделивости, даже если цель была сложной и требующей огромной затраты ресурса. Он двигается тихо, сливаясь с темнотой наступающей ночи, совсем не ощущая триумфа от успешного устранения очередного коррумпированного наместника. Лишь усталость и пустоту завершенной задачи, только и всего. После сдачи своего оружия (кроме единственного кинжала, упрятанного в потайном отсеке рукава его одежд), которое, откровенно говоря, никогда не станет полноценно его, ведь каждый клинок тут «гуляет» по рукам, символизируя этим аскетичность каждого отдельно взятого ассасина, и общность группы; он проходит этап «очищения»: ледяная вода, набранная в горном источнике, обильным потоком выливается на голову, быстро стекая по точеному, изрезанному шрамами телу. Плеск воды о тело отражался от песчаного камня, создавая единственный звук в глухом безмолвии. Аль-Хайтам привык жить в тишине. Когда тебя с детства учат не болтать попусту, заводить друзей становится непосильной задачей. Ассасинов не учат светским разговорам о погоде, этикету, навыку поддержки пустой болтовни. Зато учат расположению артерий в теле человека и правильному захвату метательных ножей в двенадцать лет, и навыку изготовления яда из кураре³ и аконита⁴ в четырнадцать. В какой-то степени этот обет молчания и использование языка только в самых необходимых ситуациях помогает не забивать голову ненужными мыслями и продолжать оставаться живым оружием, живой сталью, которая куется и закаляется с каждым сражением всё сильнее. Чистая одежда мягким объятием окутывает кожу, сглаживая табун мурашек, усыпающих смуглую кожу. Тёмная ткань на теле дарует собой оболочку, позволяя сливаться с окружающей мглой еще эффективнее. Бесшумные шаги приводят его к своей обители. Практически голая келья, выдолбленная в грубом камне, с крошечным окном в углу. Он успевает только подойти к выступу с цинковкой и масляной лампой, как деревянная дверь позади него отворяется с тихим скрипом. — Рафик⁵ Гасем ожидает тебя в Зале Карт. С восходом первой звезды. Уважительно опустив голову, не встречаясь взглядом с Аль-Хайтамом один из посыльных стоит у двери его кельи. Он не отвечает. Ответа обычно и не ждут, ведь отказов не принимают, а в подтверждении не нуждаются. Через несколько мгновений дверь снова скрипнет, и он вновь останется один. *** В зале, тускло освещенном факелами на каждой из стен, его уже ожидают. Обстановка привычная, ничем не выделяющаяся из привычных условий. В середине зала все так же стоит большой стол, выделанный из цельного куска массивного дерева. На нем — пергаментные карты, глиняные фигурки, которые разбросаны по ним как шахматы. Над ними склонился мужчина, преклонных лет, но отчаянно не желающий этого показывать. Его одежды, даже в тёмное время суток, притягивали взгляд, и указывали на его положение в иерархии: седая голова сокрыта синим капюшоном костюма с золотой тесьмой, на напряженной груди натянута ткань, скрывающая плечи и переходящая в черные свободные рукава. Верхняя часть наряда соединена с нижней золотым креплением, от которого вниз расклешаются широкие штанины. — Ты знаешь эти земли. Твоя последняя работа там была безупречна, — громогласный голос без приветствий вмешивается в тишину зала. Гасем указывает пальцем на карту с нанесённым на нее императорским дворцом. Затем он двигает белую фигурку по схеме дворца. — Твоя цель - эта фигура. Принцесса, благословенная дочь шаха от наложницы. В его голосе сквозит плохо сдерживаемая нота презрения. Он поднимает глаза от карты, чтобы посмотреть на Аль-Хайтама, и продолжает говорить после короткой паузы: — Ее брак должен скрепить союз с северянами. Союз, который создаст могущественный блок у наших границ. Блок, который будет душить наши торговые пути и влияние. Ее смерть расколет этот союз до его рождения, — его тон мгновенно перестал быть презрительным, вмиг став холодным и рассчетливым, — Проникнешь через старые дренажные каналы. Ночью. Ее покои в западном крыле. Охрана меняется с последним ударом колокола. У тебя будет время одного дыхания. На поддетом морщинами лице рафика зловеще играл свет от немногочисленных факелов, делая возраст гораздо заметнее. Зловещий лихорадочный блеск единственного уцелевшего глаза, не скрывал глубокий капюшон. Он пылал этой миссией, и оно было очевидно. Посягательство на семью правителя это самая масштабная задача, которую доверяли Аль-Хайтаму. И он не уверен, что ранее вовсе были задания по уровню сродни этой для кого либо. — Этот заказ... он пришел извне, но служит нашим целям вдвойне. Тот, кто его оплатил, передал нам интересные сведения. После выполнения, на обратном пути, в условленном месте, тебя найдет человек. Он скажет: «Цикада умолкла в саду». Ты ответишь: «Но корни живы».Он передаст тебе свиток. Этот свиток важнее смерти принцессы. Понял? — холодно сообщил мужчина, выпрямляя спину, и гордо вздымая подбородок, — Ты - наш лучший фидаи. Твоя вера крепка. Но эта миссия... она не похожа на убийство тирана. Это иное. Справишься ли..? Наш клан рассчитывает на тебя. Шорох одежды по полу и удаляющиеся тихие шаги, как у кошки, символизируют окончание разговора. Отказ не рассматривается, подтверждения не требуется. *** Ритуальный кинжал, пропитанный быстродействующим ядом, ощущался в ножнах тяжелее, чем обычный. Но было ли это заслугой самого предмета, или непривычная тяжесть была вовсе не от веса металла, спрятанного на талии? Ему следует сосредоточиться. Вдалеке уже виднелись очертания дворца. Мысли Аль-Хайтама должны быть о тактике, а не о морали. Но вопрос рафика никак не хотел уходить из его головы. Почему он спросил справится ли он? Разве вера не должна быть ответом сама по себе? О каком свитке он говорил, и как он может быть важнее цели миссии? К счастью, ему всё-таки удаётся сконцентрироваться. Необходимость сливаться с темнотой глубокой ночи, не оставляя после себя ни следа, ни звука, отнимает много сил и не даёт даже возможности подумать о чем-то отвлеченном кроме задачи. Пробежав парапеты роскошного дворца и миновав несколько крыш, он оказался у окон западного крыла. С бесшумной грацией он нырнул внутрь оказавшись на общем балконе, напряженно оглядываясь. Но ни у одной из дверей никого не было. Ни единого стражника. На секунду Аль-Хайтам задумался над этим странным совпадением, но быстро выкинул это из головы. Это ему на руку. Он покрепче сжал кинжал на талии, беззвучно пролезая в окно единственных покоев в этом крыле. Он готов. Но готов ли к тому, что найдёт?