В добрый путь.

Энтони стушевался, от столь странного жеста со стороны музыканта. Идти с ним рядом было комфортно, но непривычно. Он привык ходить и в принципе передвигаться самостоятельно, редко когда кто-то изъявлял желание сопровождать его. Зачатую, если Энтони куда-то с кем-то ехал, то возвращался домой уже один. С ним имели честь кататься лишь жертвы долгов и воровства. Вообщем-то трупы, доживающие последние минуты славы в машине крупной итальянской мафии.  Смуглый мужчина не был таким. Он был, на вид, добродушным и простым, не держащим зла за душой. Он был живым. Его улыбка очаровывала и обезоруживала, а невесомое похлопывание по плечу - «дружище» и вот уже Энтони лыбится ему в ответ.  Он знал, что ничего хорошего не выйдет и что дело это гиблое. Ведь не было возможности, не было сил, а самое главное - не было времени, чтобы даже помечтать о том, что Энтони кому-то по-человечески нравится. Просто как приятель, без подтекстов. Как собеседник или товарищ, на крайний случай как собутыльник.  Он убивал, всю свои жизнь. Калечил людей, разрушал жизнь, жёг надежды. Он гнил с самого детства, с самого его рождения, ему была заготовлена эта грустная учесть, вырасти бесчеловечным, чёрствым и мерзким. По закону его жизни, он должен был выбирать более изощрённый способ как четвертовать человека, а не что ему завтра надеть.  Но саксофонисту почему-то нравился и он вёл его в какой-то «поверьте мне, замечательный бар!», Энтони даже верить не хотелось в то, что тяжёлый инструмент, висящий на плече, мужчина тащит для него. Сейчас бы завернуть в отельный номер, попросить этого простака сыграть за сотню долларов и засыпать себе в ноздри щедрую дозу кокса. И больше никогда не очнуться.  Он упёрся в дверь бара. Музыкант обошёл его и любезно открыл дверь, пропуская вперёд себя.  — Спасибо.  — Да не за что. Я уж думал, вы разучились говорить, — мужчина зашёл следом.  Он был ниже Энтони, поэтому его слова укололи куда-то в шею.  — Что простите?  — Вы молчали всю дорогу, я думал, что все слова на английском языке вам позабылись, — музыкант подхватил его под руку и потянул к барной стойке, — но я рад, что это не так.  — Просто мысли. Знаете, иногда полезно думать.  Проследовав к стойке, они уселись на высокие стулья и у Энтони наконец появилась возможность оглянуться. Бар был с тёплым светом, не навязчивым дизайном, самым обычным. В нём пахло орехами и спиртным. Спокойное место, в которое люди приходили за настоящим вкусом алкоголя.  — О, я знаю. И о чём же вы думали?  — Хм. О том, что будет очень не кстати умереть сегодня вечером.  — Что же вы такого натворили?  Мужчина улыбаясь, снова воспринял это по-бытовому. Для него это как будто звучало обыденно, как будто бы он каждый вечер в баре выпивает с мёртвыми душами. Как странно всё обернулось, обычно таким промышлял сам Энтони…  — Такое нельзя рассказывать будучи трезвым, — Энтони поправил ворот рубашки и расстегнул верхнюю пуговицу. — И хотелось бы знать, с кем я имею честь говорить…  Он увиливал и переводил тему. Ни к чему этому добродушному музыканту знать о прошлом, настоящем и будущем Энтони. Это как минимум мужчину это напугает, как максимум придётся иметь дело с местной полицией. — Хаск. Друзья зовут меня Хаскер. Ничего необычного, я просто дую в саксофон шесть дней в неделю. Я вырос в Вегасе, но мечтаю вырваться от сюда поскорее и мир повидать, пока такая возможность мне не подвернулась. Потому что я просаживаю все доступные мне деньги, пытая фортуну в казино, — мужчина пожал плечами. — Мне не везёт. Музыкант похлопал по инструменту, висевшему на спинке стула. Сразу после этого, не давая Энтони прокомментировать услышанную информацию, к ним подскочил бармен, он интересовался, чего желают гости в столь поздний час. Хаск заказал себе виски, а Энтони попросил меню.  — Шелуха?  — Прости? — Хаск растерянно, но всё ещё с искренними добротой и интересом смотрел на Энтони.  Он перешёл на ты, потому что так было принято. После того, как делишься чем-то личным, то можешь уже обратиться к человеку на «ты», прибегая к более простым выражениям и даже ругательствам. Хаск был выращен женщиной, он знал, что такое этикет и правила приличного поведения.  — Хаск - это же шелуха? Я ничего не путаю? Странное имя, — стараясь сделать разговор менее напряжённым, он снял шляпу и положил её рядом, пытаясь занять себя своим отражением в барной стойке.  Послышался тихий смех. Мужчина снял пиджак и только после того, как снова заглянул Энтони в глаза, ответил.  — Всё верно. Прости, мне редко доводилось иметь дело с иностранцами, никто раньше не говорил мне о том как глупо звучит моё имя.  Энтони улыбнулся в ответ, он пытался параллельно прочитать меню и понять, что стоит ответить и что стоит рассказать про себя.  — Вовсе не глупое.  Перед ними снова появился бармен, который поставил перед Хаком стакан со жгучим виски и парой кубиков льда. Музыкант, заметив, что у Энтони проблемы с выбором, ведь меню было незнакомым и на другом языке, решил спросить о его предпочтениях в алкоголе. Получив ответ «я итальянец», Хаск озодачил бармена приготовлением Апероля. Бармен скептически посмотрел на музыканта, но ничего не сказал,  удалившись для приготовления коктейля.  Данный бар предоставлял алкоголь в чистом виде. Любой дорогой виски или коньяк 20-ти летней выдержки - всё что угодно. У них в меню были лишь названия фирм, брендов и качества, поэтому Энтони медлил, не зная что выбрать. Никаких смешиваний между собой и газировки. Хаск об этом прекрасно знал. Но кивнув бармену, он автоматически пообещал оплатить стоимость этой секундной шалости, ведь бедный паренёк за стойкой бара взял аж 15 минутный перерыв, чтобы сбегать в ближайший продуктовый за содовой. «Весь этот фарс» для чёртового Итальянца, имя которого до сих пор было ему неизвестно.  — Ну а ты? — Хаск попытал удачу, чтобы узнать больше о стройном мрачном незнакомце в приталенном брючном костюме.  — Меня зовут Энтони.  Хаск медленно отпил виски из своего бокала, давая возможность Энтони рассказать чуть больше о себе. Поймав на себе выжидающий взгляд саксофониста Энтони протянул руку в знак знакомства. Так делали в фильмах. За всю жизнь он посмотрел всего два.  Хаск, оставив стакан, пожал протянутую руку и посмотрел на криво улыбающегося мужчину. Его пальцы были грубыми, с мозолями и совсем не сочетались со светлым цветом кожи. Вторая рука, которую Энтони, по какой-то причине, почти не использовал была в кожаной короткой перчатке, которую он не снял, зайдя в помещение.  — И?  Хаск не спешил разрывать рукопожатие. Энтони для себя отметил, что у музыканта тёплая и большая ладонь. Вовсе не как у мертвецов, с которыми ему приходилось иметь дело. Хаск был живым и это подтверждала бегущая тёплая кровь под его смуглой кожей. Он носил наручные часы из звеньев, они мирно тикали, отсчитывая секунды молчания.  — Я из итальянской мафии.  — Что ж, а я тогда оперная певица.  Азарт подстрекает. Течёт по крови как заряд электричества. Страшно, до одури, но виски успокаивает притупляя страх, оставляя лишь жадный интерес. Было проще отшутиться и забыть, нежели размышлять о прямой опасности сидящей на соседнем стуле. Давно он не заводил в бар красивых мужчин, которые в последствии оказывались членами итальянской мафии. Давно… Почти никогда.  — Ты всё думаешь, я шучу? — Энтони расплывается в такой улыбке, как будто бы и вовсе не умел этого делать.  — Ты больше похож на уличного мальчика, который пытается впечатлить влиятельно мужчину, чтобы содрать побольше денег за жалостливую историю!  — Мальчика? Прости, старик, что я неубедительно сказал, что выкашиваю не то чтобы семьи, я город могу стереть с карты Италии одним лишь звонком и указательным пальцем, — рука в перчатке дрогнула и он постучал указательным пальцем по столу три раза.  Живая и буйно бьющая в голову кровь вмиг застыла в жилах, но Хаск не подал виду. Лишь сделал щедрый глоток из своего стакана.  Слава богу, вернулся бармен и не с пустыми руками. Красный апероль с долькой апельсина на краю бокала появился перед Энтони. Он отвлёкся от разглядывания Хаска и поблагодарил бармена. Музыкант, обратившись, по имени «Джимми», к уходящему мужчине попросил повторить.  — Старик, значит. И сколько бы ты мне дал?  — Два раза, — Энтони не придавая никакого значения сказанному, показал ему указательный и средний палец, — а лет тебе на вид так шестьдесят.  — Спасибо, дружище. Больше не флиртуй так, иначе мне всё больше кажется, что тебе только вчера исполнилось двадцать.  — Мило. Мне тридцать три, — и Хаск снова услышал звонкий смех.  Почему ему стало смешно? Хотелось бы Хаску знать, смешил бы почаще этого обречённого человека. Он не был эмпатом или кем-то, кто любил и чувствовал человеческие эмоции, но в словах Энтони читалось отчаяние. В каждом слове. Что-то случилось… что-то очень страшное стояло за его душой, что он годами хранил, пытаясь отбелить для самого себя. Именно поэтому слова про мафию звучат так по-детски, а пристрастие к смерти - равнодушно. Энтони никогда и ни с кем не говорил об этом. Бытовые диалоги были для него тяжёлыми не только из-за английского языка, но и из-за отсутствия опыта в простых словах. Никто никогда не интересовался как его дела или какое хобби он предпочитает, любимый цвет, вкус, алкоголь или запах.  Хаск заставил его захотеть выяснить, какого это иметь что-то любимое.  — Ты дурно на меня влияешь, — Энтони запил горькую правду неплохим шприцом.  — Энтони, ты знаешь, что я не умею читать мысли и вырваная фраза из твоего огромного размышления в голове мне ни о чём не говорит?  — Правда? Как жаль.  Он смешно жуёт апельсиновую дольку съедая её вместе с корочкой. Читал Хаск где-то в газете, что один из признаков серийных убийц - это пристрастие к кислому, какое счастье, что Энтони всего лишь член итальянкой мафии.  — Тебе не жаль, я же вижу, — Хаск улыбается.  Передразнивает его же фразу из их разговора в переулке за баром.  — Хочу тебе кое-что предложить, раз уж это твоя последняя ночь в Вегасе.  — Полегче, я реально плох не только во флирте, но и в сексе.  Хаск не сдержанно прыскает от смеха. В голове Энтони был тяжёлый мыслительный процесс и своеобразная причинно-следственная связь, которая пока была совершенно непонятна Хаску. Тот хаос, который удалось услышать пару секунд назад заставил его посмеяться от души. Энтони не был глуп, ни в коем случае, нет, он так не считал, он был гораздо интереснее и запутаннее.  — Боже мой, Энтони, возьми себя в руки, я не об этом.  — Апероль чертовски хорош, а я пью с…, — он наклоняется к чужой руке, чтобы проверить время на часах. — … с девяти. Так что там с твоим предложением?  Энтони так хотелось избежать пули в виске, которая ждала его по возвращении в номер. Он готов был рассказать всю правду, ведь это просто первый встречный, который выслушает и забудет, но может хоть раз в жизни ему крупно повезёт и этот первый встречный предложит переночевать вместе и не в отеле. Оттянет момент трагичной кончины. Энтони был утопающим в собственных грехах, которые вовсе не имели смысла, до встречи с чёртовым саксофонистом.  — До рассвета осталось пять часов. Я предлагаю всю ночь пропить здесь, но с одним условием: ты рассказываешь мне в подробнейших деталях почему считаешь себя ходячей мишенью.  — Чёрт побери, Хаск! Я согласен!  И он срывает с себя кожаную перчатку. Открывая Хаску сквозную, начинающую гнить по краям, рану.