Шанс

      Гарри шёл по Косому переулку, нарочито удивлённо мотая головой, будто был тут в первый раз. Его глаза за стёклами очков широко распахивались при виде каждой вывески, он искусно задерживал взгляд на движущихся витринах, на сове, несущей посылку.       Они уже побывали в пабе, где Хагрид, раздувшись от гордости, громогласно объявил о том, что он, Гарри, собирается в школу. Завтра об этом будут знать практически все. Параллельно Гарри задавал вопросы полувеликану тонким, чуть взволнованным голоском: про родителей, про магию, про школу и директора. В общем, все те вопросы, что задавал бы любой ребёнок его возраста. Он отыгрывал любопытного мальчугана, хотя на самом деле слушал не ответы, а то, что оставалось за ними.       Они подошли к банку, и Гарри в притворном удивлении открыл рот, запрокинув голову так, что очки чуть не съехали на лоб. — Вау… Что это? — его голос прозвучал соответственно: чуть сдавленно, полный подобострастного изумления перед мраморным величием. — Это самое надёжное место, Гарри, банк Гринготтс, — с важностью произнёс Хагрид, поправляя свой потрёпанный пиджак, — самое надёжное, после Хогвартса, конечно же.       Гарри кивнул, делая ещё один шаг вперёд и ощущая, как воздух меняется. Запах пива и сладостей сменился холодным, сухим ароматом полированного камня, старого пергамента и металла. Он взглянул на стих, высеченный над дверями. Прочёл его про себя, не шевеля губами. «Ворожеям…» Не предупреждение. Декларация.       Они зашли внутрь. Пространство, оглушающее не шумом, а тишиной, нарушаемой лишь шелестом бумаг, звяканьем монет и скрипом перьев. Гоблины за высокими стойками, не поднимая голов, вели свои расчёты. Их длинные, цепкие пальцы двигались с гипнотической, бездушной точностью. Ни один не посмотрел на вошедших. Но Гарри почувствовал — заметили. Все.       Они подошли к стойке, где, как Гарри уже знал, их поджидал поверенный Поттеров — Грипхук. Один из немногих, кому Гарри доверял в прошлой жизни. — Э-э… Здрасьте, — неуверенно кашлянул Хагрид, явно чувствуя себя не в своей тарелке.       Гоблин медленно поднял взгляд. Его жёлтые, раскосые глаза скользнули по фигуре Хагрида с холодным презрением, а затем уставились на Гарри. Взгляд был подобен касанию щупальца. Он ничего не спрашивал. Он сканировал. — Вы по какому вопросу? — голос Грипхука был сухим, как шелест падающих листьев. Он не стал приветствовать такого гостя. Приветствия здесь были частью сделки, а не вежливости. — Юный Гарри Поттер пришёл получить свои деньги в сейфе, оставленным ему родителями, — выпалил Хагрид, стараясь придать словам официальный вес. — А ключ у Гарри Поттера имеется? — Грипхук даже не повернулся. Его пальцы продолжали водить пером по огромной бухгалтерской книге. — Ох… — Хагрид начал судорожно рыться по своим многочисленным карманам, производя шум, подобный обвалу гравия, — он был где-то тут… Ага, вот же! Гарри смотрел, как из недр бархатной жилетки появляется маленький золотой ключик. Сердце у него в груди не ёкнуло от ностальгии. Оно замерло, совершая холодный расчёт. Ключ.       Внутренний голос зашептал чётко и ясно: Ключ должен стать твоим. — Проходите, — сказал Грипхук, внимательно осмотрев маленький ключик.       Они двинулись за ним вглубь банка, мимо бесконечных рядов дверей, уводящих в горные недра. Хагрид шагал тяжело, смущённо оглядываясь. Гарри же шёл, глядя прямо перед собой, но его периферийное зрение фиксировало всё: сложную систему рельсов, выражения лиц других гоблинов (безразличие, любопытство, скрытая враждебность), мерцающие рунические знаки на дверях сейфов. — Первый визит в банк, мистер Поттер, — произнёс он, и это не был вопрос, — надеюсь, вы цените то, что вам оставили. И помните: в Гринготтсе всё имеет свою цену. И свою историю.       Гарри встретился с ним взглядом. Не испуганным, не восторженным. Внимательным. Как ученик, слушающий важный урок. — Я постараюсь помнить, — тихо, но чётко ответил он.       И в эти простые слова он вложил нечто такое, отчего Грипхук на секунду замер. Не ребёнок. Ни один ребёнок так не смотрит. Потом гоблин кивнул, столь же коротко и деловито, и занял своё место. Вагонетка рванула вниз.       Заполучить ключ получилось проще простого. Уловка была детской по простоте, но взрослой по расчёту. Гарри дождался момента, когда Грипхук открыл дверь сейфа № 713,где, Гарри уже знал, находился философский камень. — Мистер Хагрид, — тонкий, почтительный голосок остановил его. Гарри смотрел снизу вверх, его лицо выражало любопытство, — пожалуйста, можно я… можно я просто посмотрю на ключ? Пока вы внутри. Я… я никуда его не дену. Просто подержу.       Он протянул руку, ладонь вверх. Жест был открытым, уязвимым — жест ребёнка, просящего самую дорогую игрушку.       Хагрид замялся. На его простом, добродушном лице боролись инструкции («ничего не выдавать, ничего не терять») и искренняя жалость к мальчику, который впервые видит наследие родителей. — Ну… ладно уж, — буркнул он наконец, сунув Гарри в ладонь маленький, тёплый от его руки золотой ключик, — только держи крепче! Не урони! — Спасибо! — Гарри сжал пальцы вокруг металла, ощутив его неожиданную тяжесть. Он сделал шаг назад, уступив дорогу, и его взгляд стал зачарованно-отрешённым, будто он разглядывал не ключ, а древний артефакт.       Хагрид, ободрённый этой реакцией, важно кивнул и скрылся в темноте сейфа. Гарри слышал, как там что-то шуршит, слышал сдавленное ворчание полувеликана. Он стоял неподвижно, повернувшись спиной к Грипхуку, который наблюдал за всей сценой с каменным, ничего не выражающим лицом. Мальчик поднял ключ к самому лицу, будто разглядывая гравировку, потом бережно опустил его и… просто сунул в карман своих мешковатых штанов. Движение было плавным, естественным, как будто он кладёт обратно конфету, которую ему лишь разрешили подержать. Никакой спешки. Никакой тайны. Простой, детский жест присвоения.       Дверь снова заскрежетала. Хагрид вынырнул из темноты, чуть более взволнованный, чем заходил.       И тут Гарри запустил вторую часть плана. Он не дал Хагриду опомниться. — Мистер Хагрид, а что это вы там так долго делали? — спросил он, его голос звенел искренним, чуть навязчивым любопытством. Он подошёл ближе, заглядывая в складки пальто, — вы что-то взяли? Это что, моё? Можно посмотреть? — Нет, нет, Гарри, ничего такого, — Хагрид заёрзал, его рука инстинктивно прижала карман с тайным грузом. Лицо выразило паническую изобретательность, — это… это личное дело Дамблдора! Да, важное поручение от директора. Совершенно секретно. Ни слова никому, ладно? — Ой, — Гарри сделал разочарованное лицо, но тут же оживился, — а что это за поручение? Оно опасное?       Вопросы посыпались один за другим, как горох из мешка. Наивные, детские, но такие, что требовали от Хагрида изобретать всё новые и новые нелепые отговорки. Он путался, краснел, отмахивался, полностью погружённый в задачу сохранить «великую тайну». Его мозг, простой и прямолинейный, мог концентрироваться только на одной вещи за раз. Сейчас эта вещь была — не выдать Гарри правду о пакете. О маленьком золотом ключе он думать забыл напрочь.       Грипхук, стоявший в стороне, видел всё. Его острые, жёлтые глаза заметили мгновенное исчезновение ключа в кармане мальчишки. Они заметили игру, которая разворачивалась перед ним. И в этих глазах, лишённых человеческой теплоты, вспыхнула искра безжалостного одобрения. Это был не обман. Это была операция. Чистая, точная, эффективная.       Когда Хагрид, наконец отбившись от вопросов, облегчённо вздохнул и потянулся было к своему карману, где раньше лежал ключ, Гарри уже стоял у вагонетки, беззаботно болтая ногой и глядя в тёмный тоннель. Карман его штанов оттягивался вниз солидной, уверенной тяжестью.       Хагрид похлопал себя по бокам, нахмурился. — Странно… — пробурчал он. — Что такое, мистер Хагрид? — мгновенно отозвался Гарри, поворачивая к нему лицо с выражением неподдельного участия. — Да так… мелочь. Неважно. Поехали уже.       Грипхук, не произнеся ни слова, жестом указал им места. Когда вагонетка рванула с места, неся их обратно к свету и шуму людского мира, гоблин сидел прямо, как истукан. Лишь один раз его взгляд скользнул в сторону Гарри, который смотрел вперёд, и в уголке его тонкого, жёсткого рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую. Профессиональную. Он видел родственную душу. Не в добре. В понимании простой истины: что бы ни лежало в сейфах, истинная ценность — это контроль. А контроль начинается с ключа.       Когда Гарри и его сопровождающий дошли до лавки Олливандера, уже почти наступил вечер. Длинные тени Косого переулка сплетались в единую сизую пелену, и только в узких окнах магазина палочек теплился пыльный, золотистый свет. Хагрид, отягощённый покупками и, очевидно, внутренним напряжением от пакета, который он нёс, с облегчением вздохнул. — Подожди тут, Гарри, — сказал он, ставя свёртки у порога, — я быстро, вон, в том магазине… тебе же нужно, на чём письма отправлять? Я схожу, выберу что-нибудь… подходящее. Ты тут без меня справишься?       Гарри кивнул, глядя на вывеску, поблёскивающую серебром: «Олливандер. Лучшие палочки с 382 года до н.э.». Его сердце не забилось чаще. Оно, казалось, наоборот, замерло, превратившись в холодный, тяжёлый камень где-то в глубине груди. — Конечно, мистер Хагрид, — тихо ответил он, — я подожду.       Гарри сделал шаг к лавке. Он не толкнул дверь. Он коснулся её ладонью, и старинное дерево с тихим вздохом уступило.       Из полумрака глубины лавки появился Мистер Олливандер. Его огромные, бледные, похожие на луны глаза, уже были широко распахнуты, устремлены прямо на Гарри. Он не подбежал. Он словно всплыл навстречу, бесшумно скользя по потертому полу, и остановился так близко, что Гарри мог разглядеть каждую прожилку в его молочных радужках. — Я ждал вас, — прошептал Олливандер. Его голос был тихим, но не слабым, — я всегда знал, что вы придёте. Гарри Поттер.       Он произнёс имя не как титул, не как сенсацию. Как диагноз. Как исполнение давнего пророчества, записанного в его личных книгах.       Гарри не отступил. Он поднял лицо, позволив свету из окон упасть на его шрам. — Здравствуйте, — сказал он просто. Его собственный голос прозвучал в этой тишине чужеродно, слишком громко, слишком живо.       Олливандер склонил голову, изучая его. Его взгляд скользнул по лицу, по фигуре, задержался на глазах. Не на зелёных зрачках. На выражении в них. — Да-а… — протянул он, и в этом звуке была целая вселенная намёков, — интересно. Очень интересно. Вы не похожи… и в то же время… Очень похожи. Давайте-ка…       Он не спросил, какая рука ведущая. Он уже взял с прилавка мерную ленту с серебряными делениями, и она, как живая змея, завилась вокруг Гарри, щупая расстояние от плеча до запястья, от носа до затылка, обхват головы. Гарри стоял смирно, позволяя ей делать свою работу. Он чувствовал, как магия ленты сканирует не его тело, а что-то глубже. Его ядро. — Не каждому подходит первая же палочка, — бормотал Олливандер, уже листая в уме свой бесконечный каталог, — это палочка выбирает волшебника, мистер Поттер. Помните это. И выбор этот… всегда говорит больше, чем кажется.       Он отступил к стеллажам, и его длинные пальцы заскользили по коробкам почти с чувственной нежностью. Он достал одну. — Дуб, сердечная жила дракона. Десять дюймов. Жёсткая. Попробуйте.       Гарри взял палочку. Дерево было тёплым, живым. Он взмахнул. С полки слева с грохотом упала ваза с перьями. — Нет, нет, определённо нет, — зашептал Олливандер, выхватывая палочку из его руки с такой скоростью, что та едва не высекла искру, — не ваша. Интересно… очень интересно…       Следующая. И следующая. Гарри послушно махал каждой, вызывая то слабые искры, то порывы пыльного ветра, то звон хрусталя. С каждым разом лицо Олливандера становилось всё более озадаченным, а в глазах разгорался всё более странный, почти болезненный азарт. Он смотрел на Гарри не как на клиента, а как на сложнейшую головоломку. — Любопытно… — шептал он снова и снова, — очень любопытно. Такая сила… такой узор… и такое сопротивление…       И тогда его взгляд остановился. Он замер, уставившись в одну точку на самой верхней полке, в самом дальнем углу, куда даже свет, казалось, боялся заглядывать. Он не полез туда. Он протянул руку, и коробка сама сползла в его ладонь, покрываясь по дороге свежей пылью. — Я и не думал… — его голос дрогнул, — не думал, что мне доведётся… Попробуйте эту. Осторожно.       Коробка была старой, темнее других. Олливандер открыл её с благоговейной медлительностью. Внутри, на бархате, выцветшем до серого, лежала палочка. Она была изящной, идеально отполированной. Остролист.       Гарри уже знал, что почувствует, ещё до того, как его пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Но знание не могло подготовить к реальности.       Это был не просто тёплый поток. Это было узнавание. Как будто часть его самого, отрезанная и забытая, вернулась на место. Тепло разлилось по руке не волной, а медленным, уверенным приливом, заполняя каждую клетку, до самых кончиков пальцев. В воздухе не вспыхнул фейерверк. Из кончика палочки хлынул ровный, золотисто-алый свет, мягкий и плотный, как мёд. Он окутал Гарри с головы до ног, осветил каждую пылинку в лавке, заставив их танцевать в торжественном, немом вальсе. И в этом свете не было ничего «доброго» или «злого». Была лишь абсолютная, бесспорная принадлежность.       Олливандер ахнул. Его бледное лицо стало совершенно белым. Он отшатнулся, прижав руку к груди. — Не может быть… — прошептал он, и в его голосе был ужас. И восторг. И что-то вроде скорби, — палочка из остролиста… тринадцать с половиной дюймов… упругая… Он замолчал, глотая воздух. Его огромные глаза впились в Гарри, и в них читалось понимание такой глубины, что Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Олливандер знал. Он не знал о путешествии во времени, о Дарах, о Смерти. Но он знал о палочках всё. И он понял то, что должен был понять. — …и сердцевина, — закончил он наконец, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, — перо феникса. Феникса, чьё перо дало жизнь лишь одной другой палочке в моей карьере.       Он не назвал владельца той палочки. Лишь указал на то, что та палочка оставила ему шрам в виде молнии.       Гарри медленно опустил руку. Свет угас, но ощущение связи осталось — прочное, неразрывное, пугающее. Он смотрел на палочку в своей руке. На своего двойника. На своё проклятие и свой ключ, вручённые ему в одном предмете. — Это… странно, — тихо сказал Олливандер, отводя взгляд. Но он лгал. Для него в этом не было ничего странного. Была лишь ужасающая, совершенная логика судьбы. — Палочка… Такое случается. Очень, очень редко. Помните, мистер Поттер, — его голос стал беззвучным шёпотом, — палочка — это не просто инструмент. Это отражение. И то, что ваша палочка — сестра той… это кое-что говорит. О вас. И о вашем пути.       Он посмотрел на Гарри снова, и теперь в его взгляде не было страха. Было нечто вроде старческой, усталой жалости. И предупреждения. — Будьте осторожны. С ней. И с тем, что она может… притянуть.       Гарри кивнул. Он понял больше, чем старик сказал. Палочка связала его с Волдемортом. Снова. Намертво. Но теперь он знал об этой связи. И это знание было оружием. — Сколько я вам должен? — спросил он обыденным тоном, словно только что купил не артефакт судьбы, а связку пергамента.       Олливандер вздрогнул, вырванный из потока мистических прозрений назад, в мир галлеонов и сиклей. — Семь… семь галлеонов, — выдавил он.       Гарри отсчитал деньги с холодной точностью. Положил их на прилавок. Потом повернулся и вышел из лавки, не оглядываясь. Палочка лежала у него во внутреннем кармане, прижимаясь к груди.       На улице уже совсем стемнело. Где-то впереди маячила огромная тень Хагрида с клеткой в руке. Гарри остановился, глядя на тёмное небо между крышами. Он сжал в кармане рукоять своей новой-старой палочки.       «Сестра той, что убила моих родителей, — подумал он без дрожи, с ледяной ясностью, — инструкция ясна. Теперь осталось выяснить, могу ли я сыграть на этой связи лучше, чем Том».       По дороге обратно, после лавки Олливандера, Хагрид решил, что Гарри нужно «подкрепиться по-настоящему», и завёл его не куда-нибудь, а в «Кабанью голову». Заведение было тёмным, пропахшим на века впитавшимся дымом, дешёвым элем и чем-то острым и звериным. Клиенты — бородатые, молчаливые, с твёрдыми взглядами — на мгновение затихли, когда вошёл великан с мальчишкой в очках, но тут же погрузились обратно в свои мутные кружки и тихие беседы. Это было место, где не задавали лишних вопросов.       Хагрид устроился за угловым столиком, загораживая Гарри от остального зала своей исполинской спиной. На стол с глухим стуком опустились две огромные кружки с элем и тарелка с чем-то, отдалённо напоминающим пирог. — Вот, попробуй, — с гордостью сказал Хагрид, отпивая добрую половину первой кружки и потянул мальчику пирог, — настоящая волшебная еда!       Гарри взял кусок, откусив довольно много — он и вправду был голоден. Он ждал. Атмосфера места, его полумрак и всеобщее нежелание быть услышанным, делали своё дело. Хагрид, расслабленный и довольный, разговорился. — Твой отец, Гарри, — начал он, обводя зал влажным, добродушным взглядом, — душой компании был. И мать… умнее её не было. А он… Тёмная Тварь… всё отнял. Гарри не стал спрашивать о силе. Он пошёл с другой стороны — с самой человечной. — А почему? За что он их… — он сделал паузу, будто не в силах выговорить. — За что? — Хагрид хмуро стукнул кружкой по столу, — Такой уж он был. Зло ради зла. Боялся их, наверное. Боялся, что они ему помешают. — Он понизил голос, наклонившись через стол. Его дыхание пахло пивом и тёплым хлебом. — Он боялся одного пророчества… Ну, это неважно. Важно, что они встали у него на пути. И… не устояли.       Пророчество. Хагрид выпалил это слово случайно, как нечто само собой разумеющееся, и тут же спохватился, сделав вид, что глубоко увлечён пирогом. Но семя было брошено. — А как его зовут? — спросил Гарри, как можно более естественно, будто спрашивал имя соседской собаки, — у него же должно быть имя.       Всё замерло. Не только Хагрид. Казалось, на секунду затих даже гул голосов в глубине паба. Хагрид застыл с куском пирога на полпути ко рту. Его лицо, только что такое красное и довольное, посерело. В глазах вспыхнул тот же дикий, суеверный страх, что Гарри видел у Дурслей, но умноженный на внутреннее знание о реальной опасности. — Ты что, с ума сошёл? — прошипел он, почти беззвучно, но с такой силой, что брызги слюны полетели на стол. Он оглянулся, будто стены могли слышать. — Его. Не. Называют. Никогда. Это не просто имя, мальчик. Это… клеймо. Призыв.       Он схватил свою кружку, но рука его дрожала. — Он сам его… испортил. Сделал так, что произносить его — всё равно что кричать в ночном лесу. Ты привлекаешь внимание. Их внимание. — Хагрид кивнул куда-то вглубь паба, в самый тёмный угол. — Здесь, может, и тихо сейчас. Но они есть. Те, кто помнит. Кто ждёт. И они слышат.       Страх Хагрида был осязаем. Он был тяжёлым, как запах старого пива, и заразным. Гарри видел, как по спине великана пробежала дрожь. Это был не страх перед человеком. Это был страх перед символом. Перед словом, которое стало ловушкой, ментальным вирусом, парализующим целое общество.       Гарри кивнул, делая вид, что подавлен. — Понял, — тихо сказал он, опуская взгляд на свою тарелку. — Не буду.       Хагрид тяжело вздохнул, словно с его плеч свалилась гора. Он откинулся на спинку стула, который жалобно заскрипел. — Умный мальчик, — пробормотал он, уже более добродушно, — ты многое поймёшь, когда в школу попадёшь. А пока… давай закончим этот пирог.       Гарри принялся за еду, вежливо кивая.       В прошлой жизни, в такой же тёмной и душной глубине «Кабаньей головы», Хагрид, разгорячённый пивом и жалостью, прошептал ему это имя сквозь зубы: Волдеморт. Тогда это слово обожгло Гарри ледяным ужасом, впервые связав абстрактное «зло» с конкретным, чудовищным звучанием. Оно стало первым ключом, первой ниточкой в клубке.       Теперь же Хагрид лишь сжал свою кружку так, что дерево затрещало, и прошипел: — Нельзя. Нельзя даже думать о нём в этом ключе. Имя его — яд. Оно остаётся на губах, как клеймо. Лучше уж пусть оно канет в Лету вместе с ним.       В прошлый раз Хагрид нарушил табу из солидарности, из желания дать мальчику знать врага в лицо. Теперь же табу оказалось прочнее. Страх перед именем перевесил даже его простодушное желание быть откровенным с Гарри.       Будущее уже поменялось. С того момента, когда Гарри вернулся сюда, уже ничего не будет как прежде. — Но если его никто не называет, — тихо, почти философски заметил Гарри, — то как о нём говорят? Как предупреждают детей? Как пишут в учебниках истории? — «Тёмный Лорд», — сразу, почти автоматически ответил Хагрид, как бы цитируя официальную формулировку, — «Тот-Кого-Нельзя-Называть». «Ты-Знаешь-Кто». Этого достаточно. Больше и не нужно. — Он помрачнел. — А в учебниках… в учебниках про ту войну мало что написано. Слишком свежо. Слишком больно. Да и многие предпочли бы забыть.       Гарри молча кивнул и не стал больше задавать вопросов.       Хагрид выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал Азкабана. Он снова стал большим, тёплым и немного грустным великаном. — Умница. Лучше расскажи, как тебе палочка? Чувствуешь связь?       Гарри кивнул, касаясь пальцами внутреннего кармана пиджака, где лежал футляр. — Чувствую. Она… будто всегда была моей. — Вот и славно, — Хагрид удовлетворённо отхлебнул эля, — палочка — это самое главное. Остальное приложится.       После ужина, когда густой сумрак окончательно поглотил Тисовую улицу, Хагрид довёз Гарри до самого порога дома Дурслей. Старый мотоцикл (появившийся бог весть откуда) заглох у тротуара с последним, недовольным пыхтением. — Ну, вот ты и дома, — пробурчал великан, неуклюже слезая с железного коня. Он казался огромным и немного потерянным в аккуратной магловской тишине спального района.       Гарри стоял на тротуаре, его руки были заняты свёртками, а на плече покачивалась просторная клетка с белой, нахохлившейся от непривычной дороги совой. Он кивнул, глядя на тёмные окна дома. За одной из штор шевельнулась тень — Петунья, наблюдающая. — Спасибо, мистер Хагрид, — сказал он тихо, но чётко, — за всё.       Хагрид смущённо заёрзал, похлопал себя по карманам и извлёк оттуда не только смятый носовой платок, но и конверт из плотной, пергаментной бумаги. — Держи, — протянул он его Гарри, — билет. На Хогвартс-экспресс. Первое сентября, с одиннадцатичасовой платформы Кингс-Кросс. Никогда не пропустишь — там полно наших.       Гарри взял конверт. Бумага была прохладной и чуть шершавой под пальцами. Не просто билет. Пропуск. Официальное приглашение в другую жизнь. — А как найти… платформу? — спросил он, делая вид, что изучает надписи на конверте. Он прекрасно помнил и стену между девятым и десятым сектором, и бегущие сквозь неё семьи, и своё собственное, прошлое отчаяние. Но сейчас ему нужно было сыграть роль того, кто ничего не знает.       Хагрид ухмыльнулся, и в темноте блеснули его зубы. — Не бойся, всё просто. Подойди к барьеру между платформами девять и десять. И… пройди сквозь него. Не замедляй шаг и не бойся столкнуться. Лучше — разбегись. Если растеряешься — ищи семью волшебников, они тебя сориентируют.       Он помолчал, глядя на Гарри, и в его взгляде вдруг мелькнула тень той же тревоги, что была в пабе. — И помни, Гарри, — добавил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, хотя вокруг ни души не было, — будь осторожен. Не ко всем можно подходить. И если услышишь, что кто-то… называет Того-Кого… отойди. Подальше.       Это было последнее предупреждение. Последний штрих в картине дня, который начался с шоколадного пирога и закончился намёком на незримую, вездесущую угрозу. — Я буду осторожен, — пообещал Гарри.       Хагрид тяжело вздохнул, словно сбросив с плеч груз огромной ответственности. Он потрепал Гарри по плечу так, что тот едва устоял на ногах. — До сентября, Гарри Поттер. Удачи тебе.       И, неловко развернув свой мотоцикл (колёса проскребли по асфальту), он вскарабкался в седло. Мотор рыкнул, выплюнув облако сизого дыма, и тяжёлая машина, фыркая, поползла в темноту, постепенно растворяясь в ней, как призрак. Гул мотора затих, сменившись наступившей тишиной, нарушаемой лишь далёким лаем собаки. Гарри стоял один на тротуаре, держа в руках билет и глядя в пустоту, куда только что исчез Хагрид. В доме зажегся свет в прихожей — его ждали. Но он не спешил. Он смотрел на конверт, на своё имя, выведенное зелёными чернилами. На пакеты с мантией, котлом и книгами. На клетку, где Хедвиг устроилась на жёрдочке и уставилась на него большими, круглыми глазами.       Этот день подходил к концу. Не так, как в первый раз — в слепом ужасе и головокружительном восторге. Он заканчивался тихо, с холодным расчётом в сердце и тяжестью ключа в кармане.       Он повернулся и направился к дверям. Его шаги были твёрдыми. Он больше не был мальчиком, которого привезли и оставили на пороге. Он был тем, кто вернулся сам. С багажом. С билетом в один конец.       Дверь отворилась прежде, чем он успел до неё дотронуться. На пороге стояла Петунья, бледная, со сжатыми губами. Она молча отступила, пропуская его внутрь. Гарри переступил порог. Дверь закрылась за его спиной, отсекая прохладный вечерний воздух. Впереди был месяц ожидания, учёбы и подготовки. А затем — дорога на платформу девять и три четверти. Навстречу старой войне, которую он намерен был вести на этот раз по-новому.       Он поднялся в свою комнату, поставил клетку на стол у окна и положил билет на видное место. Первое сентября. Отправление в одиннадцать. Поезд уходил точно по расписанию. И Гарри Поттер не собирался его пропускать.