Гарри Поттер и Тихоня из Пуффендуя

Гаргулья, раскрыв свою пасть, величественно вздёрнув клюв, охраняла вход туда, где моя многолетняя мечта вот-вот могла сбыться. Я переминалась с ноги на ногу, заламывала пальцы, но терпеливо ждала этого «тормоза»-профессора, который, как всегда, опаздывал. Я всё смогу. Этот год будет моим. Хватит просиживать в тени, как невидимка и неудачница. Хотя… кого я обманываю? Кому сдалась невзрачная тихоня, когда есть храбрые, доблестные и такие заметные гриффиндорцы? Сделала два шага назад. В одну секунду мне почудилось, что всё, что я напридумывала, — ошибка. Что до конца учёбы придётся прозябать в тухлом Пуффендуе, а потом — о ужас! — до конца жизни выращивать в парнике писклявые мандрагоры, жить на унылой Тисовой улице, замужем за занудным магом-бухгалтером. Эта перспектива разом развеяла пелену сомнений. Вскинула подбородок и снова поравнялась со статуей. — Опять эта пуффендуйка тут крутится, — раздался напыщенный голос из картины. — У меня от твоей возни в висках стучит! Я вмиг смутилась, но тут же взяла себя в руки: вытянулась, расправила плечи и грозно шикнула в сторону холста. — Эй, сэр Ланселот, ты видишь это? — не унимался заносчивый тип. — Кто это там? — отозвался не менее важный голос. — А ну, отвали от рамы со своим этим самым… — Да иди отсюда, девочка, не позорь факультет. Хватит! Сколько можно их терпеть? Если бы в первый учебный год не испугалась их и не сбежала, может, училась сейчас на факультете своей мечты, а не плыла по течению от семестра к семестру. Я набрала полные лёгкие воздуха, чтобы дать им отпор, но изо рта вылетело лишь приглушённое: — Извините… я больше не буду мельтешить. Картины пуще прежнего начали причитать и ворчать, но я уже не слушала их, так как повеяло знакомым запашком морозного утра, мяты и чего-то неуловимо-аристократичного — вероятно, дорогого мыла или чистоты крови. Из-за поворота вырулил виновник аромата со своей свитой за спиной. Он шёл, как всегда, величественно и грациозно. Почему его плащ так лихо развивается, если в помещении штиль? Он двигался быстро и целеустремлённо, словно снова куда-то опаздывал. Хотя у Малфоя всегда найдётся достаточно пафосный повод торопиться. Я слегка склонила голову вбок и, не скрывая любопытства, наблюдала за торжественной проходкой слизеринца. Его серые глаза — холодные как лёд на северном полюсе Снежного шара Дамблдора — скользнули по мне с выражением, будто он наступил во что-то, что оставила неаккуратная саламандра. — Пуффендуйская пыль, не загораживай проход, — процедил Малфой сквозь зубы, и аромат мяты, яблок и высокомерия разом окутал меня. Он слегка задел локтём, как будто я по ошибке родилась, доросла и зачем-то встала у него на пути, и растворился во мраке хогвартского пространства. Я с минуту потупила взор, но следом, как гром, обрушился на голову всепоглощающий восторг. Тело само принялось вертеться вокруг своей оси, а ладошки ритмично хлопать под аккомпанемент пляшущих ног. «Он знает, с какого я факультета! Он прикоснулся ко мне!» — визжала я про себя. На губах даже образовались капельки слюны — так хотелось выкрикнуть эти слова несносным картинам и показать, что не такая уж я невзрачная простушка, какой они меня считали. — Эй, сэр Ланселот, ты видишь это? — не унимался напыщенный мужичок из картины. — У неё, похоже, эпилептический припадок. Вероятно, с лёгким прикосновением Малфой передал мне долю своего «надутого» высокомерия, потому что я решилась на то, чего не получалось сделать все шесть лет: показать им магловский жест, а именно — средний палец. — Какое невежество, — выплюнул за спиной чопорный голос с ноткой снобизма, заставив меня обернуться. — Мисс… — профессор Снейп завис на моём лице и, прищурившись, явно пытался вспомнить мою фамилию. — Учащейся Пуффендуя, — заключил он, поджимая губы, словно эти два слова имели вкус протухшего слизня. Я даже рот не успела открыть, чтобы назвать своё имя и оправдаться, как он продолжил, разделяя каждое слово чуть ли не по слогам: — Минус… десять… очков… с Пуффендуя. Ну класс! Первый учебный день, а мой факультет, как обычно, уже ушёл в минус! Я опустила глаза, не в силах терпеть этот острый взгляд, которым можно было резать стекло. Внутри всё покрылось инеем, и невольно затряслись поджилки. — И-и-и… — пыталась промямлить извинения, но язык онемел вместе с пальцами на руках. — Пароль: «дохлая муха», — отрезал профессор Снейп. Он махнул своим плащом и откинул голову назад так, что казалось, она сейчас отвалится и покатится в Азкабан, — и растворился во мраке следом за Малфоем. Я медленно развернулась и уставилась на статую. Но она расплывалась перед глазами из-за нахлынувшего страха. Предвкушение, которое таилось в глубине души, смешалось с настоящим, неприкрытым испугом. Вероятно, это выражение отобразилось на моём лице. Неожиданно изображения на картинах, которые «кошмарили» меня все шесть лет, сменили вектор и начали подбадривать. И, естественно, в своей уникальной манере. — Давай, девочка! Если ты сейчас не сделаешь этого, я перелезу к Дамблдору и скажу, чтобы он поменял пароль на «тряпичная кукла»! — Да иди уже! Сколько можно столько лет маячить перед нами? Не такая уж ты и трусливая, как тебе кажется, раз ты нас стойко выдержала. Возможно, для кого-то эти слова показались бы грубыми и неуместными. Но для меня они произвели противоположный эффект. Я торжественно подняла подбородок, вдохнула и с величием избранной судьбой произнесла: — Дохлая мышь! И… ничего не произошло. Улыбка сползла, а подбородок предательски задрожал. — Её не спасти… — обречённо проскрипел Ланселот. — «Дохлая муха», бестолочь! — Дохлая муха, — просипела я, уже пряча глаза от стыда. Казалось, даже гаргулья ухмыльнулась от нелепой ситуации и с шумом прокрутилась вверх. Я на ватных ногах, напевая про себя детскую считалочку, поднялась по ступеням в кабинет к человеку, который в одну секунду мог изменить мою судьбу. Дамблдор, как обычно, пребывал в своём привычном виде с третьего курса: в колпаке звездочёта, серой мантии, с длинной бородой, перевязанной резинкой, и со своей уникальной фишкой — очками-полумесяцами. Он, заложив руки за спиной в замок, о чём-то оживлённо бормотал с птицей, похожей на феникса, не обращая внимания на внешний мир. Статуя с шумным скрипом вернулась в прежнее положение, заставив меня вздрогнуть. Я нелепо топталась на месте, не решаясь отвлечь директора от, вероятно, важных переговоров. Возьми себя в руки! Ты круглая отличница и прилежная ученица. Так что заслуживаешь разговора с самым сильным волшебником в истории. Ой, да кого я обманываю, я ведь не Гарри Поттер, чтобы вообще привлечь хоть чьё-то внимание. А, стоп! Нет! Всё-таки ты личность. Вот. Сейчас. Вот сейчас окликну его! Давай! Давай! Окликни же его! И из моего рта вывалилось нечленораздельное «М-м-м…». Профессор, словно ждал именно этого «уверенного» приветствия, повернулся вполоборота, улыбнулся и пригласил меня рукой пройти к столу. Когда мы уселись друг напротив друга, Дамблдор взял инициативу на себя: подобрал в горе разбросанных бумаг нужный листок, приспустил очки и, вскинув брови, без тени удивления, заговорил: — Джини Поттер? Я, как только увидел ваши инициалы, сразу захотел познакомиться с тёзкой, знаменитого волшебника, — сказал он, оглядывая меня с невозмутимым любопытством. — А имя — прямо как у легендарной девчонки Уизли. Только вот волосы у вас каштановые кудряшки, а не рыжие, и глаза серые, а не карие, — заключил он и загадочно улыбнулся, чем смутил меня ещё больше. Я прочистила горло и, как на духу, прошептала: — Нет, меня зовут Джессика Гроттер. — А-а-а… — как мне показалось, с лёгкой ноткой театрального разочарования, протянул Дамблдор и отложил листок в сторону. — Чем обязан, мисс Гроттер? Он принялся интенсивно почёсывать кончик носа, пристально вглядываясь мне в глаза сквозь очки-полумесяцы. Меня всё-таки не отпускало ощущение, что это какая-то проверка — тем, чем он обычно славился, — и профессор сделал это специально, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Я вжалась в кресло, и, как бы ни старалась себя сдержать, дрожащий голос прорвался наружу: — Я… я… я бы хотела… В общем, я пришла… Я много лет мечтала у вас попросить… Дамблдор внезапно протянул мне хрустальное широкое блюдечко, на котором лежали какие-то разноцветные шарики. — Угощайтесь. Очень вкусные конфетки, да и горло прекрасно прочищают. Всегда такие ем, когда выступаю в Министерстве Магии. Помогают переждать самые скучные доклады. — Спасибо… Решила: была не была! Взяла и закинула в рот сразу три. Раскусила — и по дёснам расползлась противная мятно-сырная слизь, а язык онемел настолько, что теперь он просто беспомощно болтался, как рыба, выброшенная на берег. Что это за подстава? Его настолько достало моё унылое мычание? В груди обдало таким стыдливым жаром, что мне захотелось сию же секунду запрыгнуть в одну из картин моих мучителей, добраться до вокзала «Кингс-Кросс» и укатить на ближайшем поезде «Хогвартс-экспресс» в один конец — хоть в Лондон, хоть к чёрту на рога. Посчитав, что терять уже нечего, я несколько раз причмокнула, разминая язык, а Дамблдор столько же раз потёр кончик носа. У него там что-то присохло, не пойму? — Мисс Гроттер, у вас там что-то прилипло, — он хитро улыбнулся и указал на переносицу. — Вот здесь, прямо на кончике вашего вздёрнутого носика. Всё! Как ещё могла подшутить надо мной жизнь! Уж лучше бы сидела в своём грёбаном Пуффендуе и не выделялась! Вся сконфуженная неловкой ситуацией, я бросила: — Это, вообще-то, родинка. И ошалела от собственного делового голоса. Похоже, конфетки всё-таки сделали своё грязное — ой — волшебное дело. Моментально воспрянув духом, я сложила на столе руки, как прилежная ученица, и начала свою пламенную речь. — Профессор! Я Джессика Гроттер, чистокровная волшебница, отличница и учащаяся факультета Пуффендуй. Шесть лет я тлела в общежитии, где главное развлечение — следить, как всходит тесто для пудинга. Моя душа жаждет… подвигов! Я хочу, чтобы мной двигала храбрость, а не доброта и служение! Я хочу носить алый плащ и совершать по-настоящему храбрые поступки! Мои родители — гриффиндорцы, они погибли, сражаясь со злом! А я даже ни разу никого не спасла! Поэтому я пришла к вам… — замялась, чтобы подобрать слово позаковыристее и показать, какая я образованная, — …на аудиенцию, просить перевести меня на факультет Гриффиндор, где я могу стать заметной и показать всем, на что способна! — Занятно, — протянул Дамблдор, поднялся со своего места и начал расхаживать туда-сюда, сложив за спиной руки в замок. А у меня от напряжения чуть не лопнула голова. Подалась вперёд в предвкушении положительного ответа. Впервые в жизни я выдала такую красноречивую тираду — и наконец-то смогла очертить свои границы и приоритеты. Но то, что сказал профессор дальше, выбило из меня всю уверенность, словно хлопком по спине: — Я не могу этого сделать, — он чуть пригнул голову и посмотрел на меня сквозь очки-полумесяцы. — Решаю не я, а Распределяющая шляпа. — Но вы же директор! — выпалила я возмущённо, всё ещё поражаясь собственному нахальству. — Конечно, но Шляпа видит куда дальновиднее старика, мисс Гроттер. — Но я вольна выбрать любой факультет! Шляпа — лишь вспомогательный инструмент! — почти в отчаянии сказала я и, растеряв остатки смелости, опустила глаза. Дамблдор задумчиво остановился, посмотрел куда-то поверх моей головы — будто там парил особо интересный комар — и мягко произнёс: — Знаете, мисс Гроттер… любопытная вещь: иногда тыква мечтает стать гранёным кубком. Но если налить в неё сливочного пива — она всё равно остаётся тыквой. До поры. Он улыбнулся так, словно сказал не бред, а величайшую мудрость столетия. — Храбрость, — продолжил он, — редко рождается от перемены комнаты. Чаще — от перемены в сердцах. Спасибо, просветитель, теперь я окончательно запуталась. Можно полегче, я ведь из Пуффендуя, а не Когтеврана. — Однако, — он поднял палец, — бывают исключения. Дамблдор наклонился ко мне чуть ближе, заговорив тише: — Если к концу учебного года вы докажете — прежде всего себе, — что способны на по-настоящему отважный поступок, я позволю вам снова надеть Распределяющую шляпу. — И тогда… она сможет меня перевести? — прошептала я. — Тогда, — глаза директора весело сверкнули, — она сможет сказать вам правду. Иногда правда меняет всё. Он откинулся в кресле, дав понять, что разговор исчерпан: — А пока… будьте хорошей пуффендуйкой, мисс Гроттер. Это куда труднее, чем кажется. От нахлынувших эмоций сдержать своё ликующее тело оказалось почти нереальным. Но у меня всё же получилось. Я приглушённо поблагодарила за предоставленный шанс и почти вприпрыжку помчалась к лестнице. Но директор решил вставить своё последнее слово, заставив меня недоумённо нахмурить брови. — И помните, мисс Гроттер, что сегодня в завтрашний день не все могут смотреть. Вернее, смотреть могут не только лишь все. Мало кто может это делать. Скосив лицо от очередной криповой фирменной дамблдоровской метафоры, я поплелась на выход, гадая, что, чёрт побери, это вообще могло значить и не была ли это просто его изощрённая месть за три съеденные конфеты. Уже в коридоре вектор эмоций резко сменился на противоположный. Ведь придётся целый год просидеть в этом ненавистном мне Пуффендуе. Да и как я вообще смогу совершить геройский поступок, если этим занимаются исключительно учащиеся из Гриффиндора? А весь мир упорно не хотел меня замечать. Чем дальше я отходила от кабинета директора, тем сильнее расклеивалась. И, дойдя до своего любимого уютного туалета — где я с Плаксой Миртл любила выть в унисон, — глаза окончательно намокли. Зайдя внутрь, я уже хотела нырнуть в свою излюбленную кабинку, но услышала недовольное ворчание. Минуту я стояла, раздумывая: обойти умывальники и посмотреть, кто там, или тихо ретироваться, пока меня не заметили. Но неловкость сковала меня — не хотелось мешать человеку своим присутствием. Точнее, своим всхлипыванием. Однако девушка оказалась решительнее меня. Она обошла колонну и осторожно выглянула. Я узнала её сразу. Это была Гермиона Грейнджер. Мы с ней часто пересекались на дополнительных занятиях, но никогда лично не общались и вдвоём не оставались. — Джесс, привет! У тебя что-то случилось? На тебе лица нет. Она знает, как меня зовут! Да это лучший день в моей жизни! Просто самая восхитительная девушка из всех, кого я знала. Мне казалось, от волнения я снова начну мямлить, но язык всё ещё помнил вкус волшебных конфет, и меня прорвало вместе со слезами. — Я… я мечтала попасть в Гриффиндор ещё с десяти лет, — голос сорвался на писк, — а меня закинули в Пуффендуй, и я подумала: «Ну ладно, наверно, ошибка и можно спокойно перевестись». А потом шёл второй год. Третий. Четвёртый… Я уткнулась лицом в ладони, плечи затряслись. И тогда я почувствовала тёплое, осторожное прикосновение к спине. Гермиона не перебивала. Она просто слушала, поглаживая мою спину круговыми, успокаивающими движениями, пока из меня выливалась эта солёная, нелепая, отчаянная правда. — И вот сейчас мне опять говорят: подожди ещё год. — всхлипнула так громко, что эхом отдалось в трубах. — И ещё этот Дамблдор с его загадками… Он сказал, что я должна сделать какой-то подвиг, «изменить сердце», доказать что-то самой себе… Но как, Гермиона? Как?! А я так мечтаю попасть в Гриффиндор и стать заметной, такой же, как и, вы. Гермиона молчала, только кивнула и продолжала аккуратно поглаживать ладонью моё плечо. Отчего удивительным образом на душе становилось легче. — Я всю жизнь… — слова путались, цеплялись за зубы, — я всю жизнь невидимка. Я как мебель! Меня никто не замечает… Говорить нормально не умею. Я даже попросить что-то нормально не могу. Гермиона тихо подвинулась ближе. Она не сказала ни одного «ты перебарщиваешь с нытьём», ни одного «возьми себя в руки». Чем вызвала восхищение к ней ещё сильнее. — Я никому не нужна. Я не лучшая. Не смелая. Не выдающаяся. Я просто… просто посредственная пуффендуйская девчонка, которая шесть лет сидела тихо и надеялась, что однажды заметят, — тараторила я без остановки, глотая солёные капли. — А никто так и не заметил. Даже Распределяющая Шляпа. Я всё лето настраивала себя и репетировала речь, чтобы убедить Дамблдора перевести меня, но, как обычно, он даже имя моё неправильно назвал… — Я, возможно, сейчас скажу странную для тебя вещь, — мелодичным голосом начала Гермиона, всё ещё держа руку на моём плече, — но Пуффендуй очень… Какой «Пуффендуй» — я так и не узнала, потому что в женский туалет вихрем влетел Малфой, несущий с собой шлейф презрения, зимнего леса и лосьона для тех, кто рождён лучше тебя. Не дав нам опомниться, он прижал Гермиону к дверце кабинки. — Сколько можно вставать у меня на пути, Грейнджер, — прошипел он. — Отвали, Малфой, — огрызнулась она в ответ. Мне показалось, что она его в чем-то подставила… но всё оказалось куда прозаичнее. Я стояла, как вкопанная, не решаясь даже вдохнуть, чтобы не помешать выяснению отношений. — Шёл, никого не трогал, — рычал он, упираясь ладонью в дверь прямо у её лица, — и тут твой мерзкий запах морали и горького шоколада. Хватит меня преследовать! Он наклонился к её уху и бормотал что-то ещё. Гермиона же уткнулась ладонями ему в грудь и пыталась отпихнуть. Но что-то в её яростных попытках вырваться выглядело странным. Скорее, было похоже на ритуал, который положено совершать в такой ситуации. Я вскинула бровь, и стеснение сменилось полным замешательством. А изо рта вылетело отстранённое: — Я словно смотрю что-то запрещённое. Мне отвернуться? И тут же прижала ладонь к губам, проклиная эти чёртовы конфеты, развязавшие мне не только язык, но и все фильтры приличия. Малфой нехотя оторвался от своей «добычи», скривил лицо в такой гримасе брезгливого раздражения, что мне стало физически неловко, и я инстинктивно попятилась назад. Он дёрнул подбородком, словно собираясь сорвать с себя невидимый ошейник, и буквально выплюнул в мою сторону: — Смотри, Гроттер, если продолжишь столько болтать, я тебя размажу по этому полу, как однажды размазал этого ненавистного Поттера. Тебе ясно? Он сделал резкий выпад в мою сторону, а я, окаменев, смогла лишь испугано замотать головой. Боже, ему бы успокоительных капель выпить — такой нервный! А Малфой, швырнув в сторону Грейнджер взгляд, который он, безусловно, считал презрительным — хотя у меня закралось подозрение, что в нём была странная смесь злости, страсти, игривости и сломленной надежды на светлое будущее, — вылетел из туалета, с грохотом захлопнув за собой дверь. Гермиона же театрально тяжело вздохнула, помотала головой с выражением «меня это всё уже достало», развела руками и вернулась ко мне, словно только что отбилась от особенно докучливой боггарт-версии учебника по истории магии. Моё ошеломление перешло на какой-то новый, космический уровень. Внутри всё бурлило от восторга. «Он знает, как меня зовут!» — носилась я по собственной голове, а ладонь сама тянулась снова закрыть этот проклятый рот, чтобы слова не вылетели наружу. Да, это лучший — реально самый лучший — день в моей жизни. Я вообще не представляю, как жила раньше. Гермиона, словно прочитав мои мысли, заглянула мне в глаза с такой теплотой и состраданием, что я неожиданно почувствовала к ней почти сестринскую привязанность и странное желание сделать для неё что-нибудь хорошее. Прямо сейчас. Просто потому, что она особенная. — Хочешь, я помогу тебе с домашним заданием по Зельеварению? — выпалила я, и тут же внутренне содрогнулась от собственной наглости. Предложить помощь Гермионе Грейнджер?! Гермиона же произнесла мягким, бархатистым, словно утренний летний день, голосом: — Вот видишь? А ты говоришь, что невидимка. Даже сам Драко Малфой тебя знает. Она неоднозначно улыбнулась, а мне почему-то стало сразу неловко. Я поёжилась и обняла себя за плечи. — Знаешь что? А давай я тебе помогу. Мы же на шестом курсе. Учишься ты, в конце концов, на одном потоке с Гриффиндором. Давай подумаем, какой храбрый поступок ты можешь совершить, и уже в следующем году будешь частью нашей команды. Договорились? И в самый нужный момент, когда я должна была её поблагодарить, когда должна была сказать, что согласна… действие «чудо-конфет» закончилось. Я стояла, открывала рот и мучительно пыталась выдавить из себя хоть звук. Хоть слог. Хоть стон. Хоть карканье вороны — ну что угодно! Но язык снова стал ватным и непослушным. Гермиона, будто опять всё поняв без слов, — прямо как Дамблдор, чёртовы гении! — лишь мягко улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. — Ну что ж, тогда начнём с завтрашнего дня. Встретимся после уроков в библиотеке и всё обсудим. Идёт? А то я сейчас опаздываю. И, не дав мне опомниться, она покинула туалет, оставив меня в полной растерянности и с какой-то тихой, но удивительно уверенной надеждой, что именно в этот раз у меня всё получится. Главное — двигаться к своей цели, несмотря ни на что.