Хуаляни, алфавит

Их союз был прекрасным примером ужасающей гармонии. Бог, который когда-то пал ниже Преисподней и просил, чтобы смерть забрала его. Проклятый бог, что в народе был известен, как дух поветрия, разносящий чуму. Бог неудач, мусорный бог, посмешище трёх миров. Тот, кто погубил своё государство и народ, который верил в него. И его муж, демон ранга Непревзойдённый, который после смерти по собственной воле поклялся не обрести покой, пока любовь его пребывает в этом мире. Демон, что смог вознестись из-за своей доброты, о которой разносятся легенды среди детей и трясущихся в страхе небесных чиновников. Князь Демонов, из-за которого люди ходят с повязанными красными нитями «судьбы» на пальцах. — Это очень романтично, не так ли? — Мэймэй, посмотри, я привязала по красной нити на каждый палец! — Мне казалось, это какое-то сумасшествие, но на днях мой возлюбленный пришёл с этим домой… Се Лянь сам временами теребил красную нить на своём среднем пальце. Это необязательно случалось в моменты тревоги или недовольства, но довольно часто, когда он скучал. В этом жесте не было стремления оторвать Хуа Чэна от занятий, из-за которых он был вынужден покинуть Его Высочество на некоторое время. Однако ожидание становилось менее тягостным, а мысли о том, что Хуа Чэн мог бы прийти, успокаивали принца. Он знал, что, если бы тоска по мужу стала невыносимой… Как правило, в такие моменты Хуа Чэн появлялся рядом с принцем и ловил его в свои объятья, запечатляя утешающий поцелуй на его макушке. — Гэгэ нет нужды скучать по этому Сань Лану, ведь весь он принадлежит тебе. — Сань Лан, — глаза принца закатились в нежном раздражении. — Бесстыдник. Разве может так говорить градоначальник Призрачного города? — Я смею полагать, только градоначальник Призрачного города может говорить гэгэ что-то подобное. В ответ Се Лянь рассмеялся и сжал супруга крепче в своих объятиях. Представить раскол небес принцу было проще, чем жизнь без Хуа Чэна. После своего второго низвержения он привык жить в одиночестве, ведь обстоятельства складывались так, что его невезение не позволяло остановиться на одном месте дольше, чем на месяц, в редкие случаи на полтора, а порой — всего на пару дней. С таким образом жизни было довольно трудно обзавестись какими-либо связями, дружескими или романтическими. Хотя не то чтобы падшего бога когда-нибудь волновали сердечные дела до того, как он встретил Хуа Чэна. Се Лянь был старым богом. Достаточно старым, чтобы его сердце давно превратилось в пепел и растворилось в порыве ветра, однако однажды оно было проклято и впоследствии благословлено. Небеса обрекли принца на вечную жизнь, а его муж, как он сам говорил, сильно припозднившись, смог показать, что бессмертие не было проклятьем. Он был проклятьем принца, а всё остальное не могло с ним сравниться. И Се Лянь был так рад, что встретил его. За время своего изгнания Се Лянь привык быть странствующим даосом. В некоторых деревнях его принимали с радушием, порой стража вышвыривала его за ворота государств. Он привык с улыбкой махать рукой провожающим его людям и не оборачиваться, не держать обиды на тех, кто не захотел иметь с ним дело. Его путешествия были вынужденной мерой существования, и больше в этом не было нужды. На месте, в котором любая неудача рассеивалась, с возлюбленным, преданность которого безграничнее, чем само небо, принцу попросту не хотелось продолжать свои странствия. Теперь дороги сами выстраивались под ним, а ноги, привыкшие к постоянной работе, несли тяжёлое тело бога вперёд, до следующей точки остановки. Сделанное однажды, как правило, быстро забывается. Повторённое трижды не оставит в теле ни одного следа. Тренированное сотни раз будет порой вспоминаться перед сном. Изученное тысячи раз останется в мышцах воспоминанием. И только когда разы станут несчисленными, техника останется до момента, пока жизнь в теле не угаснет. Однако у бессмертных есть на этот счёт одна привилегия: то, с чем смертные примиряются, потому что им не хватает времени изменить, они могут справиться. Се Лянь был непривередлив к условиям жизни. Ему потребовались годы, чтобы начать считать звёздное небо за крышу, а тонкую циновку на жёсткой земле за уютную постель. Он стоптал около десятка пар сапог, прежде чем привыкнуть ходить босиком. Он улыбался, когда во время пробуждения чувствовал тянущую боль в спине, и смеялся, когда его мышцы сковывало от холода. Он отвык от завтрака и обеда, довольствуясь возможностью раз в несколько дней заработать на ужин. Однако ему потребовалось смехотворно мало времени, чтобы привыкнуть к Хуа Чэну. По прошествии нескольких ночей в компании мужа Се Лянь мог сказать, что любил спать на его груди и слушать медленное, искусственно воспроизведённое сердцебиение. Он любил слышать глубокое дыхание и чувствовать слабое покачивание под собой, словно дрейфовал по тихим волнам. Где бы он ни оказался, куда бы ни захотел отправиться следующим утром, он знал, что проснётся в объятиях своего мужа. Это было надёжно. В этом не приходилось сомневаться, и Се Лянь был так рад вновь обрести уверенность в завтрашнем дне. В первое время Се Лянь ждал, что рано или поздно его счастье закончится. Всё произойдёт точно так же, как происходило, казалось, всегда: пройдёт буря, дом будет разрушен, а Хуа Чэн разочарован и принц вынужден будет уйти. Однако шли месяцы, годы, десятилетия. Зимы текли ручьями, деревья цвели, опадали и распускались цветами вновь. Не было никакой бури. Не было разочарования, и расставания… Не было тоже. Они никогда не прощались. Даже если Се Лянь пропадал на небесах, а Хуа Чэн занимался делами в Призрачном городе. Они знали, что разлука быстро закончится, и всегда желали друг другу хорошего дня. Се Лянь любил своего мужа. Даже если для остальных это казалось невозможным, потому что они слышали от Хуа Чэна одни сардонические высказывания и содрогались под бесстрастным взглядом. Принц никогда не получал от демона ничего, кроме преданности, заботы и любви. Он лелеял эту любовь в своём упорном сердце, даже если оно билось за двоих. И он больше никогда не чувствовал себя одиноким.

***

Круговыми движениями прохладные руки принялись растирать спину бога, когда демон мягко спросил: — Тебе нездоровится? Се Лянь почти забыл, каково это. Большинство болезней, которые он подхватывал за последние века, практически не влияли на его божественное тело. Проклятые канги были такими тяжёлыми, что чума, которую однажды застал принц во время своих скитаний, свалила его на двое суток. Позднее принц узнал, что город, в трактире которого он пролежал в лихорадке две ночи, вымер через четыре года. Се Лянь сделал глубокий и медленный вдох, наслаждаясь свободой своей грудной клетки, потёрся лбом о шею демона и пробормотал: — Всё в порядке, Сань Лан. Нет повода для тревог. Как последователь даосизма, Се Лянь мог бы отвечать так в любой ситуации, если, разумеется, она не касалась Хуа Чэна. Однако в этот момент его муж лежал под ним, утешающе дышал и растирал твёрдые мышцы бога между лопатками. Хуа Чэн тоже вздохнул, и вздох его был точным повтором вздоха принца: — Мне кажется, я слышу печаль в твоём голосе. Се Лянь улыбнулся в прохладную кожу и прикрыл глаза. Он знал, что его ресницы щекочут шею демона, однако тот никогда не возражал. Се Лянь негромко произнёс: — Всё действительно хорошо. Я люблю тебя. Хуа Чэн не рассмеялся, хотя принц ждал этого — не насмешки над собой, но несколько понимающих улыбчивых вздохов. Вместо этого Хуа Чэн ласково, с терпением, которое доводилось слышать только Се Ляню, ненавязчиво спросил: — Тогда, быть может, ты позволишь узнать этому Сань Лану причину своей тоски? Вместо ответа Се Лянь ещё раз глубоко вздохнул и услышал, как Хуа Чэн вздохнул следом за ним. Так они пролежали довольно долго, совершая медленные вдохи и протяжные, негромкие выдохи. Бог раскачивался на груди демона и слушал его дыхание, прижавшись лицом к шее и чувствуя циркуляцию его духовной энергии. Выгорело несколько палочек благовоний, прежде чем Се Лянь вполголоса завершил дыхательную практику: — Это приятная грусть, Сань Лан. Он поднял голову и лучезарно улыбнулся демону, смотря в его единственный чёрный глаз. Се Лянь наклонился и оставил на гладком подбородке Хуа Чэна поцелуй, после чего опустился обратно к его шее и продолжил: — Я бы никогда не стал обманывать тебя. Следующий вздох Хуа Чэна вышел глубже, чем слегка сбил установленный ритм. Се Лянь снисходительно прикрыл глаза и ничего не сказал. Когда дыхание демона выровнилось и подстроилось под дыхание бога, он произнёс: — Я знаю, гэгэ, — голос его был глубоким, обволакивающим. — Я тоже люблю тебя. Вторив тихим «знаю», Се Лянь вновь приподнялся, чтобы встретиться с Хуа Чэном взглядами. Они довольно долго смотрели друг на друга, безмолвно и спокойно. Хуа Чэн лежал в этот момент в постели только потому, что, будучи последователем своего принца, отказался обрести покой, пока бог его оставался в мире. Се Лянь же смог обрести покой лишь потому, что демон был с ним. Рядом. Навсегда. Их брак в глазах многих был ужасающим, смехотворным событием. Се Лянь знал, что союз с Хуа Чэном был удивительной, единственной в своём роде гармонией, которой ему так не хватало. Одни губы прикоснулись к другим, без спешки и тревоги прощания. Мужчины слились в неторопливом, чувственном поцелуе, и духовная энергия полилась из одного тела в другое, слилась воедино в один тёплый поток. Се Лянь никогда не преследовал идею парного совершенствования, и Хуа Чэн не был заклинателем, однако сердца их, переполненные любви, бились в унисон, а в душах царил покой. Их чувства можно было сравнить с колодцем: глубоким, тёмным, в водной глади которого отражались яркие звёзды. Поддавшись порыву и энергии соединения духовных сил, Се Лянь прильнул ближе к своему мужу, практически перебираясь на него. Хуа Чэн был столь чувственнен, что принц на нём был лёгким, будто парил, и в то же время ощущал приземлённость, будто был пригвождён к демону под собой. Казалось, их тела могли бы слиться прямо так: через слои нижних одежд и тонкую простынь, что складками собралась в районе пояса. Се Лянь давно примирился со своей вечностью, смерть его не пугала, а забвение всегда было слишком далёким, чтобы к нему можно было иметь какое-то отношение. Однако в этот момент Се Лянь хотел бы раствориться в своём муже, стать с Хуа Чэном единым целым, слиться с его природой, его душой. Он хотел рассеять своё сознание в сознании мужчины под собой, влиться в него, как тот влился бы в бога, отдать всего себя и поглотить привязанную к нему душу взамен. Духовная энергия согревала, словно лучи восходящего солнца, а тело демона было освежающе прохладным. Хуа Чэн держал принца в своих объятиях, как будто руки его были созданы для изгиба божественной поясницы, а грудь была вылита алтарём в качестве подношения. Се Лянь отстранился от лица Хуа Чэна едва ли на цунь, только лишь чтобы вдохнуть его призрачное дыхание в свои лёгкие и негромко произнести: — Позаботься обо мне сегодня, Сань Лан. Его слова не были ни приказом, ни просьбой. Простая установка, призрачная, осевшая пылью, как свет серебристой бабочки, неосязаемая, как дуновение ветра. Хуа Чэн, глубоко погружённый, ответил так же беззаботно, одухотворённо и свободно: — Конечно, гэгэ. Его губы вновь приникли к губам принца плавной, накрывающей с головой волной. Широкие ладони опустились на талию Его Высочества и прижали бога теснее к прохладе демона, пока тот захватывал его уста своими. Се Лянь почувствовал, как тело его нагревается, а сердце начинает биться быстрее. Под рёбрами Хуа Чэна, под слоем нефритово-сероватой кожи и тонкой тканью нательной рубашки сердце тоже ускоряло свой ритм — утешение для старого бога, потворствование невысказанным желаниям супруга для Князя Демонов. Се Лянь при всём желании не смог бы сосчитать, сколько раз за свою жизнь он повреждал собственные губы. Их рассекало острыми порогами, обжигало языками пламени, несколько раз отрывало, но из раза в раз они восстанавливались под полоской прилипших к повреждённой плоти бинтов. Хуа Чэн вдыхал в тело принца духовную энергию, мягко касался губ своими, проводил по нежной коже влажным языком, и это было не больно. Се Лянь держал веки полуопущенными, неглубоко вздыхал, и дрожь, сотрясающая его тело, была приятной. Любовь Хуа Чэна — это приятно. Это всё, что нужно было знать, чтобы распасться в его объятиях. Се Лянь бездумно водил по телу демона руками, гладил упругие мышцы, движимый инстинктивным желанием запускал пальцы в мягкие волосы. Разум его был чист, сердце сильно билось в расслабленном теле, а душа пела весной. Он мог бы вознестись в четвёртый раз, если бы не был действующим богом, или оформиться в демона, если бы был бестелесным призрачным огоньком. Ему было так, так хорошо с Хуа Чэном. Любовь Хуа Чэна — благословение. Единственное проклятье в жизни Се Ляня, что изо дня в день дарует ему счастье, душевное единение и покой. За время своего существования Се Лянь был проклят сотни раз, порой он что-то переосмыслял, в другие дни не обращал на это внимание, но Хуа Чэн… Его Сань Лан, милый Хунхун-эр, был всем, что нужно было принцу для продолжения жизни. В этот вечер Хуа Чэн раскрывал Се Ляня медленно, кропотливо, словно имел дело с нежным бутоном лотоса. Его длинные пальцы с отчётливыми суставами действовали плавно и неторопливо, а поцелуи и негромкие вздохи принца заглушали все непристойные звуки. Однажды Се Лянь пропустил мысль, что Советник не смог бы назвать его благочестивым человеком спустя столько времени. Когда-то давно, когда прославленное государство Сяньлэ ещё существовало, а Се Лянь был юным, амбициозным принцем, его могло бы смутить такое положение вещей. Однако в этот момент Се Лянь чувствовал, как он далёк от всех забот. В его голове не было ни сутр, ни строк из трактатов об этике, а мысли были сосредоточены только на губах Хуа Чэна, на его пальцах, на его теле, на его всепоглощающем, умиротворяюще удушливом воздействии. В череде вздохов, в шорохе простыней, Се Лянь, нуждающийся, потянулся в сторону, и Хуа Чэн тотчас перевернул их, оказавшись сверху. Их губы рассоединились, и демон с улыбкой произнёс: — Гэгэ такой ловкий. Се Лянь почти рассмеялся. Вместо этого он кивнул и, положив ладонь на тёмный затылок, потянул Хуа Чэна вниз, к себе, не заботясь о нательных одеждах, которые стоило снять. Они справятся с этим позже. Мгновением или вечностью позже, если захотят. Навалившийся на Се Ляня вес Хуа Чэна был его заточением, и только под ним бог мог свободно дышать. Губы и руки были мукой, от которой принц извивался в сладостном страдании. Будь это возможным, он растворился бы в прохладе призрачной кожи, вплавился бы в кости Хуа Чэна, как потерявшие жажду убийства мечи, оставившие остроту в плавильной печи. От поджигающего тело желания Се Ляню хотелось плакать, а от затапливающей сердце любви к своему мужу ему хотелось смеяться. Вместо этого он вздыхал, целовал, оплетал Хуа Чэна руками и ногами, как нуждающаяся в близости лоза. Ему было так хорошо, что тело, перенёсшее тысячи страданий, дрожало от удовольствия. Се Лянь тихо дышал, пока Хуа Чэн наполнял его. Мышцы его живота были напряжены, а ноги сильно сжимали талию демона, пока он полностью не оказался внутри. В тот момент тело бога обмякло, он откинулся на подушки и прикрыл глаза, прислушиваясь к пульсации в своём животе. Хуа Чэн склонился к принцу, губами стирая слова о кожу его шеи: — Гэгэ отлично справляется. Этот Сань Лан так счастлив. Что этот никчёмный призрак сделал, чтобы… Он бормотал грязные и вместе с тем милые глупости, которые Се Лянь слушал вполуха, так как остальную часть внимания занимало его грохочущее в ушах сердцебиение и оглушительный стук сердца демона на нём. Два сердца были так близки друг к другу, что, казалось, даже рёбра и слои неубиваемой кожи не могли помешать им слиться в одно трепещущее пламя. Се Лянь запустил пальцы в смоляные волосы возлюбленного, прижал его голову к груди, потёрся о его живот своим возбуждением и нежно, с терпением произнёс: — Ты можешь двигаться, Сань Лан. И Хуа Чэн, как прирученное море, накрыл принца волновым давлением. Его губы осыпали разлёт ключиц Его Высочества поцелуями, пальцы мяли мышцы бёдер, а Се Лянь, потонув в мягкости подушек, дрожащими руками притягивал демона как можно ближе к себе. Се Лянь никогда не был старшим братом, у него было пару сомнительно удачных практик наставничества и на протяжении веков дети изредка называли его тёплыми прозвищами. Однако «гэгэ» Хуа Чэна, влажное, тяжёлое, с холодными выдохами проникающее в его ухо низким шёпотом, было естественнее стонов, живее самого ветра, более обволакивающим, чем речные воды. Хуа Чэн положил ладонь на выгнутую поясницу принца, прижал его к себе, поднимая и притирая, и Се Лянь всхлипнул ему в шею, чувствуя себя открытым, уязвимым и в безопасности. Он позволил улыбке сойти со своего лица, губам искривиться, а глазам наполниться влагой, зудящей, болезненной — слезами облегчения. Се Лянь изгибался всем телом и плакал в шею своего возлюбленного, напрягал все мышцы размякшего тела, задыхаясь от давления внутри себя, крепко прижав демона к себе. Руки Хуа Чэна обнимали спину принца, надёжно держали его и гладили напряжённые лопатки до тех пор, пока Его Высочество не обмяк, после чего был с нежностью уложен на измятые простыни. Будучи разбитым, Се Лянь всё равно обхватил лицо Хуа Чэна ладонями и притянул его к себе для утешающего поцелуя.