Sodade

Как только он с хрипом, с огромной усталостью от всего кончает, растянутая до неприличия пьяная шлюха скатывается с его члена и сразу же, будто этого и ждала весь вечер, заваливается на бок спиной к нему, лицом к огромному панорамному окну с видом на…что же это за город? Мюнхен? Зальцбург? Дрезден? Блять. Не в силах терпеть этот осточертевший мускусный запах и удушливый шлейф того, что осталось от слишком дорогого получасового удовольствия, Тилль встаёт с кровати, с трудом распрямляется в полный рост и, игнорируя боль где-то за грудиной, шатаясь, идет в душ. Ему бы поспать перед завтрашним концертом хоть пару часов, но после сорока даже просто задремать становится той ещё задачей, а уж с его бешеным ритмом жизни почти невозможно говорить о каком-либо режиме. Вглядываясь в темноту слепого окошка, болтающегося под самым потолком, он стискивает зубы, когда отчего-то все еще надетая на него черная рубашка скользит обугленной второй кожей по незажившим полосам на предплечьях. Любовь — это корочка, которой затягиваются даже самые глубокие и смертельные раны, но если тебя никто не ждет поздней июльской ночью, то всегда есть виски и джаз. Проступившая под подушечками сукровица оставила на ногтях бледные акварельные пятна, но мужчина лишь сильнее надавил, старательнее раздирая себя дрожащими пальцами. Это уже давно перестало быть чем-то, о чем стоило бы беспокоиться. Даже после стольких лет он не может сделать это красиво, как бы ни пытался: лезвие все еще нечаянно кусает пальцы, вместо того, чтобы завязнуть коротким вскриком в плече, и по-детски наивно было бы сокрушаться об этом, но Тиллю почти до слез обидно. Он хочет, чтобы боль осталась с ним невидимым шлейфом звезд под закатанным до благоразумно нетронутого участка рукавом, чтобы их тоненькие костяные пластины входили в мышцы с хирургической точностью, зачеркивая одни отметины другими. Снова и снова, раз за разом. Тилль не хочет, чтобы кто-то догадался о том, как ему может быть плохо. Курить в душе — глупое занятие, но он все равно все всегда делает по-своему, и когда все-таки удается смыть с себя остатки чужого въедливого запаха разврата, Тилль снова обхватывает член, фантазируя о той официантке, которая так прилежно отсасывала ему в туалете два дня назад. Ровно через три минуты опять, тяжело дыша, он изливается на черный, как уголь, кафель душа, но, вопреки всему, мужчина не чувствует удовлетворения. На груди остается рубиновая нить-затяжка, и тыльная сторона ладони некрасиво пачкается в липком месиве из крови и кожи. Из под полуопущенных век прокрадываются соленые капли прямо на горящие огнем щеки. Тилль опять хрипит, раздирая себя, а потом снова стоит вот так несколько минут, с лезвием в плече, и ему вдруг становится интересно, каково это, провести огарком металла по лицу, слегка надавливая в районе закрытого глаза. Он даже примеряется, стоя перед зеркалом, но в последний момент с сожалением разжимает порядком подрагивающие пальцы, вытаскивает кусок стали и поскорее убирает окровавленную металлическую пластину обратно в футляр. По обесцвеченным волосам зловонным креозотом стекает вода. Остывая, она лишь смердит отдушкой отельных гелей для душа, никак не впитываясь, не исчезая с кожи. Мерзко, но за столько лет привычно. Глаза остановились на собственном отражении, бесстрастно рассматривая каждую морщину и растяжку, каждый шрам на груди и шее, каждый ожог и след от подвешиваний. В первый раз эти крюки напомнили ему руки отца, которые никогда не обнимали — лишь с садистским удовольствием надавливали на основание челюсти, приказывая открыть рот, повиноваться, заставляя говорить извинения, до блевоты, до белоснежных, как иллюзии, созвездий перед глазами. Болтаясь тогда, подвешенный и накаченный наркотиками, Тилль испытал болезненную эрекцию и тут же спустил все в туалете, разгрызая запястье до кровавых капель. Иные назвали бы это терапией, другие — долбоебизмом, но Линдеманн понимал, что правда находится где-то посреди. Прежде, чем потушить свет в ванной, мужчина наложил повязки на каждую из свежих ран, а в качестве обезболивающего выпил пару ядерно-розовых таблеток, которые у него в номере оставили те фанатки после вчерашнего афтерпати. Тело приняло дозу с благодарностью, почти так же мягко, как эти две девицы приняли своего кумира в себя без остатка, без условностей и правил, без надрыва. Он всегда любил такое. Проглотив пилюли, Тилль поспешил в другую спальню, чтобы не упасть где-то по дороге и не свернуть себе шею. Впрочем, это тоже не то, о чем стоило бы хоть сколько-нибудь беспокоиться. Через пять минут холодные скользкие простыни окутали его, как смирительная рубашка, как Железная Дева, как тяжелый кожаный ремень отца. Тело постепенно остывало, малодушно даже не пытаясь согреть чёрное шелковое белье, не пытаясь хоть как-то бороться с этой дрожью под кожей. От нескольких неосторожных движений белые повязки окрасились в альмандин и, размягченные влагой, начали отходить от кожи, но мужчина этого уже не видел. Понимая, что теряет связь с реальностью, Тилль глубже закутался в одеяло и перевёл взгляд на гаснущие в ночной короне звезды.