Партизанск — Кассиопея

Фёдор всегда был Фёдором. Что в детстве, что в подростковом возрасте, что, тем более, сейчас. Назвать его любой другой, да даже сокращённой формой имени просто язык не поворачивался. Он всегда представлялся только «Фёдором» и это стало правилом, по которому к нему можно было обращаться. Исключением была разве что Мария Фёдоровна — но оно и ясно, мама всё-таки — и, собственно, Коля. С ним это пошло с их знакомства, когда мальчишка ещё не выговаривал твёрдую «р» и перешёл на более лёгкое обращение, чтобы было удобно. А потом приелось, и теперь колино «Федя» обозначало крайнюю степень близости между парнями.  С чего вдруг Вера решила, что теперь ей тоже позволена подобная вольность?  Такая мелочь, такой пустяк, такая нелепость, что остальные даже внимания не обратили. Но Коля обратил. Никто не заметил, как вечная улыбка медленно сползла с его лица, а брови сошлись у переносицы. Да бред какой-то. Почему так неприятно и мерзко?  В техникуме у них сформировался общий круг общения. В основном это были ребята из групп Фёдора и Коли, но спустя два года в неё влилась ещё парочка парней и девчонок с других специальностей. Даже Борька Горькавый каким-то образом прибился — двадцатидвухлетний хач, уже два года не способный закрыть летнюю сессию и наконец-то выпуститься со своей… на кого он там учится? На помощника машиниста тепловоза? В общем, компания была большой и дружной. Ребята помогали друг другу в стенах техникума, часто виделись и общались, иногда устраивали общие попойки и, в общем, отрывались, как могли. И, конечно, внутри компании, как и внутри любой социальной группы, разгорались свои страсти, скандалы и ссоры. Люди добавлялись, выпадали, и постоянными участниками, казалось, были всего человек десять, в число которых и входили Коля с Федей. Но именно они, как ни странно, будто стояли в стороне от развивающихся драм. Кто-то с кем-то встречался, кто-то с кем-то расставался, — Коле всё было по боку. Пока к шумной компании не прибилась Вера. Кажется, её притащила какая-то подружка: то ли Алиса, то ли Аяка, юноша как-то не особо разбирался. Девушке было восемнадцать, она училась в одной группе с Фёдором и была крайне хороша собой. Красивая фигура, которую не портил низкий рост, длинные ноги, каштановые кудри и до ужаса миловидное лицо с большими голубыми алмазами вместо глаз. Её нельзя было назвать хохотушкой или хотя бы активной собеседницей. Чаще всего она держалась в кругу близких подруг, лишь изредка подключаясь к бурным общим обсуждениям, — собственно, именно поэтому Коля совершенно её не запомнил. В этом плане ему намного больше импонировала Алиса — громкая красотка с юридической специальности, всегда находящаяся в центре внимания и исполняющая ничуть не хуже самого Гоголя. Вот с ней было весело. Они и на турниках на спор висели, и водку на спор пили, и с железнодорожного моста за руку прыгали — тоже на спор, между прочим. В общим, Вера и Коля существовали в совершенно разных пространствах и вряд ли бы пересеклись хоть когда-нибудь: ему, что есть она, что нет её, как-то до сиреневой звезды. Но в один момент что-то поменялось и ему просто пришлось замечать её чаще. И причиной тому, на удивление, стал Фёдор.  Она постоянно ошивалась рядом с ним. Этому очень способствовало обучение в одной группе и общий интерес к химии, что было совсем не свойственно для экономистов. Сначала она просто интересовалась его какими-то там статьями, консультировалась по домашнему заданию, просила помочь с чем-нибудь и просто поболтать на интересующие темы. Фёдор был не против — Коля не видел в этом ничего такого. Ну, две зубрилы нашли друг друга, пусть развлекаются, сколько душе угодно. Тем более это было редко и не длилось долго, чтобы можно было о чём-то не том подумать. Да и, к тому же, может, девушка таким образом хочет наладить свой круг общения в компании: раз с остальными она сошлась не очень, может, повезёт с собратом по интересам. Но не тут-то было. И совсем скоро Коля уже не мог закрывать глаза на то, что происходит у него под носом.  Однажды он заметил, что Вера как-то оживилась. Стала больше общаться с другими ребятами, вливаться в компанию, даже к самому Коле как-то подошла поболтать о чём-то лёгком. Больше смеялась и чаще улыбалась. И вот этих кофточки и юбочки он на ней раньше не видел. И каблуки как-то часто стали появляться на её ногах — даже если это март и температура только-только от нуля отъехала. И на тусовки, на которые раньше не совалась, стала приходить — ещё и такая нарядная, красивая, снова в новой маечке с оголённым плечиком и яркой помадой. А шлейф духов от неё какой! В общем, светится изнутри девчонка. И всё чаще ищет своими глубокими голубыми глазами другие, острые и холодные, в которых зрачок теряется в радужке. А вот это уже номер. Вере нравится Фёдор. Это видно невооружённым глазом и слишком очевидно, чтобы делать вид, что это не так. Но Фёдор же не поведётся на такую простую уловку, как резкое преображение? Он ведь сам далеко не тупой и всё прекрасно видит.  Но Федя, вопреки ожиданиям Коли, не стал отказывать чужим знакам внимания. Они действительно стали чаще общаться, отходя в сторонку, он действительно смотрел на неё как-то по-другому, — мягче, что ли? — а теперь ещё и это пошлое «Федя». И он ничего не сказал даже!  Представить Фёдора влюблённым было сложно даже для Коли. Сколько бы долго они не общались, за все восемнадцать лет не нашлась ещё та девушка, которая смогла бы растопить его сердце, и в какой-то момент Коля стал сомневаться, что это вообще возможно. Он ведь всегда сам по себе сухой и слишком холодный — какой дуре это понравится? Дуры, которые принимали его молчаливость за таинственную загадочность и находили в этом свой шарм, конечно, находились, но прямолинейный Фёдор быстро их бортовал. Как-то на первом курсе, кажется, Коля пошутил, что друг женится на сборнике задач по высшей математике. Тот, кажется, хмыкнул, что уже. И вдруг появляется эта Вера, с которой всё складывается по-другому. И Коля, всегда агитирующий Федю к действиям в сторону женского пола, внезапно потух, когда эти самые действия начались.   Что ж это такое получается?  А получается, что Коля остался за бортом, потому что у его лучшего друга впервые появился человек, в котором он по-настоящему заинтересован. И, похоже, далеко не в дружеском плане. Это должно было рано или поздно произойти. Фёдору уже восемнадцать, ему выпускаться через два года и пора бы уже даже думать в сторону семьи. Все его одноклассники перетрахались друг с другом ещё в шестнадцать, давно пора бы собственную личную жизнь налаживать. Особенно когда появилась девушка, с которой вы так хорошо друг другу подходите. Конечно, он теперь уделяет ей больше времени. Хочет идти рядом с ней, когда они всей оравой выходят из техникума в сторону остановки; делится с ней сигаретами на перемене и по-джентльменски поджигает её папиросу своей зажигалкой; они даже за ручку как-то внезапно ходить начали и за одну парту пересели, чего уж говорить о том, что Вера теперь целует его в щёку в благодарность за помощь.  А Коле вдруг стало обидно до ужаса. Просто до жути и крепко сжатых кулаков. Потому что раньше именно он был для Фёдора приоритетом, как и тот для него самого. Раньше Коля всегда шёл с ним рядом и это Коля был самым близким к нему человеком. Теперь же, казалось, всё изменилось. Потому что теперь, если для Коли Фёдор всё ещё на первом месте, то для Фёдора уже нет. Вместе с горячей обидой накатывает обжигающе холодное бессилие и непонимание: почему, блять, так?  Неужели Коля плохой друг? Неужели он настолько эгоистичен, настолько сильно прикипел к Феде, что теперь из-за своих чувств не может искренне порадоваться за другого? Ведь Фёдор, кажется, действительно доволен. Разве Коля имеет право обижаться, когда его друг счастлив? Почему он просто не может радоваться вместе с остальными, которые, заметив нововведения в их скромном коллективе, тут же приняли голубков за новую ячейку общества и начали в срочном порядке их сводить? Почему Коля молчит, сложив руки на крест в стороне, пока его одногруппники обсуждают эту ситуацию на весь коридор? Может, Коля заболел чем-то? Он постоянно в последнее время какой-то бледный и липкий от пота. Знобит его, что ли? Да нет, вроде, температура в норме, горло не болит, голова не трещит, организм в своей лучшей форме. А в горле всё равно стоит какой-то странный ком, который ни сглотнуть, ни выплюнуть. И тянет что-то как-то. Не снаружи, а изнутри, кажется. Вроде и не болит ничего, а выделываться перед друзьями уже не так сильно хочется. Может, ему просто Вера нравится, и он её ревнует? Коля пытается приглядеться к ней получше, поговорить с ней, разобщаться — та не против, мило улыбается в ответ и смеётся с каждой шутки. Но в груди вообще ничего не ёкает от её улыбки. Ему всё ещё от неё ни горячо, ни холодно.  Наверное, всё же, он просто плохой друг. Или это приближающаяся зачётная неделя на него так влияет? Ну, да, ему всегда было плевать на оценки, но, может, что-то изменилось? Он даже в техникум стал ходить каждый день и не пропускать ни одной пары. Нет, конечно же, не для того, чтобы своими глазами наблюдать за странной парочкой у подоконника, переглядывающейся уже какое-то время. Просто учёба, да. Завал, политэкономия, курсовая… Пока бегает сдавать все долги и ходит на тренировки на стадион, его это не так сильно волнует. Да, наверное, надо больше отдыхать. И с Фёдором наконец увидеться! А то они, кажется, не общались уже целую вечность. В техникуме каждый день встречаются, но это всё в толпе людей на курилке или на перемене в коридоре всего пятнадцать минут. Это всё не то. Давно они, кстати, не сидели у него. Столько рассказать нужно! Да и вообще можно будет обсудить его проблему. Фёдору он доверяет, Фёдор хорошо его знает и точно скажет прямо, в чём дело.  Когда в субботу они после пар заваливаются к Коле, пока тётя Люба работает, юношу действительно словно отпускает. Всё кажется таким же, как и раньше, когда он, не затыкаясь ни на секунду, рассказывает обо всех своих приключениях при добыче допусков к зачётам, а Федя, привычно откинувшись спиной на изголовье его кровати, качает головой со знакомой полуулыбкой на губах. Коля снова чувствует себя спокойно, расслабленно и не обременённо ничем лишним. Может, он всё себе надумал, и на самом деле всё не так уж и плохо? Вот же, всё так же, как было всегда, и никаких обид или тяжести, ничего не изменилось и не пошло под откос. Фух, кажется, пронесло.  Спустя три часа Коля уходит на кухню, а когда возвращается с двумя кружками чая, одну из которых передаёт благодарно кивнувшему другу, Фёдор прочищает горло: — Слушай, обсудить с тобой хотел… — Валяй, — Гоголь усмехается, выразительно махнув рукой и сев поудобнее на матрасе прямо напротив. — Я думаю предложить Вере встречаться. —…Вере? Какой вере? Православной твоей, что ли? — Ты дурак? Нашей Вере Синициной из компании.  — Встречаться, в смысле… Так вы уже, разве нет? Каждый день почти на переменах…  — Коль, встречаться в смысле отношения, ты чего тупишь сегодня? — Фёдор хмыкает, преспокойно отпивая из чашки, пока Коля, осоловело хлопая глазами, уставляется на него.  Внутри вмиг всё похолодело. Лёгкие прижались к позвоночнику, надавали на желудок печень, кишечник. Так сильно, что перед глазами заплясали звёзды, а его почти скрутило пополам. Чай встал в горле знакомым комом, не позволяющим выдавить и звука, а сердце быстро-быстро затарабанило по рёбрам. Коле очень не понравилась его реакция на такую простую фразу. Коле очень не понравилась эта фраза. Фёдор? Собирается предложить встречаться Вере? Да быть этого не может.  — Ты чего? — всё с такой же спокойной улыбкой щёлкает двумя пальцами перед зелёными глазами Федя, заставляя посмотреть на себя. — Завис? Коля прикладывает усилия, чтобы сглотнуть, наконец обретая свой обожаемый, но такой скудный в данную секунду дар речи.  — Зачем? — Что зачем? — Зачем тебе предлагать ей встречаться? Фёдор ведёт бровью, но своей весёлости и лёгкости не теряет: наверное, думает, что Коля прикалывается. Коле сейчас вообще не до смеха. — …Наверное, потому что она мне нравится? — как-то вопросительно протягивает Федя. — Вера? Пф… — юноша выдавливает из себя смешок. — Да чем она тебе может нравится? Не слишком-то она и красивая даже. Зануда к тому же. Ничего дальше свои книжек не видит. Да и вообще она странноватая, если тебе интересно моё мнение… Коля сейчас нагло обманывает. Потому что Вера поистине очень красивая девушка, за одни лишь глаза которой можно убить. Она начитанная, остроумная, весёлая… да какие минусы можно ей придумать, если их буквально нет? Это слишком читаемая ложь. Но Фёдор лишь пожимает плечами, откидываясь затылком на спинку кровати.  — Не знаю, что ты имеешь в виду под «странноватой», но на меня ты давно смотрел?  — Это другое. — Ну конечно.  — Подожди, — Коля выставляет вперёд ладони. — А с чего ты взял, что она согласится? —…Ты меня сейчас таким образом оскорбить пытаешься? — Нет, да я, в смысле, что… Она тебе признавалась? — Я не думаю, что это должны делать первыми именно девушки. — Тогда почему ты думаешь, что тоже ей нравишься? — У меня есть глаза, — Федя улыбается, — и капелька критического мышления.  — Да вы даже не знакомы толком… — Мы учимся вместе два года. — Вы на втором курсе заговорили только первого сентября при знакомстве, и весь год ты даже не знал, как её зовут. — Но она уже больше полугода в компании. Мне кажется, это достаточный срок, чтобы её узнать. Что за бред он несёт? Полгода — достаточный срок, чтобы понравится Фёдору? Да это же капля в море. Как этого времени должно хватить на полноценную симпатию? Коля просто в ужасе. Юноша впервые чувствует себя настолько некомфортно рядом с Фёдором. Будто кто-то другой сейчас сидит напротив, очень правдоподобно переигрывая его черты и мимику. Он понятия не имеет, какие эмоции играют на его лице, но, судя по нахмуренным бровям друга, там вряд ли что-то приятное или уместное к этому щепетильному разговору.  — Почему ты так странно реагируешь? — низкий голос не изменился, но интонация совсем немного приобрела оттенок непонимания. Чтобы Фёдор и чего-то не понимал? А сам Коля сейчас понимает больше? — Потому что тебя никогда не интересовали отношения, а сейчас ты так спокойно заявляешь о своей симпатии к… — юноша начинает злится. — Ты же всегда всех отшивал и собирался сначала с обучением покончить, а потом уже носиться с девушками… — Ну, а теперь я думаю по-другому. Что в этом плохого? — Не вовремя ты передумал, Федя. У нас зачёты на носу, сессия, ты ещё статью свою по этой… как её… в общем, по математике не написал. Собрался бросить учёбу и… — Я ничего не брошу, с чего ты вообще взял, что я перестану заниматься наукой, если у меня появится девушка? А на сессии у меня и так три из пяти экзаменов автоматом, о чём мне переживать? Лето скоро, мне до выпуска ещё два года, разве сейчас — не самое удобное время? Тем более, это ты мне всегда говорил, что пора завязывать с книжками и устраивать личную жизнь. Я и так пару лет просрочил, не находишь? Так что теперь не так? Всё не так. С Верой, с Фёдором, с Колей. С тем, что из всех это именно Вера; с тем, как ведёт себя рядом с ней и сейчас Фёдор; с тем, как сильно сердце бьётся в глотке у Коли.  Ему по-настоящему страшно. Обидно. Стыдно. Поэтому он придумывает сейчас эти лживые отговорки, моментально разбивающиеся об аргументы Фёдора. Поэтому он отворачивается, уводя взгляд в стену, и складывает руки на груди, подтянув к ним колени. Почему он так реагирует?  Потому что ему страшно потерять десятилетнюю дружбу и перестать быть значимым. Потому что ему страшно уступить девушке, пусть хоть сто раз красивой и умной, своё первое место и уйти в сторону. Ему, парню с сотней друзей и знакомых, страшно остаться одному. Без самого важного для него человека. Страшно остаться без того, что есть между ними. Или было. Уже не важно.  Теперь Фёдор, которому всегда нужен был один лишь взгляд на друга, чтобы понять, что творится в лохматой белобрысой голове, будто не замечает чужих метаний.  — Может, тебе самому пора бы задуматься об этом? Коля хмурится, странно глядя на него. — О чём? — Об отношениях, — юноша пожимает плечами. — Ты как будто не замечаешь, сколько девушек за тобой бегают. Взять хотя бы Алису. — А что с Алисой? —…Нет, ты совсем идиот? Она по тебе сохнет год, если не больше. Я думал, ты в курсе. Вы же с ней, кажется, даже целовались где-то в марте. Ты не помнишь? —…Так это было на спор. Что в этом такого? — юноша окончательно теряется, почёсывая затылок, а Фёдор огорчённо вздыхает, мол: «ты безнадёжен, парень». Колю, если быть честным, никогда не заботили мысли о девушках. Да, он получал женского внимания больше Фёдора, но что поделаешь, если таков его характер? Он общителен со всеми, а его дружелюбность часто принимали за знаки внимания. Да, он знал, что нравится представительницам прекрасного пола, — а с чего бы не, если он умеет подавать себя и всегда в центре внимания. У них выбора не оставалось, кроме как посмотреть в его сторону и влюбиться по уши. Да, ему нравилось флиртовать, подмигивать, отвешивать комплименты и эпатажно целовать тыльные стороны ладоней, но он никогда не вкладывал в это что-то серьёзное и никогда не думал, что его выходки хоть кто-то может воспринимать со стороны обстоятельно. Да, он отзывчивый, если попросить провести себя до дома поздно вечером; всегда предложит свою кофту, если холодно; всегда заступится перед другими и всегда умеет если не успокоить, то хотя бы отвлечь шуткой, — но разве это не базовое уважение к женщинам, которое воспитывала в нём мать? Он и бабушкам сумки до квартиры дотаскивает, если никуда не спешит и ничем не занят, — и что они, потом сидят у окошка со своим климаксом и ждут рыцаря?  Его всегда раздражали эти бесконечные разговоры о девушках: других тем, что ли, нет? И почему всё сводится к одному? Нет, Коля всё понимает, пубертат, гормоны и всё такое, но не настолько же! Ему всего шестнадцать — рано влюбляться и озадачивать себя подобными мыслями, ни к чему хорошему это не приведёт. Он ещё нагуляется и наженится, рано пока об этом думать. Поэтому каждый раз, когда на дискотеках какая-нибудь милая красотка осмеливалась подойти к тому углу, где отдыхал от долгих плясок Коля и безучастно сидел Федя, она почти всегда получала от ворот поворот. Нет, не потому что они ему не нравились или были страшными, а просто потому что ему хотелось ещё немного посидеть тут. Провожая помрачневшую несчастную озадаченным взглядом, Фёдор оборачивался к другу с таким шокированным лицом, что это даже смущало. «Да что?» — «Зачем ты её отшил?» — «Да пусть танцует, вон сколько парней ещё классных по залу стоит на неё смотрит. Я-то уже с тобой сижу, в чём проблема?» — «…Ну ты и кретин». Фёдор всегда был единственным, кто разделял его взгляды на этот счёт и не спешил прыгать с головой в половую жизнь, как только это стало осуществимо с физиологической точки зрения. Но теперь Фёдору восемнадцать. Ему действительно пора строить отношения.  И Коля снова за бортом. Теперь ему тоже будут подтасовывать партию и пытаться убедить присмотреться к кому-либо. Он не спорит, что Алиса неплохая. Может, они действительно во многом похожи и могли бы быть хорошей парой. В какой-то из Вселенных. Наверное, в той, в которой он бы чувствовал к ней больше, чем просто восхищение и желание дружить.  Как же это всё глупо. Как же это, чёрт возьми, обидно.  — Знаешь, я, кажется, бухгалтерский учёт на завтра не сделал…  Фёдор так широко распахнул глаза, что они, кажется, по законам физики должны были выкатиться из орбит. Но Коля уже на него не смотрит, поднимаясь с кровати и ставя кружку на стол. —…Завтра воскресенье. — А, точно. Ну, тогда на понедельник. — С каких пор тебя стали волновать домашние задания? Ничего, что ты все долги за семестр сдавал последние две недели? — Ну, вот, не хочу набирать новых, — юноша старательно прячет лицо за руками, а глаза — за волосами, когда принимается копаться в тумбочке в поисках нужной тетрадки. Если она у него вообще заведена… — Прости, наверное, сделаю сегодня, чтобы завтра об этом не переживать. Фёдор садиться ровно, настойчиво прожигая взглядом чужую спину. Коля чувствует это. Федя слишком хорошо его знает, чтобы ничего не заподозрить.  — Я могу помочь тебе, если хочешь. — Да не надо, я сам хочу разобраться. Автомата у неё у меня не будет, так что нужно готовиться к полному отрыву фляги на экзамене. Начну с малого, — он всё же вытаскивает первую попавшуюся под руку тетрадь, проверяя, есть ли в ней чистые листы, и садиться за стол, подобрав в руки ручку. Фёдор всё ещё не двигается с места, и Коле очень повезло, что он сейчас не видит чужого подозрительного взгляда. —…Коль, всё нормально? — снова пытается Федя. — Абсолютно. Только сессия, собака, замучила.  Юноша не верит своим ушам. Чтобы Коля и так настойчиво выдворял его из дома ни с того ни с сего, так ещё и из-за домашнего задания? Время едва за семь перевалило. Что-то здесь явно не так. Но Фёдору ничего не остаётся, кроме как, подобрав их кружки, чтобы отнести на кухню и помыть, подняться на ноги, уже в проходе уточнив: — Завтра увидимся? — Естественно. Ты мне ещё должен конспект по политэкономии, так что просто так от меня не отделаешься. Голос, вроде бы, такой же, как обычно. Может, Фёдору показалось? Может, действительно сессия, собака, замучила до нервного тика? В любом случае, если бы что-то случилось, Коля бы ему сказал: они же лучшие друзья, так? — Тогда до завтра. Он ничего не отвечает, и, дождавшись, когда в коридоре захлопнется дверь, роняет больную голову на открытый разворот тетради. Тетради по английскому, к слову.  Надо что-то думать. Это ни в какие ворота не лезет. Коля просто не сможет сбегать от подобных разговоров, которых теперь, после сегодняшнего, определённо станет больше. Если сегодня у него получилось съехать, притворившись по горло занятым учёбой, — что уже выглядело крайне нелепо, — то далеко не факт, что Фёдор поведётся в следующий раз. Сегодня он просто подыграл.  Какая же это всё дурость.  Конечно, никакой бухгалтерский учёт его не интересовал. Не факт, что интересовал когда-либо. И вообще далеко не факт, что им хоть что-то задавали на понедельник накануне зачёта. Благо Федя не проверит и не узнает.  Все мысли крутятся вокруг двух людей, и Коля, кажется крутится вместе с ними. Так быстро, что его почти укачивает. Конечно, он повёл себя сегодня как урод. Фёдор, похоже, искренне хотел обсудить с ним это и услышать мнение лучшего друга. Вряд ли он бы поднял этот вопрос хоть с кем-нибудь, кроме Коли, учитывая его характер. А Коля, собственно, единственный в окружении друга, с кем можно поговорить на такую щепетильную тему, налил каких-то абсолютно дебильных аргументов, будто Фёдор не девчонке предлагать встречаться собрался, а торговать наркотиками.  Но как же это всё странно и на него не похоже. Что в этой Вере такого невероятного, что заставило его изменить своё мнение насчёт отношений? Что, теперь любовь можно заслужить познаниями в применении карбамида? Или внешность у неё такая уже неземная? А самой Вере что могло понравится в Фёдоре? Как последняя дура сошла с ума по образу независимого умника? Да она же совершенно его не знает! Как можно влюбиться в человека, которого видишь только в стенах техникума и понятия не имеешь, что он представляет из себя в жизни? Она ведь ничего не знает о его бессоннице; даже не подозревает, откуда у него шрам на губах; не в курсе, что у него аллергия на кошачью шерсть и плюс на правом глазу, но он не носит очки, потому что идиот.  Коля не заметил, как окна накрыли сумерки, и очнулся только тогда, когда в замочной скважине провернулся ключ: тётя Люба вернулась с работы. Юноша обнаружил себя здесь же, за столом, от переполняющей злости сжимающим в дрожащей руке ручки и упрямо смотрящим в клетку тетради. Он повернулся к окну, хрустнув задеревеневшей шеей, и по случайности зацепил взглядом перекинутую через стул чёрную кофту. Фёдор забыл её у него около недели назад, но руки всё никак не доходили вернуть. Рядом на тумбочке лежали серебристые часы и такой же блестящий нож-бабочка — его подарок на первоапрельское шестнадцатилетние. Коля почти зарычал, когда уронил голову в руки, локтями упёршиеся в колени.  Ему никуда от этого не деться. Он бессилен перед своими чувствами. А перед чужими — уж тем более. Пусть. Хрен с ними. Нет, не так. Хрен с ним.  Две недели до конца зачётных недель и, соответственно, вечеринки в честь начала лета и допуска к экзаменам он пытается забить по-максимуму. Прикладывать усилий особо не приходиться: он и так носится как белка в колесе, доставая долги и пытаясь что-то придумать с курсовой. Ещё и тема такая ублюдская… конечно, Фёдор же придумал. По плану он и должен был составить содержание глав и помочь с написанием, но по факту всё перекрутилось и теперь Коля занимался этим в гордом одиночестве. Нет, не потому что Фёдор отказался от своих слов. Просто юноша пытался ограничить общение с ним при каждой возможности. Так было проще: не приходилось притворяться, словно всё в абсолютном порядке, и Вера, не отлипающая от друга буквально ни на секунду, не так сильно маячила перед глазами. Больше Коля не пытался быть в курсе их взаимоотношений, но теперь его вводили в него силой: что Федя в попытке поделиться, что ребята в шутку или специально заводили разговоры об этом в его присутствии. В общем, пришлось отдалиться и от них. Вопросов никто не задавал и ничего страшного в этом не видел: все были осведомлены о его проблемах с аттестацией. К тому же, у всех был такой период и все занимались исключительно своими проблемами. От сессии до сессии живут студенты весело, говорите? Вот Коле эта фраза подходило на все сто. Но юноша всё равно был уверен, что лучше месяцок поднапрячь булки и привыкнуть к сну по четыре часа, чем пудрить себе мозги весь год. К тому же, он очень глубоко сомневался, что учёба в многопрофильном Партизанском техникуме по сложности сравнима с университетом или хотя бы академией и медом. Считай в раю живёшь — будь добр, выполняй хотя бы свой минимум.  Зачёты давались ему легко. Памятью Боженька одарил хорошей: требовалось разве что один раз полистать конспект и посмотреть аналогичные задачи, а дальше уже дело техники и, конечно, импровизации. Язык у Коли был подвешен хорошо, поэтому на теоретической части он пускался в свободное плавание и мог болтать часами, начав рассказ с подоходного капитала и закончив проблемой вымирания пингвинов. Именно поэтому его всегда отправляли первым: во-первых, пока вентилятор балаболит, активно жестикулируя и раскачиваясь на стуле, все остальные в кабинете могли шпаргалки хоть на стол выложить и прямо с них и писать — препод всё равно ничего не заметит за широкой спиной отвечающего и вряд ли обратит внимание хоть на что-то, кроме него; а во-вторых, Колю редко получалось остановить и он так мастерски заговаривал преподавателю зубы, что тот неизменно оставался с хорошим настроением, но без желания слушать хоть кого-нибудь ближайшие дня два, так что всей остальной группе доставались либо автоматы, либо зачёты после первого вопроса, лишь бы не сидеть тут до ночи. Особенно здорово получалось, если принимала зачёт женщина, но и с мужчиной общий язык Коле было не так уж и сложно найти. В общем, зачётка довольно быстро пополнялась размашистыми подписями, и единственный коллапс случился разве что с политэкономией. Маменькин оказался тем ещё злопамятным злыднем и пустил нелюбимого студента по кругу определений и задач. К моменту, когда они дошли до геополитики, давно списавшие свои билеты одногруппники переключили всё своё внимание на разворачивающиеся перед ними дебаты, с содроганием ожидая, чем же всё закончится, а Коля уже почти выдохся — кажется, впервые на своей памяти. Геополитику он просто терпеть не мог и искренне не понимал, причём тут международные отношения к его диплому рядового экономиста. Казалось, теперь его зачёт стоит под вопросом, несмотря на решённую практическую часть и отвеченные по билету вопросы. Маменькин из принципа ему не поставит, если он сейчас же не вспомнит, что такое эта сраная глокализация. В бессилии Коля переводит взгляд на окно, словно собрался читать определение с фонарного столба, но именно в этот момент к стеклу припала чья-то рука, прижав к нему тетрадь на нужном развороте. Руку он узнал сразу. Вопрос только в том, как Фёдор дотянулся до кабинета на втором этаже? Парни, что ли, подсадили? Благо май и форточка постоянно на проветривании, так что всё, что происходит в кабинете, прекрасно слышно с улицы, а главное — вопросы, заданные раздражённым баритоном. В общем, каким образом и почему Коля разбираться не стал, когда выпала такая возможность. Чёткая единица позволила прочитать мелкий текст, написанный неразборчивым, но до боли знакомым и давно выученным наизусть почерком, а Маменькин доказать ничего не смог: и тетрадь, и рука её обладателя тут же исчезли, стоило преподавателю повернуть голову туда, куда подозрительно долго смотрел отвечающий. Коля только невинно глазами похлопал, гордо улыбнувшись, и получил своё заслуженное последнее «зачтено». Единственное, что волновало, это почему вдруг Фёдор, презирающий всем сердцем все виды списывания, так благосклонно в этот раз помог? Ещё и на политэкономии, за которую всегда наезжал на друга? Потому что дополнительные вопросы были нечестными? Или причина была в чём-то другом? В любом случае, при встрече Федя сделал вид, что ничего не было, а Коля лишь улыбнулся с коротким «спасибо». За что — все и так прекрасно поняли.  Для Фёдора же зачётные недели пролетали почти как каникулы: досдавать ничего не нужно; пропусков по неуважительной нет, по уважительной отработаны; оценки неизменно на высоком уровне. Такой набор обеспечивал студенту автоматы практически по всем предметам за исключением разве что совсем принципиальных тварей, которым самим хотелось подарить автоматную очередь в голову. К счастью, в этом семестре таких не было и Фёдору требовалось разве что подойти с зачёткой к назначенному времени и при желании подождать кого-нибудь из одногруппников. Не стоит упоминать, кого именно он ждал.  К слову, Коле об этом знать необязательно. Ему вообще было бы полезно подумать. Разобраться. Подышать свежим воздухом, остудить голову и отвлечься. Но отвлекаться не получалось. Он ведь привык к Фёдору. Привык к его присутствию рядом, к возможности обратиться и быть понятым.  Он привык к ощущению постоянства и уверенности в конце концов: приятно существовать, зная, что на два этажа выше живёт человек, к которому можно и за солью зайти, и просто потому что скучно, и за помощью закопать чей-нибудь труп. Теперь же, когда он отдалился, ощущение пустоты стало преследовать его день за днём. Будто из квартиры, в которой ты жил всю жизнь, кто-то вынес шкаф. Или стол. Нет, лучше всего подходит окно. Да, из квартиры, в которой ты жил всю жизнь, пропало окно. И вроде бы всё остальное на своих местах, и вроде ничего страшного не случилось, но голая стена с переклеенными обоями кажется пустой и безжизненной. А это они ещё даже не ссорились. Коля всё ещё может подняться на два этажа выше или подождать у главного входа, чтобы пойти домой вместе. Как же он будет чувствовать себя, если Фёдор исчезнет из его жизни вовсе? Вот просто раз — и нет его. Нет больше десяти лет дружбы, нет больше его кофты на спинке стула, у Коли больше нет самого близкого человека.  Одна мысль об этом пугает так сильно, что хочется влететь со всей дури головой в стену, лишь бы оставить её где-то там, в мелких трещинах в бетоне. На протяжении всей их дружбы Коля просто не мог придумать ситуацию, при которой они могли бы разойтись. Они даже ссорились крайне редко, потому что Фёдор не любил скандалить и выкладывал правду-матку так, как она есть, без нервов и лишних эмоций — ему же оставалось только позлиться за свою прижатую гордость и согласиться. А если и доходило до ссоры, то Коля всё равно приходил к перемирию первым: находиться в конфликте для него было невыносимо.  И теперь ему стало по-настоящему страшно. Страшно потерять, возможно, самое ценное в его жизни. Потому что теперь Фёдор точно его не поймёт — а как Коля может просить об этом, если сам до конца не понимает? В одном он уверен точно: что бы это ни было, это разрушит всё, что он так долго строил. Это поставит точку и не даст возможности передумать. Это точно станет концом. А значит, нужно просто об этом забыть. Коля не собирается ставить на кон такую большую ставку, как их дружбу с Фёдором, ради своих желаний. Перебьётся. Переживёт. Что-нибудь придумает, плевать. Но только не это. Только, блять, не это.  Всё. Решено. Теперь юноша удостоверился в своём желании сидеть и не высовываться до победного. Ему своих чувств не жалко — притопчет, подровняет, подправит. Тем более, это не так сложно, когда самого от себя тошнит. Он сделает всё, лишь бы Фёдор никогда не узнал правду. Это ему даётся ещё легче, так как друг, полностью погрузившись в свои метания насчёт Веры, перестал обращать внимание на что-либо. А на странности в поведении Коли — тем более.  Тем не менее, несмотря на громкое заявление о своих намерениях в адрес Синициной, приступать непосредственно к активным действиям Фёдор не спешил. Он, казалось, просто плыл по течению, просто выглядя задумчивее, чем раньше. Хотя насчёт этого Коля точно сказать не может: они всё же теперь реже общаются. А если и общаются, то либо о академических успехах Гоголя, либо о Вере. Вера, Вера, Вера… он уже сам начал с ума сходить. Единственным выходом казалось ограничить их коммуникацию вовсе, но на это юноше просто не хватало духу. Так что он просто терпел, стараясь не задействовать лицевые мышцы и не выдавливать из себя что-то длиннее, чем простое «угу». Коля видел для себя спасение в будущей пьянке на квартире Миши: у того родители укатили оздоровляться в какой-то санаторий ближе к морю, и он не постеснялся возможности стать хозяином вечеринки в честь закрытых зачётов. Теперь мероприятие принимало настоящий царский размах и уже не казалось обычной бухаловкой за гаражами. Коля ждал её, как манны небесной. Во-первых, он наконец-то сможет отпустить свои внутренние метания или утопить их на дне рюмки с водкой, что явно не было таким плохим вариантом; во-вторых, в приглашённых значилась вся их компания и ещё пару ребят с других специальностей, — не много не мало, а человек тридцать, не меньше, — что сулило невероятное веселье и тысячу возможностей переключиться на других людей; и, наконец, в-третьих, зачётные недели его тоже порядком вымотали, а расслабиться никогда не будет лишним, особенно перед последним рывком на июньской сессии. Миша назначил дату в ночь с тридцать первого мая на первое июня, и Коля, как его приближённый друг, активно помогал с организацией и закупкой всего нужного. Не омрачало его настрой даже знание, что Фёдор и Вера заявятся туда уже как пара. В правдивости этой информации пришлось посомневаться, так как дошла она до него от Алисы, а Алисе — от Веры, а как её приглашал Фёдор на самом деле и что девушка сама себе надумала, Коля был не в курсе. В любом случае, это придало ему ещё больше энтузиазма в подготовке. Так, возможно, было даже лучше: хрен знает, что наговорил бы ему в хлам бухущий Коля, если бы они были там вместе. Пусть держится на расстоянии. Так будет лучше. По крайней мере, для Фёдора.  Это был первый раз, когда Коля собирался куда-то один. Ну, то есть, совершенно один. Алиса, только узнав, что Фёдор на вечер занят, мгновенно предложила свою кандидатуру в сопровождение, — может, Федя тогда был прав и он действительно ей нравится? — но получила лишь вежливый отказ. Впрочем, девчонка не расстроилась. Это было совсем не в её стиле. За это он был ей бескрайне благодарен. Коля пришёл практически раньше всех и выпил свою первую стопку вместе с Мишей ещё до того, как начали подтягиваться остальные. Водка ощутимо дала по горлу, запустив в крови удивительные процессы с участием алкоголя, и и так хорошее настроение взлетело до максимальной отметки. Слишком долго он грузился и был тихим — пора напомнить всем вокруг, кто здесь действительно исполняет.  Он не знал имён половины из тех, с кем говорил. Да и нужны ли так сильно эти имена, в самом деле? Главное, что его знали все. А разве могло быть иначе? Когда на горизонте засветилась Алиса, ещё издалека заметив вернувшегося в строй такого же заводилу, как и она сама, началось настоящее шоу. Все, кажется, давно забыли, что Коля — самый младший в этом помещении. Да и как вспомнишь тут, когда он с лёгкостью гимнаста подсаживает девчонку на шею, чтобы она дотянулась до люстры, на которой повисла им же туда заброшенная футболка. К моменту, когда на пороге квартиры появилась до невозможности счастливая Вера и перманентно безучастный Фёдор, в юноше было уже грамм четыреста, если не больше. Они перебросились лишь парой слов, и, напоровшись на удивлённый чужим экспромтом взгляд, Коля поспешил не затягивать с продолжением банкета. При взгляде на блестящее синее платье Синициной всё ещё хотелось скривиться, а это могло значить лишь то, что он ещё недостаточно пьян. Он говорил со всеми, кто попадался под руку; выходил курить не менее десяти раз в абсолютно разных компаниях; громче всех горланил песни под звонкие аплодисменты и громкий бой славкиной гитары; кружил в танце минимум четырёх девчонок, две из которых — разом; и делал вообще всё, лишь бы не быть свободным ни на секунду. Лишь бы не переставать чувствовать бесконечный эндорфин. Лишь бы не оставалось даже мгновения на то, чтобы кинуть взгляд в тот угол дивана, где расположилась новоиспечённая парочка. Пару раз он ловил взгляд карих глаз, но за сорокоградусной пеленой не мог трактовать его для себя никоим образом. Впрочем, не находись Коля вечно в центре зала, вряд ли его бы удостоили вниманием. Куда больше интереса, конечно, вызывало блестящее платье цвета морской волны и его обладательница, уместившаяся на подлокотнике и очаровательно крутящая в тонких пальцах бокал шампанского. Что ж, Коля ронял в себя очередную стопку, совсем не очаровательно утирая губы рукавом рубашки.  Он не знает, сколько времени прошло, и обнаруживает себя смеющимся в углу комнаты и придерживаемым за плечи звонко хохочущей Алисой. Девушка собрала рыжие волосы в хвост, чтобы не так сильно потела шея, и окончательно размазала по глазам розовые тени. Миша треплет его по волосам, пьяно сознаваясь в том, насколько всё-таки Коля прекрасный друг, а Славка откинулся на стоящее тут же пианино, делясь какой-то историей с зачёта. Они обсуждают преподавателей, будущие экзамены, кто куда хочет пойти работать и что планирует делать летом. Оказывается, Миша уже сдал на права, а Алиса собирается пойти осенью, поэтому активно интересуется процессом обучения и насколько сложно выучить все эти сцепления-тормозы-газы. Коля, пока не может вставить своих пять копеек в силу возраста, обводит незаинтересованным взглядом комнату. Кажется, разгар вечеринки закончился с уходом Гоголя с арены, и теперь все разбились по компаниям, оккупировав балконы, диваны, кресла, подоконники и дальние углы в поисках уединения и покоя. Девчонки давно переместились в ванную, как это у них обычно происходит: одна ушла поправлять макияж, другая подаёт ей тушь, третьей нужно расчесаться, пятой позарез надо умыться, шестая пошла за компанию, и вот ванная комната уже превратилась в святую-святых, где делятся секретами, плачут из-за тупорылых мудаков и распивают с горла одну на всех бутылку настойки, — и не дай Бог кто-то захочет помыть руки и ворваться в бабье царство. Там разбираться не будут, кто таков и каков мотив: сразу расстрел без дознания. Романтики с гитарой перетекли на кухню, догоняясь чаем за философскими разговорами, а те, кому не хватило выпивки, отправились за догоном кто к себе, кто к другу, кто к знакомому дяде Васе, что гонит самогон под шестьдесят градусов и готов пожертвовать бутылочку молодёжи лишь из любви к искусству и своей давно прошедшей юности. Впрочем, ничего удивительного и всё как у всех. Вот только Коля никак не может найти взглядом одного единственного человека. Как он знает, тот не относится ни к одной из социальных групп, отмеченным им ранее, и сейчас должен быть где-то в поле зрения. Фёдор никогда не пьёт до беспамятства и спокойно справляется со своей дозой до заплетающегося языка, блестящих глаз и пьяной улыбки. Каков шанс, что сегодня он впервые переборщил и сейчас обнимается с унитазом, пока прекрасная Вера держит ему волосы? Да нулевой. И практически, и теоретически. Плохое предчувствие надувает сквозняком в затылок и заставляет нахмуриться. Коля почти размывает пересохшие губы, чтобы спросить у ребят, куда делся его лучший друг, но его опережает какой-то парень с четвёртого курса — Игорь или Виктор, юноша плохо помнит. Да и вспоминать не хочет. Уж точно не тогда, когда этот Игорь или Виктор вылетает из-за поворота, чуть не сбив большую вазу на полу, и громко, почти как Левитан, счастливо оглашает: — Прикиньте, там Синицина с Достоевским на улице целуются! Кажется, свершилось! Колю словно током прошибло. Будто алкоголь наконец-то шандарахнул по башке, лишив его всех органов чувств и способности двигаться разом. Тело одеревенело, а глаза остановились на лице четверокурсника, что до сих пор произносит эту фразу будто в замедленной съёмке. В ушах застряла вата, и он не слышит всеобщего счастливого рёва, с которым все поподскакивали с мест и ринулись к окну.  Коля бы ни за что не поднялся самостоятельно — благо рядом оказалась Алиса, быстро поставившая его на ноги и с такой же широкой лыбой, как и у остальных, потащила в нужном направлении. Ему оставалось только переставлять ноги, потому что сил сопротивляться нет. Он не хотел быть свидетелем этой сцены — и одновременно хотел так сильно, что дрожали руки. Хотелось удостовериться, что Игорь или Виктор перепил и сдуру ляпнул какую-то чушь. Коля просто не мог в это поверить.  Да почему же не мог, если всё было очевидно? Может, просто не хотел? Миша оказался рядом справа, тоже придерживая его за плечи и спрашивая что-то на непонятном языке. Коля лишь отдалённо понимал, что это его родной русский, — смысл же фразы до него упрямо не доходил. Всё его внимание было сосредоточено на двух фигурах, с высоты третьего этажа кажущихся слишком далёкими и неразборчивыми. С такого расстояния и под покровом ночи легко спутать: влюблёнными могли оказаться и Борькаа Горькавый с его подружкой с первого курса. И только блестящее платье цвета морской волны, в жёлтом свете фонаря отливающее зелёным, помогло ему догадаться, что это всё взаправду. Конечно, к моменту, когда компания подняла переполох, фигуры давно отлепились друг от друга и теперь лишь застенчиво смотрели в сторону распахнутых окон, из которых пьяное студенчество уже кричало им всякие мерзости и почести. Вернее, полузастенчиво-полудовольно в сторону окон смотрела Вера, шутливо отмахиваясь от кричалок, — Фёдор же стоял, зажав сигарету между пальцев, и глядел куда-то вдаль. На мгновение Коле показалось, что их взгляды пересеклись. На мгновение Коле показалось, что у него остановилось сердце.  Алиса слева радостно засвистела, обхватив его торс рукой и задорно махая подруге. Миша перевесился через подоконник, не полетев вниз только благодаря перекинутому через шею Коли локтю.  — Ну наконец-то, а я уже думал, они за ручку бродить будут до выпускного, — усмехнулся одногруппник, икнув. — Фёдор, хоро-о-о-ош, моя школа! — Да не говори вообще! — рассмеялась Алиса. — Мне Вера уже все мозги запудрила, слава богу, теперь, может, отпустит. Фух, теперь я спокойна. Коль, а Фёдор тебе говорил что-нибудь? Он не помнит, что ей ответил. И как выпутался из захвата с двух сторон — тоже. Мир пошатнулся, но далеко не так, как это обычно бывает в глазах у пьяного человека. К тому же, Коле кажется, что сейчас он окончательно протрезвел. Очнулся он только тогда, когда внизу уже никого не оказалось, а из коридора послышались громкие пьяные поздравления, попытки пошутить насчёт свадьбы и другая пошлая херня, — его почти что стошнило прямо под ноги. И Алиса, и Миша тут же потеряли к нему интерес, ломанувшись вслед за остальными. Коле это было только на руку. Он, не задумываясь ни на секунду, быстро ретировался в сторону самой дальней комнаты — родительской спальни. Туда Миша никого не пускал из понятных соображений и юноша был уверен, что там его никто не побеспокоит. На самом деле хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы сигануть из окна и доползти до дома со сломанной ногой, лишь бы не находиться больше здесь. Лишь бы не перед столькими людьми. Лишь бы не пересечься с ним взглядами хотя бы ещё раз. Нет, блять, только не сейчас. Скрывшись за дверью и уперевшись руками в подоконник, Коля молился Богу, в которого не верил, лишь бы Фёдор не стал его искать. Но здравый смысл не пытался его обнадёжить и чётко подсказывал: станет. А с чего бы ему не искать его хотя бы для того, чтобы поделиться такой новостью со своим лучшим другом? В этом же, кажется, и заключается дружба? С чего ты именно сейчас чему-то меняться? Юноша до крови закусывает губу и до треска сжимает деревянный выступ, уперевшись взглядом в тихую майскую ночь за стеклом. Он слышит знакомый голос, отмахивающийся от всех дружеских похлопываний по плечам — Коля отчётливо различает в нём счастливую интонацию. Коля был готов к глухому вопросу, заданному кому-то в коридоре: — Ты Колю не видел? — Его сегодня все видели. Передай ему от меня, что он… ик… лучший… — Ага, обязательно. А сейчас он где? — Так, это… минуту назад вот здесь был. Кажется, куда-то туда пошёл.  Быстрые шаги, раздавшиеся у порога комнаты, были подобны писку таймера на бомбе замедленного действия. Жалких секунд ни за что не хватит, чтобы подготовиться к взрыву. Коля всерьёз рассматривает вариант побега через окно — что такое три этажа в контексте скорой остановки сердца? Да хоть под кроватью спрятаться. Или в шкафу. Это будет совсем по-детски и тупо? К сожалению, для того, чтобы хоть что-то предпринимать, не осталось времени. Дверь с тихим скрипом открывается, когда в щель просовывается голова,  быстро оглядывая помещение, и через секунду Фёдор проскальзывает внутрь, плотно закрыв её за собой подальше от чужих ушей. Коля как никогда благодарен ему за то, что он не стал включать свет. — Эй, ты в порядке? — тихо спрашивает юноша, судя по звуку, подходя ближе, но друг мгновенно разворачивается к нему лицом, лишь бы тот не успел сократить дистанцию. — В полном, — выдыхает Коля, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Фёдор то ли не заметил, то ли не подал вида.  Он стоит всего в паре метров от него. Так близко и так далеко одновременно. Чёрная рубашка с закатанными рукавами и растёгнутыми верхними пуговицами, в котором юноша легко мешается со тьмой, навевает еле ощутимое дежавю. Бледная кожа кажется мраморной в свете оранжевого луча, падающего длинной полосой на его лицо из окна. Чёрные волосы совсем немного растрёпанны, на губах блуждает умиротворённая полуулыбка, а глаза, в которых легко тонут чёрные дыры, планеты и галактики, чуть заметно блестят. Коля сжимает кулаки сильнее. Он ненавидит его за то, насколько же он, мать его, сейчас красив. — Чего сбежал тогда, звезда кордебалета? — как ему только хватает наглости так усмехнуться, когда он прислоняется бедром к комоду у стены. — Тебя уже все заждались. — Устал. Захотел отдохнуть, подышать, — Коля говорит почти правду. Однако сарказм всё равно вырывается из него, словно грязь из сломанного фильтра, со следующей фразой. — Ты, судя по всему, тоже.   Либо Фёдор слишком пьян, либо слишком окрылён только что произошедшим, либо в комнате слишком темно и он не заметил, как желваки заиграли на лице напротив. В любом случае, он лишь как-то странно улыбнулся, на секунду опустив взгляд в пол, и лёгким кивком головы скинул с глаз мешающиеся пряди.  — Ну, можно и так сказать. Мы с Верой, в общем… — Я знаю, можешь не продолжать. Видел. Коля ненавидит себя за свои эмоции, за своё опьянение, за свой голос. Он ненавидит Фёдора за то, что тот остаётся абсолютно спокойным, и за то, как сильно блестят его глаза. Ох, как бы ему сейчас хотелось просто уйти. Просто сбежать, оказаться дома, не выходить из него неделю, лишь бы не объяснять никому, почему он так реагирует. Почему он так реагирует? — И что, вы теперь… вместе?  Федя пожимает плечами, складывая руки на груди. — Не знаю. Я пока не говорил с ней, но, думаю, пора бы. — Чудно. Коля давится каждым словом, словно самой тяжёлой стопкой, которая не пошла. Он буквально в шаге от того, чтобы впервые зарядить лучшему другу чем-нибудь тяжёлым. Ну почему же он, сука, не понимает? Почему же он, всегда самый умный и прозорливый, сейчас не видит дальше своего носа? Это любовь делает с людьми? Делает их слепыми? Диалог не клеится, и Фёдор это чувствует. Он на секунду дольше вглядывается в лицо напротив, совсем немного сведя брови в недоумении.  — С тобой точно всё хорошо? Может, ты перепил?.. — Да откуда тебе знать, если ты весь вечер обжимался со своей Верой? Вера, Вера, Вера. Четыре буквы — две гласные, две согласные. Столько надежды и сколько боли в одном единственном слове. Коля ненавидит её и ненавидит себя за это, потому что для этого нет ни единой причины. Кроме того, что она полная противоположность его самого. В них не то что нет ни одной схожести — они абсолютные антонимы друг друга. Фёдор будто сделал это намерено или назло.  — Коль, я не понимаю. — Мне пора. Забудь всё, что я сказал. Рад за тебя и хорошего продолжения вечера.  Пожелание вышло сухим и бесформенным. К сожалению, они оба это поняли. Поэтому тогда, когда Коля попытался обойти кровать, Фёдор преградил ему дорогу.  — Ты объяснишь мне наконец, что за херня с тобой творится последний месяц? — чужая интонация мгновенно преодолела металлические нотки, а с губ сползла полуулыбка. — С каким пор у нас секреты друг от друга? — С тех самых, когда тебе стало плевать на всё, кроме твоей подружки, — зло выплёвывает Коля, запоздало понимая, что кошмарно напортачил, и теперь заднюю уже не дашь. — Я, знаешь ли, сам заметил, что тебе она не слишком импонирует. — Да неужели? А я-то думал, что у тебя теперь только один объект интереса. Фёдор распахивает глаза, со знакомой нервной улыбкой словно неверяще качая головой.  — Ты звучишь сейчас как обиженный ребёнок. Коля хмыкает. Кажется, ещё немного, и завяжется настоящая драка. — Извини, взрослый дядя Фёдор, но я он и есть. Детское время кончилось, мне пора домой.  — Делать бухгалтерский учёт, наверное?  — Нет, в этот раз просто спать.  Коля делает шаг в сторону — Фёдор отзеркаливает это движение, остановившись напротив.  — Просто признайся: тебе нравится Вера? — спрашивает юноша, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому ты так себя ведёшь? Ему хочется рассмеяться и расплакаться одновременно. Благо алкоголь в крови не позволяет сделать ни того, ни другого. Он стискивает зубы, уже не пряча мелко дрожащих пальцев. — Почему Вера? — Блять, ну не я же, Коль. Молчание, повисшее сразу за этой фразой, было красноречивее всяких слов. За стеной продолжали шуметь голоса, подпевая какой-то незамысловатой песне про лето. Кто-то всё же влетел бедром в большую вазу, стоящую возле пианино в зале, и Коля чётко различил отборный мат Миши и звонкий смех Алисы. Оранжевый свет всё ещё падал широкой полосой на бледное лицо, когда Фёдор, не услышав ничего против своей наитупейшей пародии на сарказм, уставился на Колю ещё более непонимающе. Таким его видел только он. Потому что только он мог загнать самого Фёдора Достоевского в самый настоящий тупик. Что в шесть, предлагая сыграть в футбол его живущим в подвале ежом, что сейчас, стоя перед ним во тьме чужой спальни и еле владея собственным языком.  Впрочем, в ту секунду ему показалось, что хуже уже ничего не будет: если оплошаться, то уже по полной, — так, чтобы не было пути назад. Это желание было ежесекундным и исходило из далеко не трезвого мозга, — а может, им в целом руководил далеко не мозг, — так что тогда, когда Коля подался вперёд, резко и неуклюже столкнув их губы, он уже успел передумать. В этот момент, возможно, последние промилле покинули его уставшее подростковое тело, и он начал осознавать ситуации в десять тысяч раз острее. Он ведь поклялся себе, что этого не допустит. Какого чёрта он снова всё испортил? Ох, как же сильно он всё испортил. — Прости, — еле слышно выдохнул Коля, отскочив назад, как от огня, — прости, прости… Ага. Поздно. Думать надо до того, как делать столь бредовые поступки. Здесь не зачёт по политэкономии, где можно выйти на пересдачу. Прямо здесь и прямо сейчас он отобрал у себя самое ценное, что было в его жизни. То, что казалось нерушимым, оказалось слишком хрупким.  Коля не хочет смотреть в чужие расширившийся глаза. Он не хочет разговоров и не хочет объясняться, потому что не сможет соврать. Сейчас он просто уносится из комнаты, — благо Фёдор ещё не в состоянии двигаться, не то что останавливать его — сталкиваясь с тем самым парнем у двери. Юноша не слышит ни гомона голосов, спрашивающих, куда он, ни просьб Алисы спасти её от скучной компании этих дебилов, ни мольбы Миши помочь ему разобраться с вазой. Коля даже не уверен, его ли ботинки он натянул в прихожей: пар было слишком много, а разбираться — ни малейшего желания. За спиной взорвалась бутылка шампанского: ровно двенадцать, наступило лето. Он хлопает дверью квартиры, перелетая через шесть ступенек за раз, и бежит по тёмной безжизненной улице — он не уверен, что в правильном направлении. Ветер играет в растрёпанных волосах и свистит в задоженных ушах, дыхание сбилось, а сердце, казалось, утонуло в желудочном соке. Глаза, прищуренные в темноте, наполняются предательской влагой. Если когда-то Коля и совершал ошибки, то всегда на них учился и шёл дальше с высоко поднятой головой, не стыдясь прошлого опыта ни секунды. Иногда есть ошибки, которые не искупить. Есть семь смертых грехов, а есть поцелуй с лучшим другом, когда вы подростки в середине восьмидесятых в СССР.