Партизанск — Кассиопея

Раз, два, три, четыре, пять… заново. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… сбился. Раз, два, три четыре пять, шесть… да что ж такое-то? Фёдор встряхивает головой, шмыгнув носом, и полностью теряет интерес к детской площадке с носящимися туда-сюда детьми. Красные, розовые, голубые футболки и кофточки мелькают среди листвы, скрываются за кустами, плохо прокрашенными перекладинами для сушки белья и стенами электробудки. Вся эта безостановочная канитель сопровождалась звонким смехом, громкими улюлюканьями и тихими всхлипами после очередного падения. Московские прятки, наверное, — много прячутся, много бегают и много кричат. Как бы он ни пытался сосчитать число игроков, у него не выходило: бесконечный водоворот из разноцветной разношёрстной детской одежды рассыпался брызгами настолько быстро, что застать их всех в куче было просто невозможно. Несчастный, которому досталась участь вóды, утыкался лбом в сгиб локтя, отвернувшись к песочнице. Моргнёшь — и всю ораву как ветром сдувало. Всех не сосчитаешь. Детвора отдавалась игре настолько самозабвенно, словно от этого зависела вся их ещё пока непродолжительная жизнь, — попасться первым означало чуть ли не смерть в глазах товарищей. Они бегали, падали, потели, мазались в грязи и крови из разбитых локтей и, казалось, совершенно не замечали неудобств. Фёдор морщится, боясь представить, какую заразу можно подхватить, если повторно упасть в песок прямо на открытую рану. Ну и ужас. Нет, лучше режьте.  Он вскидывает голову, выискивая взглядом окна с кружевными занавесками где-то на уровне седьмого этажа. Находит — знакомое лицо высунулось из приоткрытой створки, пристально наблюдая за ним с высоты. Фёдор тут же опускает глаза в асфальт, показательно мотнув ногами, ещё не достающими с лавки до земли. Пусть знает, на что обрекла родного сына. Может, совесть замучает и пустит обратно в квартиру.  Ну, дышит он свежим воздухом — и что с того? В квартире, что ли, какой-то другой? Тут кислород концентрированный, а там с примесью аммиака? Тут только солнце палит. До ужаса неприятно, между прочим. Тёмную макушку уже напекло. Может, сымитировать солнечный удар, чтобы отцу просто пришлось спуститься и занести его обратно в квартиру? Нет, не прокатит — мама скорее кепку с балкона скинет, чем поверит, что, сидя в тени подъезда, можно упасть в обморок от перегрева. Жарко, кстати, невыносимо. Маленький город Партизанск в двухстах километрах от Владивостока едва справлялся с накалом ртути на термометре и тяжело дышал пылью вперемешку с сосновой хвоей. Какой дурак придумал лето? Отвратительное время года, хуже даже осени или зимы. Жарко, душно, темнеет поздно, каникулы… Каникулы обязывают больше учёбы. Почему-то каким-то негласным законом установлено, что дети на каникулах должны отдыхать. Тот же дурак, что придумал лето и закон про отдых, добил несчастных детей правилом, что отдых — бить колени на площадке, грохаться с велосипедов и лазить по гаражам в надежде найти красивый гвоздь, на который можно было бы наступить и наконец заполучить свой заслуженный столбняк. Сказка.  Лето, каникулы, лафа — Федя, мол, хватит сидеть в четырёх стенах, иди отдохни, с детьми поиграй, воздухом свежим подыши. Не хочешь — заставим. Шагом марш на улицу и без разговоров. И в чём тогда смысл этого всеми любимого лета? Осенью заставим учиться — летом заставим отдыхать. Ну, он и отдыхает. Дышит свежим воздухом. Набирается сеансу и витамина «Д». Ждёт, когда мама смириться с абсолютной бестолковостью горе-отдыхающего и позволит вернуться домой дочитать наконец-то книжку.  Он уже даже на детей не смотрит — скучно и только раздражает. Как бараны на убой, выпущенные из стойла последний раз порезвиться и выработать побольше эндорфина перед заколкой, чтобы мясо вкуснее было. Фёдор тяжело вздыхает — показательно тяжело, даже плечи приподнимает, чтобы с седьмого этажа было видно, насколько он страдает, — и скрещивает руки на груди, откинувшись спиной на лавку и прикрыв глаза. Трава шелестит, автомобили гудят, дети смеются… ну и шум. Когда уже несчастному страдальцу дадут покоя и тишины? Он что, о многом просит?  Для своих восьми Федя слишком хорошо познал эту бренную жизнь. Когда домофон противно пиликает, уведомляя, что кто-то вышел из подъезда, мальчик по инерции вскидывается, сдувая мешающуюся чёлку с глаз, — вдруг мама всё осознала, поняла, что её сын по своей природе вампир и с солнцем ему контактировать нежелательно, разочаровалась в своих благих намерениях вымести сор из избы в свет и сейчас стоит в проходе, осуждающе уперев руки в боки, как она это обычно делает. Но несчастного ждёт очередное за сегодня разочарование: на ступенях стоит тётя Люба с пятого этажа, сжимая в одной руке пустую авоську для продуктов, а в другой — ладонь какого-то мальца. Женщина замирает, бегая глазами по округе в поисках чего-то или кого-то. Эх, опять мимо. Теперь Фёдор вздыхает вполне искренне, устраиваясь обратно. Уже и глаза опять прикрыл в надежде сойти за покойника, чтобы кто-нибудь неравнодушный вызвал скорую. Но из неравнодушных рядом только тётя Люба. И та, ещё с минуту оглядывая весь горизонт раскинувшегося перед ней двора, останавливает свой неравнодушный взгляд аккурат на мальчишке-зомби.  — Федя! — вскрикивает она, привлекая его внимание, и быстро-быстро спускается по ступенькам, волоча за собой еле передвигающего ноги пацана. — Федь, как хорошо, что я тебя нашла! Слушай, мне на рынок нужно быстренько сбегать, не посидишь тут с моим детём?  Мальчик округляет глаза, уже открыв рот, чтобы что-то сказать, но соседка тараторит так, словно стреляет из пулемёта: слова лишнего не вставишь.  — Я мигом, туда-обратно, мне ж только молоко да пару помидоров. Минут десять, максимум пятнадцать. Оставить его не с кем, а с этим сорванцом я больше на рынок ходить не буду: он яблоки с прилавков хватает и кусает. И не только яблоки. А ты ж всё равно сидишь тут один, вот как раз будет тебе компания. Посидите вместе, поиграйте, может, во что-то… — Тёть Люба, я… — Федя, спасибо тебе, очень удружишь! Я мигом, одна нога здесь, другая там!  Женщина поправляет блузку, ярко улыбнувшись в шокированное лицо, не успевшее толком дать согласие, и уже спешит по тротуару, крикнув через плечо воодушевлённое: «всё, играйте, ребята, я побежала!» Вжух — и её силуэт скрывается за углом дома, оставив Фёдора один на один с… с этим.  Просто блеск. Первые секунд двадцать мальчик невидяще смотрит в одну точку, будто не до конца осознаёт, что только что произошло, и лишь спустя время переводит ошарашенный взгляд на застывшего перед ним ребёнка. На вид ему лет пять-шесть — явно дошкольник. Белая футболка с нарисованной на груди красной машиной, вырвиглазно-оранжевые шорты, из-под которых торчат тонкущие ноги с неимоверным количеством синяков разной степени давности — от ярко-синего с отливом в фиолетовый до светло-жёлтого. Словно какой-нибудь художник не нашёл палитру и замешивал краски на детских коленках. Нет, серьёзно, если бы Фёдор не знал, кто такая тётя Люба и что у неё за характер, он бы подумал, что пацанёнка дома бьют. Загорелое лицо ещё по-детски круглое и наивное, громадные зелёные глаза рассматривают нового знакомого с неимоверным количеством интереса. Фёдору даже неловко становится — уж слишком большие у него глаза и уж слишком хитро он смотрит, словно мальчик перед ним совсем не мальчик, а настоящий слон, сбежавший из зоопарка. Брови выгорели, а торчащие во все стороны волосы какие-то подозрительно светлые. Про таких натуральных блондинов обычно говорят «поцелованный солнцем». Нет, не в том смысле, что дурачок, а в том, что… короче, не суть. Суть в том, что солнце этих волос не касалось уж точно: они больше напоминают холодный снег, выпавший где-то в декабре. Малец очень выбивался среди окружающего фона — белое пятно на жёлто-зелёном полотне.  Класс. И что с ним делать? Что за напасть-то, а? Вот почему тётя Люба решила, что из всех прохожих именно Фёдор идеально подходит на роль няньки? Ну, ладно, не няньки — камрада. Там, вон, на площадке целая толпа носится — можно было запихнуть сынка к ним, никто бы не заметил разницы. Одним больше, одним меньше, чё уж там… а Фёдор тут причём? Он тут, вообще-то, изображает вскормлённого в неволе молодого орла, и грустный товарищ, махающий крылом и клюющий кровавую пищу под окном бабы Васи, ему не нужен. И вообще, у него же на лице перманентно написано «не тронь меня, старуха, я в печали, сижу от звонка до звонка два часа строгого режима по статье «задыхается в четырёх стенах», жестокий приговор — доза свежего воздуха». Неужели восьмилетка, одиноко сидящая под подъездом в позе нотр-дамской горгульи, производит впечатление жизнерадостного компаньона?  Фёдор в ступоре. Внутри ещё перекипает детская злость и обида, пока он принимает обстоятельства и размышляет над тем, чем занять или куда деть Любкиного отпрыска. У него никогда не было младших братьев и, соответственно, опыта коммуникации с малолетками. Что с ними делают-то? О чём с ними говорить? О игрушках каких-нибудь или о мультфильмах? Что там сейчас крутят-то… «Ну, погоди»? «Винни-пуха»? Или лучше поиграть во что-то, чтобы не стоял без дела? В догонялки? Нет, вдруг убьётся, а Фёдору ещё всыпят по первое число за то, что не доглядел. Может, ему и молчанки хватит?  Когда мальчик уже отчаялся в попытках найти способ подступиться к новоприобретённому грузу на своей хрупкой шее, мальчишка сам подходит ближе, хлюпнув носом. — Теперь ты мой лучший дхуг, — в лоб выдаёт пацан, да настолько серьёзно, насколько это возможно с его тонким детским голосом и развязанными шнурками на ботинках.  Фёдор выпал снова. Столь решительное утверждение поражает так глубоко, что он сначала даже не заметил, как страшно картавит мальчик на твёрдом «р».  Чего? — Нет, — Фёдор хмурится, всем видом выражая отторжение. — Твоя мама просто попросила меня… — А как тебя зовут? — пацан невинно хлопает своими зелёными глазищами, совсем не обращая внимания на отказ в дружбе и на то, что, вообще-то, перебил собеседника. Ладно, допустим… —…Фёдор. А ты?.. — Твой лучший дхуг, Николай Василич. Фёдор может лишь удивлённо открывать и закрыть рот, пока аккуратно берётся за по-официальному протянутую для рукопожатия ладонь. Ещё и «г» у него какая-то странная. Что-то между обычной «г» и «х». Вот это фрукт. — А по фамилии тебя… — Моголь. —…Гоголь? — Ага, — Коля быстро утирает нос тыльной стороной ладони, за которую только что держался Фёдор, и гордо расправляет спину. — У тебя «г» такое… Ты с запада, что ли? С Украины или… — Ага, переехали недавно, — собеседник принимается раскачиваться с пятки на носок, видимо, устав просто стоять, и Фёдор был уже готов предложить ему сесть рядом, как вдруг Николай Василич беззубо улыбается, резко подпрыгнув на месте. Так резко, что у Фёдора чуть сердце не встало. — А пошли в мяч игхать! — Так у меня нет. — У меня тоже! Но у меня в подвале ёж живёт, давай им в футбол игхать! У Феди слишком много вопросов. И насчёт ежа, живущего в подвале, и насчёт того, как молодой казак собрался играть в футбол посредством несчастного млекопитающего. Вот только задать их он не успевает: ведь перед тем, как что-нибудь сказать, нужно сначала подумать хотя бы пару секунд, а у мальца такого громадного запаса терпения нет — он, не дожидаясь ответа, подскакивает ещё раз, перемахивает черед лавку, проносится сбоку и чуть ли не сальто назад делает, пока спрыгивает обратно. Теперь Фёдор понимает, почему тётя Люба так отчаянно держала его за руку, — это единственный способ заставить Колю хотя бы немного побыть в поле зрения. Он перемещается так резво, что у Феди спустя минуту в глазах зарябило и в шее хрустнуло, пока он крутил ей, прослеживая чужой путь ошеломлённым взглядом. Шило у него, что ли, в одном месте застряло? Мальчик только глядя на эту сплошную истерику устал, а этот даже не вспотел, будто мог бы так ещё трое суток с перерывами на обеды и полдники.  — Пошли в подвал! — белобрысая взъерошенная голова внезапно появляется из-за левого плеча, и громадные зелёные глаза сверкают бесконечным озорством. Нет, такой энтузиазм меланхоличный Фёдор точно не потянет. Может, всё-таки пропихнуть его в ту компанию у площадки, чтобы весь накопленный в квартире запас энергии вылился в Московские прятки? Или, может, сразу в детдом? Тётя Люба ещё спасибо скажет… — Мы не можем пойти в подвал… Фёдор потирает виски, про себя радуясь, что белая ворона перестала кружить над ним кровожадным коршуном. С вестибуляркой плоховато — парня почти укачало. — Почему? — невинно уточняет Коля, мило сложив руки за спиной и снова перекатываясь с пятки на носок.  — Потому что там темно и страшно. Нечего тебе там делать. Тётя Люба сказала нам посидеть… — Ну пошли в подвал! — Там крысы. Укусят, заразишься чем-нибудь, а мне твоя мамка голову отгрызёт.  — Кхысы! — мечтательно выдохнул Коля: казалось, довод о смертельной болячке ещё больше воодушевил подрастающего д’Артаньяна… Ой, то есть д’Ахтаньяна. Хорошо, что мальчишка живёт в советских семидесятых, а не в Европе семнадцатого века: из-за таких смельчаков пол-Лондона и полегло. — Кр-р-руто! А ещё там люди есть, я видел, и они там что-то делают… — Клей нюхают, — Фёдор закатил глаза. — Клей нюхают! Кр-р-руто, пошли в подвал! Мальчишка аж запрыгал на месте от радости. Вот уж удивительный человек — так радоваться наркоманам, это, конечно, сильно. На его фоне Фёдор кажется депрессивным подростком, испробовавшим минимум шесть разных способов самоубийства. Ну, или как минимум грозовой тучей, мешающей яркому солнцу озарять небосклон. Ладно, не небосклон — перманентную черноту подвала.  Мальчик тяжело вздыхает. Взгляд по привычке находит знакомое окно на уровне седьмого этажа — может, он сможет азбукой Морзе наморгать матери короткое «сос». Но за белоснежными кружевными занавесками уже давно никто не стоит: мама, заметив сына в компании другого ребёнка, наверное, решила, что отдыхающий встал на путь истинный, и успокоилась. Вот же ж… блин. Фёдор почти её прожал. За углом дома всё ещё не видно голубого подола юбки, хотя на что можно было расчитывать, если до рынка пешком минут двадцать… Всё. Помощи ждать не от кого. Выкручивайся, парень, сам.  — Слушай, — внезапная фраза привлекла внимание Коли, продолжающего свой марафон вокруг лавки, и тот замер на полушаге, от внезапности остановки чуть не клюнувши носом в плитку, — давай чем-нибудь другим займёмся. Нам в подвал нельзя… — Но я хочу в подвал, — чужая интонация непреклонна. — А я хочу в Никарагуа на зимних каникулах, и что дальше? — Фёдор уже по-настоящему злится. Он что, в шесть лет не знает, что такое компромисс? — Давай куда-нибудь в другое место сходим? Я могу сбегать за мячом, если ты в футбол играть хочешь. Или на площадке посидим, на качели, там, не знаю… Зелёные глазища перестали быть огромными и стали нормального человеческого размера — это обладатель их прищурил, коварно глядя на ломающего руки Фёдора. — Либо мы идём в подвал вместе, либо я иду один. Но если меня там укусит кхыса, или… или я случайно убьюсь на ступеньках в темноте, ты будешь виноват, потому что должен был за мной следить.  Сначала Фёдор возмущается: эта малолетка его ещё и шантажирует, что ли? То есть, что такое компромисс мы в шесть лет не знаем, а ультиматум — да пожалуйста? А потом задумывается: может, и не убьётся он там? Ну, сходит, полюбуется разбросанными бычками и бутылками, испугается первого попавшегося паука и прибежит сюда как миленький. Надо же набивать свои шишки? Если так хочется, конечно… Но подрастающий д’Артаньян на то и д’Артаньян: лишь заметив промелькнувшую на чужом лице задумчивость и сообразив, что манипуляция вышла посредственной, он мгновенно находится, топнув ногой: — Или… или я с дерева пхыгну! Да, залезу, и как сигану!.. С высокого, чтоб перелом был минимум! — Не прыгнешь, — хмыкает Фёдор. Однако быстро понимает, что брать малого на слабо опасно: он оскорблённо фыркнул, мотнув головой, и начал высматривать самое высокое во дворе дерево. Кто знает, что у этого полоумного на уме, — вдруг инстинкт доминирования превосходит над инстинктом самосохранения. Лучше не провоцировать. От греха подальше. — Ладно-ладно! Верю! Коля самодовольно фыркнул, кое-как сложив руки на груди, — наверное, у матери подсмотрел, как это делается, — и в ожидании вскинул бровь: — Так что, мы идём в подвал, или мне уже готовить костыли? Фёдор хотел сказать: «готовь, я как раз ими тебе и накостыляю». А ещё Фёдор хотел впервые в жизни обозлённо зарычать: мелкий шантажист! Язык ещё не научился правильно попадать по нёбу, чтобы «р» с первого раза получалось, а уже помыкает старшими! Мальчик что есть сил проклинает несчастные четыре стены, из которых его выгнали и вынудили сейчас сидеть здесь в компании наглой шестилетки. Но проклинает так, чисто из вежливости и не слишком фанатично, — грех же ж всё-таки. Он с силой сжимает пальцы на краю лавки. Да так сильно, что на коже остаются малюсенькие синенькие квадратики от потрескавшейся краски. Выбора не остаётся. Не сказать, что Фёдор до этого часто бывал в подвале, — так, пару раз, когда папе нужно было что-то достать из выделенной под их квартиру кладовки и один он бы не справился. Жильцы их дома хранили здесь велосипеды, удочки, всякую рыболовную и охотничью утварь, старые брезенты из-под дачных теплиц и закатанные на зиму банки. Некоторые мужчины без своего гаража перетаскивали сюда инструменты, зимние шины, нерабочие аккумуляторы и цистерны с бензином и ацетоном. У папы был гараж — следовательно, большинство бесполезного в квартире хлама они держали там. Здесь — так, по мелочи, что-то вроде бабушкиного варенья, не помещающегося в кладовку, и лыжных палок, использованных лишь однажды на уроке физкультуры зимой. Фёдор знал, что смотреть тут нечего: ну, да, трубы, инженерные сети, бойлеры и ящики с надписями «не влезай — убьёт!» Ну, пыль, ну, пауки, ну, да, крысы — а где им еще бегать-то, если не в подвале? То же самое с подростками. Но сейчас не сезон: они переместятся сюда ближе к холодам, когда на забаррикадированных лавочках и в беседках уже не посидишь — задница в рваных джинсах отмёрзнет. Сейчас сюда только дядя Вася спускается, да и тот только для того, чтобы проверить свой тайный самогонный аппарат. Фёдор спалил его за этим делом ещё два года назад, а за молчание перед тётей Владой затребовал пострелять пару раз из охотничьего ружья по уткам. По руками и по паре уток к ужину — договор скреплён прочнее кровных уз. Что тут смотреть? Кого бояться? Но подвалы всегда манили тех, у кого детство в жопе ещё не доиграло. Дети ходили сюда пугаться темноты, шерудящих по углам мышей и котов, черепов с тех самых табличек, предупреждающих о скорой смерти при контакте с оголёнными проводами, и повешенных на крючки дождевиков, в полумраке напоминающих силуэты приведений. Страшно — обосраться можно. Весело — ещё как.  Фёдор пропустил Колю вперёд к лестнице, пока заталкивал кирпич в щель между металлической тяжёлой дверью и косяком. Раз такой смелый, раз так хотел, раз так при солнечном свете на улице не сиделось — пожалуйста, спускайся первым. Коля вызов принял: задрал нос, показательно притопнул, чуть не прокатившись по ступенькам вниз, — нога за шнурок зацепилась. Но вид у него, конечно, был воинственный. Ну, ничего страшного, Фёдор готов побыть Планше для молодого д’Артантяна, ему не жалко. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы с деревьев не прыгало.   С каждой новой ступенькой солнечный свет из-за приоткрытой двери был всё дальше и дальше. И чем быстрее удалялся этот самый солнечный свет, сжираемый внизу чернотой подземелья, тем медленнее становились шаги белобрысого мушкетёра. Всё ещё озлобленный и до глубины души задетый Фёдор шёл сзади молча, борясь с желанием подставить подножку смельчаку. Задорные детские голоса с площадки становились всё тише, и вскоре кромешную тишину прерывали лишь редкие капли, скрывающиеся с труб и капающие на голый бетон.  Внизу было прохладно. Не зимний мороз, конечно, но Фёдор сложил руки в карманы шорт, а Коля принялся растирать предплечья ниже рукавов футболки. Хотя после июньской духоты эта морозилка ощущалась спасением. Фёдор глубоко вдохнул, с наслаждением втягивая носом аромат сырости, мокрого асфальта и земли. Может, не такая уж и плохая идея была. Если бы он пришёл сюда один, конечно, а не наперевес с сующим везде нос подкидышем.  — Ну что, как тебе? — он язвительно усмехнулся, кивнув в сторону одинаковых закрытых дверей, красной кирпичной кладки и малюсеньких окон у высокого потолка, служащих единственным источником освещения. — Нравится? Стоило прыжка с дерева? — Стоило! — гордо чеканит Коля, показывая ему язык. А его спутник, между прочим, постепенно растерял свой запал. Чем дальше они двигались вдоль широкого тёмного коридора, тем всё менее решительным становилось юное личико. В тусклом освещении белоснежные волосы отливали голубизной, а глаза едва-едва блестели, бегая по окружающему пространству уже без интереса, — вместо него теперь читалась чистая настороженность. Будто пацан боится, что кто-то прямо сейчас выпрыгнет из-за угла — и далеко не крыса. Ой, а куда же подевался весь наш боевой запал? Что, темноты испугались? Иногда Фёдор уходил чуть дальше, мешаясь с чёрными тенями по углам, — а ему в чёрной рубашке, с практически чёрными волосами и такими же глазами это давалась ну слишком легко, — чтобы потом с громким «бу!» сделать резкий выпад в сторону мелкого. Стоит отдать должное, Коля ни разу не закричал. Зато каждый раз дёргался всем телом так, что на губах сама рождалась гаденькая улыбка. Будешь знать, как ставить кого-то в неудобное положение! Будешь знать, как портить Фёдору все планы! Ох, теперь он за всё отыграется. — Кстати, где твой ёж? — вдруг вспоминает Фёдор, поравнявшись с Колей после очередного «бу!» и «несмешно!»  — К-какой ёж? — ещё не отойдя от детского наивного микроинфаркта, заикается тот. — Ну, твой, который в подвале живёт. Или ты сказочник? — Ничего я не сказочник! — как на духу выпалил Коля, от возмущения аж позабыв о страхе. — Есть тут ёж! Мы его с мамой позавчера возле леса нашли, но она в квахтиху его забихать запретила. Сказала, что ёж — ночное животное, и ему нужно жить где-то в темноте.  — Что-то я никаких ежей не вижу, — Фёдор даже огляделся вокруг себя: ну, а вдруг не выдумывает? Вот только среди строительного мусора, растяжки проводов и полых цилиндров труб всё ещё ничего не увидел. — Ещё он будет р-р-ради тебя вылазить, как же, — пацан складывает руки на груди, грозно глядя на того снизу вверх: не нравится ему, что его пытаются выставить выдумщиком. — Забился, навер-р-рное, от тебя подальше, в кучу какую-то. — Ну конечно, только из-за меня. А может, и нет никакого ежа? — А вот и есть! — Но тут-то его нет. — Но он же есть! Фёдор ни за что бы не подумал, что когда-нибудь опустится до того, чтобы на полном серьёзе ругаться с малолеткой из-за такого пустяка. А если бы ещё вчера ему кто-то сказал, что он будет ругаться с малолеткой из-за несуществующего ежа, стоя с ним вдвоём посреди тёмного подвала, он бы вообще рассмеялся в голос, что делал крайне редко. Но вот она, царица-жизнь, умеет удивлять и подкидывать самые невообразимые сценарии. Цирк какой-то. Да не то чтобы Фёдор действительно ругался. Он, так… ну, возможно хотел немного поиздеваться над наглым мальцом. Он ведь заводится с пол-оборота — грех таким не воспользоваться! Тем более, он ещё не забыл, как именно они сюда попали. Поэтому, ну… да, чуть-чуть подкидывает дров в костёр. Но не более того. Не по-серьёзному же. Да и не со зла особо.  К счастью или к сожалению, Коля этого не понимает и бросается в бой с небывалым рвением защитить свою честь. Так громко доказывает наличие в подвале этого несчастного ежа, так громко топает ногами, что аж эхо по всему цоколю идёт, — благо по батареям никто не постучит, как это обычно бывает. — Да почему ты мне не веришь? — всплёскивает руками Коля, отчаявшись от бесконечного созерцания безучастного ко всем его доводам лица. — Потому что я его не вижу, — Фёдор качает головой, устало улыбнувшись. — Вот увижу — и сразу поверю. Малец почти по-звериному рычит. — Значит, я его тебе покажу, и ты заберёшь свои слова о том, что я фантазёр-р-р! — Да я с радостью. Покажешь — и сразу заберу.  — Пошли, значит, — Коля хватает его за руку, потянув в противоположном направлении. — Тут мама где-то должна была ему миску с молоком оставить… Он возле неё, навехное. Однако Фёдор упирается ногами в бетон, не двигаясь ни на миллиметр, а на вопросительный поворот белоснежной головы лишь пожимает плечами: — Вот сам сходи, найди и покажи. Я там тебе зачем? Мальчик столбенеет на месте, широко распахнув глаза, но так и не отпустив чужую руку. Всё раздражение как рукой сняло — детский испуг очень хорошо читается в громадных зелёных глазищах. — Как сам?  — Вот так. Ты же знаешь, где миска, а я не знаю. — Так пошли вместе, я и покажу… — Ну уж нет. Сам сходи. Найдёшь — позовёшь и я приду, — Фёдор прищуривается, нагло усмехнувшись и ударив точно туда, куда нужно: — Или боишься один ходить по тёмному подвалу? Коля сглатывает. Хмурит выгоревшие брови. Оглядывается на кромешную темноту коридора, в которую так стремился. Вновь смотрит на Фёдора. Думает. Но всё решает один лишь взгляд на эту подлую улыбку — гордость у мальчишки работает явно лучше инстинкта самосохранения. Хотя, если быть честным, у него вообще всё работает лучше инстинкта сохранения. Поэтому его и раскрутить на слабо в два счёта. В проигравших и униженных дошкольник точно оставаться не намерен. — Ничего я не боюсь, — точно вздыбленная белая кошка, шипит он, медленно расцепляя пальцы на чужом запястье. — Вот и пойду. А ты стой здесь, один и… и в темноте. Смотри сам в штаны не наложи. Фёдору искренне хочется рассмеяться, но он стойко сдерживается, пока смотрит, как Коля сначала неуверенно, а потом чуть более смело шагает в тёмную пустоту за кучей шифера. Конечно, он успел услышать, как мальчишка перед этим коротко выдохнул, будто перед погружением.  Сначала не слышно ничего, кроме звука удаляющихся шагов. Фёдор становится под одним из окон, безучастно глядя туда, где ещё минуту назад скрылась спина в белой футболке с красной машинкой. Капли продолжают гулко биться об бетон, прячущаяся в темноте живность продолжает тихо шуршать вдалеке. Казалось, уронишь монетку — и наполненный напряжением пузырь лопнет. Фёдор не сомневается: если он прямо сейчас громко страшно рассмеётся на манер «муа-ха-ха-ха-ха», Коля вернётся из подвала совершенно седой. Если вообще вернётся. Если седина вообще будет видна на его и так белоснежных волосах.  Проходит минута. Две. Три. Нет, Фёдор, конечно, рассматривает вариант того, что здесь вполне вероятно заблудиться, особенно если тебе шесть и ты до усрачки напуган. Хотя за такое время зрение уже должно адаптироваться к темноте. Что он там, действительно соврал о еже и теперь, чтобы не быть разоблачённым, шныряет по коридору просто для вида? Или вообще забился в угол, из обиды решив заставить Фёдора за ним побегать и поволноваться: тётя Люба ведь вернётся с минуты на минуту, если не зацепилась на рынке с кем-то языками, и, не застав родное дитё в компании присматривающего на том же месте, устроит Фёдору настоящую взбучку? Нет, чего он так долго, право слово? А вдруг он там споткнулся обо что-то и убился? Может, налетел животом на не выдернутый из доски гвоздь и сейчас лежит там, захлёбываясь в луже крови? Представшая перед глазами картина пугает даже без упоминания о том, что с ним сделает за такое тётя Люба. Да нет же, если бы упал, Фёдор бы услышал: тут такое эхо, что скрип главной двери будет звучать так, словно она открывается у тебя перед носом. А если не упал? Фиг знает, что с ним ещё могло случиться. Сам Фёдор редко бывал в той стороне подвала.  Может, зря он это всё затеял? Ну, да, малец раздражающий до жути и наглый до чёртиков, но он ведь всё ещё ребёнок, — аж на два года младше, между прочим. А Фёдор и сам не лучше, раз решил так подло проучить сорванца. Он ведь старше, — в третий класс уже пойдёт осенью — должен ведь соображать. И вообще его с Колей посидеть оставили как раз поэтому. Может, ну его?  — Эй? — Фёдор неуверенно зовёт в темноту, оторвавшись от стены и подойдя к тому месту, где они и разошлись минут пять уже назад. — Коля? Ты где там пропал? Ответом ему служит лишь постанывание бетонных конструкций и скрежет мелких камней под его подошвами. Он хмурится: ну не мог же малец в самом деле пропасть? Не призраки же его утащи, право слово. Придуривается? Дуется и прячется? И Фёдор уже ступил во тьму, намереваясь отыскать свою головную боль и по совместительству пропажу, как вдруг абсолютную тишину подземного вакуума разрывает громкий визг, давший по ушам, словно кувалдой по наковальне. Он морщится и по инерции дёргается назад, из-за эха не понимая, откуда доносится звук и кто его издаёт, — ещё и такой высокий, будто котёнка режут. Но в следующую секунду всё становится на свои места, потому что из темноты, словно всё тот же котёнок из реки, выныривает Коля с настолько испуганным лицом, как будто вживую инопланетянина увидел. Обезображенная в ужасе бледная морда, возникшая прямо перед ним, пугает уже Фёдора, а затем его сбивает с ног несущийся напролом перепуганный ребёнок. Чужой лоб приходится аккурат в солнечное сплетение, согнув его пополам в приступе кашля, но первородный страх за свою жизнь сильнее боли, так что уже через секунду они вдвоём несутся к выходу, сбивая всё на своём пути. Коля толком не смотрит ни под ноги, ни перед собой, поэтому влетает в приоткрытые двери, спотыкается об всё ещё не завязанные шнурки, кувыркается пару раз по бетону, но так же упорно бежит вперёд, словно антилопа от кровожадного гепарда. Фёдор в своей траектории более точен, но полностью от падений его это не спасает: чистые колени всё равно оказываются разбиты. Кое-как хватаясь за перила и друг за друга и ещё несколько раз попадав, как домино, на ступеньках, они взлетают по лестнице. Коля стрелой пролетает в щель, в которую в обычном положении дел даже его голова не пройдёт, а Фёдор точным пинком откидывает кирпич, который в обычном положении дел мог поднять только двумя руками, и вылетает следом. Уже на улице они кубарем катятся по траве, пачкаясь снова, и если более тяжёлый Фёдор приземляется ровно на пятую точку, то лёгкий Коля впечатывается лбом в ствол яблони, глухо ойкнув и ньютоновским яблоком оставшись среди сородичей. Сказка.  Фёдор морщится, стараясь не двигаться: во-первых, его критически укачало; во-вторых, кажется, что два влажных мешочка, которые ещё пять минут назад были его лёгкими, втянулись и присохли к пищеводу так, что их вполне реально выплюнуть, — мальчик никогда не считал спорт своей сильной стороной, так что этот марафон из одной части подвала в другую для его неподготовленного организма оказался задачей со звёздочкой: в-третьих, он кошмарно закашлялся, потирая то место под рубашкой, в которую пришёлся удар чужим лбом; а в-четвёртых… в-четвёртых, ему нужно время, чтобы осмыслить только что произошедшее. Коля, до этого лежащий на траве с раскинутыми в разные стороны руками, вдруг схватился за голову и громко зашипел. Ну конечно, если будешь влетать ей во всё подряд, начиная деревьями и заканчивая телами товарищей, однажды останешься без мозгов. Но Фёдор склоняется к тому, что это далеко не первый его опыт столкновений с твёрдыми предметами: мозгами не пахло ещё при первой встрече, так что за сохранность давно потерянного органа можно не переживать.  Какое-то время они молчат, озаботившись исключительно личными травмами. Глаза при столкновении с солнечным светом после подземного полумрака жутко болели, словно в них песка насыпали. Ушам, между прочим, тоже стоило бы привыкнуть к вернувшемуся шуму двора, галдежу всё тех же детей на площадке и чириканью будто насмехающихся над сопляками птиц.  — И чего ты заорал? — Фёдор снова кривит лицо, разглядывая коричнево-красные пятна на своих коленях. М-да, красота неописуемая. Стёршаяся кожа вокруг новых ран окрасилась в цвет земли, а к сердцевине кровавых дыр прилипли крупные частицы песка. Жжёт неимоверно. Мама будет в восторге. Теперь он не выделится в толпе таких же мальчуганов — крещение в бунтари пройдено. — А, смельчак? Чего молчишь? Коля ничего не отвечает, оперевшись спиной на ствол злосчастной яблони. Белая футболка перемазана чёрт знает в чём, на лице — разводы из грязи и пыли, шорты порвались где-то по дороге и теперь с одной из штанин свисал оранжевый лоскуток. Фёдор окидывает его быстрым взглядом на предмет серьёзных травм, но помимо помятого внешнего вида и несчастного лба, за который пацан так отчаянно держится, ничего не находит. Счастливчик. Не хватало ещё получить от тёти Любы за то, что ей вернули товар в неполной комплектации. — Я… — Коля тяжело дышит, ощущая, как под пальцами набухает шишка. — Там… я… но… — Язык проглотил? — злится Фёдор. — Там… там… призрак был… Тц. А Фёдор ещё переживал за этого… за него. Ну и…  Он устало падает лицом в ладонь, разочарованно простонав сквозь стиснутые зубы. Ну, просто… как? Как он до этого докатился? Ещё и колени, оказывается, за просто так содрал. И в грудину за просто так получил. И бежал, как какой-то придурок, через весь подвал, за… какой позор.  — Приплыли… — тяжело вздыхает Фёдор, неуверенно поднимаясь на ноги и отряхивая грязную одежду. Надо подуспокоиться. Ладно, чёрт с этим всем. Оступился, бывает — больше такого не повторится. Уже совсем скоро вернётся тётя Люба, и пытка кончится. Осталось разве что досидеть до этого момента и… больше не вестись на провокации маленького белобрысого демона с тонкой, как мизинец, кишкой. А ведь мог догадаться, что так будет. Мог догадаться… — Д-да я клянусь! — вскрикивает Коля, по чужому выражению лица поняв, что его принимают минимум за умственно отсталого. — Я бы не удхал, если б-бы там ничего не было… — Не сомневаюсь, — спорить Фёдор уже не хочет: ничем хорошим это не заканчивалось. Да и, признаться честно, сил уже никаких нет. Ругать мальчугана тоже бессмысленно: он ему не мамка, к тому же, судя по внешнему виду, Коля и сам перепугался не на шутку. Ребёнок — с кем не бывает. Обидно за свою недальновидность просто. Подышал свежим воздухом, называется, набрался сеансу… на ближайшие года три можно запереться в комнате и не высовывать носа, запаса энергии после сегодняшнего хватит с лихвой. — …Ежа-то хоть нашёл? — из чисто спортивного интереса спрашивает он, устало падая на скамейку, чтобы хотя бы сидеть цивилизованно, а не как некоторые — в куче яблок под деревом.  Коля не секунду зависает, отняв руки ото лба и вместо него теперь почёсывая затылок. Видимо, после такого стресса сам забыл цель своего путешествия в темноту. Надо бы проверить на наличие седых волос… ах, да, точно… — Нашёл, — уверенно кивает младший, хлюпнув носом, — он как раз там и был… — Ёж? — Призрак! Я, вот, когда вспомнил, где стоит миска, пошёл туда, увидел ёжика рядом с миской, но услышал какой-то скрежет и звон за углом… в общем, завехнул пховерить, а там — тень гр-р-ромадная! Такая скрюченная, злобная, и… и глаза у неё ещё горят! Кошка, что ли, на ящике каком сидела? Фёдор вскидывает брови, оценивающе глядя в широко распахнутые зелёные глазища. Да нет, не кошка. У кошки бы глаза светились, если бы на неё посветили чем-нибудь, а мальчуган ведь с пустыми руками туда пошёл. Или, может, свет из окон так упал, что на секунду блеснули? Тогда и шорох объясним… ладно, не важно.  Фёдор одинаково не верил и в ежей, и в скребущихся теней за углами. Но Коле знать об этом не обязательно. А то ещё, не дай Бог, снова кинется доказывать, а им и сотрясения на сегодня хватит. Сполна.  Товарищ д’Артаньян, вдоволь насидевшись на мягкой траве, наконец-то встаёт тоже. Только намного более резво, чем Фёдор, будто кроме головы у него ничего не болело. Правда, производственная травма давала о себе знать лёгким головокружением, так что Коля прошёл к лавке немного по кривой и тяжело грохнулся рядом, тут же ойкнув. Брови сведены к переносице, нос сморщен, будто мальчик решил порассуждать о смысле жизни в столь юном возрасте. Но думает сосредоточенно: почти пар из ушей от потуги идёт. Со стороны кажется, что парня гложет чувство вины и он вот-вот извинится за дурацкую ситуацию, в которую поставил старшего, — его ведь следить за ним оставили, а он себе самолично столько шишек набил, причём в прямом смысле этого слова! Но Федя знает, что нихрена ему не стыдно. Тут в другом дело. Вот только в чём?  Завоняло жареным. То ли баба Вася на первом этаже решила заранее ужин приготовить, то ли Коля сейчас забьёт последние гвозди в крышку гроба и скажет сейчас что-то очень страшное. Мысленно Фёдор надеется, что у бабы Васи всё же сбились биологические часы.  — Слушай, — начинает тот, — я тут… в общем… тут такое дело… — В подвале что-то обронил? Намекаешь вернутся? — сразу предполагает самый худший вариант Фёдор. И каков же его ужас, когда Коля вместо того, чтобы отрицательно замотать головой, уводит взгляд зелёных глаз в асфальт.  — Ну… почти. Кохоче… надо Чехчилля оттуда забхать. —…Кого? — Ну, ежа моего! Я решил, что ему на прир-р-роде всё же лучше будет, чем в подвале с… с привидениями. Ему, навехное, тоже будет стр-р-рашно. — Ёж — хищное животное, — откидывается спиной на лавку Фёдор, закинув руки за голову и подставив слабо щипящие колени под прохладный ветерок. — Он мышами и лягушками питается. А ещё змеями, даже ядовитыми. Ему, кстати, от твоего молока ни горячо, ни холодно. Ежам лучше кости приносить. Да и вообще, у него иголки. Что ему сделает твоё привидение? — Ему всё хавно будет лучше на улице, — Коля развернулся к нему корпусом, дёрнув за локоть и заставляя сделать то же самое. — Его надо забхать оттуда! Господи, что за напасть-то такая? — Ты предлагаешь мне идти в подвал за твоим ежом? — медленно уточняет Фёдор. — Мы можем вместе пойти. — Ну уж нет, я туда не вернусь.  — Почему? — расстроенно выдыхает Коля. — Потому что не хочу, — сознаётся Фёдор, но, понимая, что для жутко переживающего за здоровье своего, прости Господи, ежа ребёнка отсутствие желания ну никак не оправдание, дополняет: — Ты хоть знаешь, сколько инфекций переносят ежи? А сколько бактерий и клещей у них на уголках? А если он вообще бешеный? Хочешь сорок уколов в живот заработать? — Я не боюсь! — смело чеканит тот. Фёдор смотрит на его перемазанное в грязи самоуверенные лицо даже как-то жалостливо. Ведь тяжело, наверное, жить с таким большим сердцем, но совершенно без мозгов. Нет, тётя Люба определённо сможет пережить грязную одежду и небольшую шишку на лбу, но если мальчик передаст ей обратно такой экспонат, да ещё и ревущий навзрыд, потому что его сальмонеллёзный ёж укусил… нет, это уже точно перебор.  Вот только не нравится Фёдору количество решимости в юном сорванце. Он ведь и впрямь пойдёт, если захочет, даже при условии того, что коленки до сих пор потряхивает после встречи с тенью с горящими глазами. Но не пускать же его всерьёз, ну правда? Убьётся ведь. Что ж с ним делать-то… Мальчик переводит обречённый взгляд на серую дверь в подвал, тяжело вздыхая и спрыгивая с лавки. — Хочешь ежа, говоришь? — уточняет он ещё раз, давая шанс передумать. — Да! — воинственно вскидывает руку вверх Коля. Что ж, сам захотел. — Тогда раздевайся. Радостную улыбку как ветром сдувает. Пацан замирает, удивлённо распахнув глаза, и непонимающе уставляется на Фёдора. Видимо, мама уже проводила профилактическую беседу о подобных просьбах от взрослых дядь. Правда, забыла упомянуть о сверстниках. Поэтому однозначной инструкции по тому, что делать в подобной ситуации, у Коли не находится. —…Зачем? — наивно хлопает ресницами он. Фёдор складывает руки накрест, снова вздохнув. — Футболку, говорю, снимай. Сам схожу в подвал и в неё заверну твоего Черчилля. Мне тоже бешенство не нужно, знаешь ли.  Коля мгновенно расслабляется, уже спокойно беззубо улыбнувшись, и быстро выбирается из майки, больше не задав ни одного вопроса. Фу-у-ух, не о том подумал.  Что ж, Фёдор опять здесь. Правда, уже без балласта, зато с чужой грязной футболкой в руках и желанием поскорее с этим покончить. Выслушав скудные инструкции по тому, в какой примерно части подвала находится злосчастная миска и, соотвественно, ёж, мальчик тут же отправился обратно в преисподнюю. Главное — покончить уже с этим поскорее. Его не пугают ни тени в углах коридора, ни знакомые щитки с рисунками черепов, ни угловатые силуэты дождевиков и велосипедов. Он ведь знает, что никак привидений не существует, а значит, бояться здесь можно только так называемого бывшего премьер-министра Англии, да и то только если он неожиданно бросится под ноги. Если он здесь есть, конечно, и Коля ему в очередной раз не натрындел.  Указанное место действительно располагалось достаточно далеко от главного входа. К тому же, в темноте ориентироваться по сбивчивым напутствиям шестилетки на манер «за шифером, там налево… или напхаво…кохоче, до упоха, кажется… или только до середины», мягко сказать, не слишком удобно. Если бы Фёдор ни разу не бывал здесь до этого, то он, возможно, даже потерялся бы. И зачем ставить миску так далеко от выхода?  Когда он останавливается у последнего указанного поворота и щурится в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то в свете запылённого окна, в ближайшей куче кирпичей что-то скребётся. Фёдор замирает, прислушиваясь, а затем неверяще уставляется в блестящие глаза-бусинки. Влажный нос громко фыркает, вынюхивая нежданного гостя. И правда ёж. Самый настоящий. Не крыса даже, как мальчик сначала было подумал, а настоящий ёж. Он присаживается перед зверьком на одно колено. Ёжик, естественно, мгновенно скручивается, спрятав мордочку за длинными серыми иглами с белыми кончиками. Мысленно Фёдор извиняется перед Колей за недоверие — но только мысленно! Ну правда, звучало же как бред: у меня ёж в подвале живёт. Так ребята в школе хвастаются, что у них дома лежит настоящая «монополия» из Югославии, в гостиной стоит настольный хоккей, а рядом с ним — десять литров «пепси-колы» в ящике. А ещё они музыку слушают исключительно на триста второй «электронике» и у папы на работе есть цветной телевизор. Но только дома! Выносить мне ничего нельзя, мама запрещает! Нет, ко мне домой тоже нельзя, у меня ещё моя немецкая овчарка не до конца воспитана, может и покусать. Глупость, конечно.  Фёдор качает головой, раскладывая ткань футболки на ладонях так, чтобы было удобно, и аккуратно обхватывает круглое тельце, чтобы ни иголки, ни тем более мордочка не касались кожи. Ёжик протестующе пихается, но вырваться не пытается — может, даже не бешеный. И, накрыв несчастного беглеца майкой так, чтобы не было видно, что или кого именно мальчик несёт, он наконец выпрямляется обратно. Как вдруг за углом что-то громко звенит, словно кто-то ударил по медному колокольчику. Фёдор снова замирает, от испуга чуть не выронив свою ношу обратно на пол.  Так, значит, Коля и здесь не врал? Или Федя просто себя накручивает?  Головой мальчик понимает, что, что бы ни издавало эти звуки, лучше не отклоняться от заданного маршрута и вернуться назад. Но с другой стороны ему очень интересно, что же на самом деле стало причиной их побега из недр подвала и что конкретно Коля принял за призрака. Опять же, Фёдор знает, что это не привидение. Максимум какая-нибудь по случайности залетевшая сюда птичка или действительно кошка, скачущая по ящикам. Что ему сделает кошка или птичка? Правильно —  ничего.  Звон повторился, только теперь он сопровождается странным скрежетом и тихим бормотанием. Если учесть, что Фёдор находится совершенно один в темноте в подвале, то данная симфония зазвучит по-настоящему жутко. Ёж в его руках испуганно фыркает, казалось, даже сильнее прижавшись к мальчишеской груди.  Но Фёдор же не глупый и далеко не из робкого десятка. Поэтому смело шагает за угол. Сначала он не видит ничего, кроме черноты коридора, а затем тени приобретают очертания, и теперь ясно, что он смотрит на… — Блин, дядь Вась, Вы серьёзно? Когда Владимир Иванович выходит из подъезда, насвистывая что-то себе под нос и раскручивая на пальце связку ключей от квартиры, он застаёт… довольно странную картину. На лавочке у ступенек сидит сгорбленная фигурка, в которой мужчина с трудом узнаёт отпрыска своей соседки, Любви Николаевны. Мальчишка свесил руки между коленей, совсем легонько болтая ногами, и как-то сосредоточенно-обречённо смотрит в асфальт, не поднимая глаз. Владимир Иванович хмурится, но не перестаёт улыбаться: он всегда такой. Слишком весёлый. Вечно за позитиве, так сказать. Поэтому поначалу не замечает ничего из ряда вон, окликая парнишку: — Привет, Коль! — мужчина подходит ближе, наконец складывая ключи в карман брюк. — Чего такой хмурной один сидишь? И тут Коля поднимает голову. И тут с губ вечно весёлого Владимира Ивановна сползает жизнерадостная улыбка новому дню. Он ужасается: всё лицо пацанёнка перемазано в грязи, коленки в синяках, замаранные шорты порваны, светлые волосы растрёпанны, и под ними на лбу расцветает красная припухлость размером с небольшую алычу. И всё бы ничего — может, подрался с кем-то или ещё что безобидного случилось. Пацан ведь всё-таки, обычное дело. Вот только сидит мальчик, почему-то, без верхней одежды, на весь двор светя не успевшей загореть грудью.  Уж не спутал ли Владимир Иванович его с кем-то? Может, беспризорник какой. Ну не может Любкин сын так выглядеть. Или всё-таки он? Но тогда возникает вопрос: что же с ним, твою налево, такое приключилось? Коля поднимает взгляд, казалось, только сейчас обратив внимание на соседа, и приветливо улыбается во все восемнадцать молочных, отогнав от себя былую задумчивость. Вот только в данном контексте это скорее пугает, чем успокаивает. — Здр-р-расьте, дядя Вова! Как у Вас дела? —…Хорошо, — от ужаса позабыв, куда спешил, мужчина медленно опускается на лавку рядом, аккуратно приобнимая мальчика за плечи, словно он хрустальный. Не боится, кажется…  — У меня тоже! На ха… на р-р-работу едете? — Мг, на работу, Коленька, на работу. Слушай, а где твоя мама и… что с тобой стряслось-то, а, друг? — Ай! — пацан отмахивается, потирая шишку на голове и ещё беззаботнее покачав ногами. — Не спхашивайте! Мама на хынок пошла и заставила Фёдох… Фёдох-х-х… Фё… кохоче, оставила меня тут. А я в подвал захотел сходить, пока её нет, Чехчилля пховерить… вот… А там привидение, представляете? Громадное такое, глазища — во! Мы оттуда с Фёдох… в общем, оба чуть ноги унесли. Я ещё ничего, а он все колени себе поздихал. Мне кажется, он бегать не умеет и вообще пехвый хаз это делал, только я Вам этого не говорил! Ну и, кохоче, мне стало жалко Чехчилля там оставлять с привидением, я хотел за ним в подвал вехнуться, но Фёдох-х-х сказал, что сходит вместо меня. Сказал мне хаздеться и сидеть тут ждать, когда он вехнётся, никуда не уходить. Ну, вот, я и сижу. Ясно. У него шок. Всё очень-очень плохо. Вот же, блин, Любка, мать-кукушка, оставила сына с каким-то мужиком, а он, видимо, не с самыми благими намерениями собрался затащить его в подвал и наплёл про какого-то Чех… игрушка новомодная какая-нибудь, наверное. Ещё и раздел, сволочь. Шестилетнего мальчика! Вот сука. Слава Богу Коля хоть сбежал — он всегда был прытким, не каждому по зубам. Раз этот педофил сейчас в подвале, надо срочно с этим что-то делать… нет. Сначала нужно разобраться с Колей. Только куда его сейчас, если мать родная чёрт знает где? Куда первым делом звонить? В скорую или сразу в милицию? Нет, лучше и туда, и туда. Чтобы наверняка. Владимир Иванович весь вспотел от переживаний. Быстро достав носовой платок из нагрудного кармана и наскоро протерев испарину под кепкой, он ещё сильнее прижимает к себе маленькое тельце, успокаивая. У него первый раз такое. Какой ужас… — Всё будет хорошо, Коленька, не переживай… — тихо приговаривает он, уложив подбородок на белобрысую макушку. — Ты же меня давно знаешь, да? Можешь мне доверять? Или, может, мне жену позвать, чтобы тебе поспокойней было?.. Людочка сейчас дома, давай поднимемся ко мне, она тебе поможет… Мальчишка хмурится в чужую рубашку, медленно, но настойчиво отодвигаясь. — Не, дядь Вова, мне ж нельзя уходить отсюда, — Коля шмыгает носом. — Я Фёдох-х-ху пообещал.  — Забудь о нём, кто бы он ни был! Ты не обязан его слушать, слышишь? Пойдём, тебе Людочка валерьянки капнет. И мне тоже заодно… Странный какой-то дядя Вова сегодня. Может, случилось у него что? Мальчишка было поднял взгляд на старшего, как вдруг с другой стороны двора раздался испуганны «ох!», а следом — звон стекла. Оба одновременно повернулись к источнику звука, и теперь лицезрели, как тётя Люба, видимо, издалека увидев своё помотанное дитятко в компании успокающего его соседа, от ужаса уронила авоську с продуктами. На тротуаре у её ног растеклось белое пятно — разбилась только что купленная бутылка молока. Однако перепуганная женщина даже не обратила на это внимания, мгновенно рванув к сыну. Дети у площадки, собравшиеся для выбора очередной вóды, недоумённо переглянулись и все как один понеслись следом: там, наверное, что-то интересное случилось, а быть не в курсе событий двора — грех. Коля даже сконфузился как-то, когда обеспокоенная мать упала перед ним на колени, схватив за руки и полными слёз глазами бегая по запачканному лицу и обнажённому животу.  — Коля, что стряслось?! — запричитала женщина, лёгким движением смахивая светлую чёлку со лба и ахнув с новой силой при виде громадной шишки. Казалось, ещё секунда, и она упадёт без чувств от переживаний. — Где ты так ударился? И почему ты… — Вот, полюбуйся! — возмутился Владимир Иванович, всё ещё придерживая мальчика за плечи то ли в знак поддержки, то ли что б не сбежал, то ли что б самому успокоиться. — Полюбуйся, что творится! Какие звери у нас во дворе обитают! Ты с кем пацана-то оставила, а?  Любовь Николаевна прикрыла рот ладонью, и слёзы из глаз хлынули с новой силой.  Дети образовали плотное кольцо вокруг лавки, с жадностью мух облепив лакомый кусочек новых сплетен. Парни с небывалым интересом глазели то на Колю, то на распетушившегося Владимира Ивановича, а девчонки закрывали глаза, сочувствующе качая головами и тихо перешёптываясь между собой. Однако действующим лицам представления до них дела не было: что махающему руками дяде Вове, что рыдающей матери, всё ещё крепко сжимающей руки сына, что опешившему Коле, которому таки удалось скинуть с себя ладонь соседа. — Мам, тут, это… — попытался начать объясняться мальчик, — кажется, тут все как-то не так всё поняли, — но ему, конечно же, не дали этого сделать, залепив рот заботой. — У тебя болит что-то? Боже, Коля, в какую канаву ты свалился? — Любовь Николаевна старательно стирала грязь с детских щёк своим носовым платком, изредка громко в него сморкаясь. — Тебе больно? Где твоя одежда, Коля? — Что творится-то! Средь бела дня уже нападают! — всё не затыкался Владимир Иванович. — В родном дворе уже небезопасно! На глазах у других детей! Люба, ты с кем его оставила?! — Я… да я же… — женщина заикается. — Эгей, то-то и оно! Пацана почти в подвал затащили, он оттуда еле ноги унёс! Ещё легко отделался. Нужно срочно скорую и милицию вызывать, да. Чтобы этого урода схватили и… — Коля, это правда?! Боже, где Федя? — В подвале этот «Федя»!  — Как в подвале?! Он что, всё ещё там с этим чудовищем? Один?  — Нет, милиции не дождёмся. Я сам этого урода прикончу! — дядя Вова вскочил с места, подорвавшись к подъездной двери. — У меня ружьё охотничье в квартире висит! Сейчас мы его… Дети загалдели громче, мотая головами и крутясь, словно маленькие волчки. Они мало что понимали, но главное уяснили сразу — сейчас будет шоу! Любовь Николаевна окончательно расклеилась, потянувшись к сердцу, а Коля наконец смог выпутаться из её рук, запрыгнув на лавку ногами и на возвышении громко проскандировав: — Товарищи! Я не знаю, что вы все подумали, но я не умир-р-раю и никто меня в подвал не затаскивал! Я… Мальчишка обрывается на полуслове, услышав, как знакомо скрипнула дверь в подвал, и мгновенно оборачивается, а вслед за ним — неуспевший скрыться в подъезде Владимир Иванович, совершенно побледневшая Любовь Николаевна и ещё пятнадцать ребят и девчонок.  —…дорого обойдётся. — Сторгуемся, малóй! — Ну, не знаю… — Сторгуемся, сторгуемся, не боѝсь, Федос. Ты, главное, остальным — ни слова, что у меня там… Достоевский-младший тормозит на пятках, боковым зрением заметив уж слишком плотное столпотворение людей у подъезда, и в его спину врезается дядя Вася, одной рукой держащий за горлышки две бутылки самогона, а другой возвращая кирпич на его законное место. Подняв взгляд и встретившись с восемнадцатью парами удивлённых глаз, почему-то разглядывающих его уж больно странно, мужчина икает, запоздало заводя руку с выпивкой за спину. Сходил, значит, в тайне от жены и выпивающих соседей свой самогонный аппарат проверить. Ладно, Фёдор его спалил — плавали, знаем, что с мальчишкой удобно вести дела, если есть, что предложить за молчание. И можно не переживать, что ребёнок не сдержит слово: этот сдержит, сомневаться не приходится. Но теперь его секрет нечаянно вытек за пределы двух знающих людей. А он же специально аппарат в самую дальнюю часть подвала перепрятал, чтобы точно не спалиться… Интересно, они все так ненавидяще на него смотрят, потому что он втихую гонит элитные напитки и не делится, или есть какая-то более веская причина? Фёдор прирос к асфальту, абсолютно ошарашенным взглядом проходясь по притихшей толпе. Тёмные волосы взъерошены, на рубашке — строительная пыль и крошка, а в руках — почерневшая белая футболка, как-то странно шевелящаяся будто сама по себе. Мальчик быстро складывает два плюс два. И теперь ответ далеко не четыре. Ответ: ему пиздец в любом случае, что бы сейчас ни происходило и что бы это всё ни значило.  Он быстро находит глазами маленькую фигурку, зачем-то забравшуюся с ногами на скамейку и с высоты восхищённо смотрящую прямо на него с самой яркой улыбкой, на которую только способна. Фёдора даже ослепляет на секунду. Или же всё дело в солнечном свете, после полутьмы подвала кажущемся невыносимым.  Подышал свежим воздухом. Набрался сеансу.  Сказка.