Загадочней только Тайга

Будильник сработал резко и не вовремя, будто нарочно. Тихонов сначала не понял, где он и зачем этот звук вообще существует, потом медленно открыл глаза и уставился в потолок. Ночь будто и не заканчивалась, а просто стала серее. Сон был рваным, поверхностным, больше похожим на забытьё, из которого он то и дело выныривал, снова и снова возвращаясь к одним и тем же мыслям. Он встал тяжело, не сразу. В теле чувствовалась неприятная ломота, как после долгого дежурства, хотя по-настоящему он почти не двигался. В ванной холодная вода ударила в лицо без жалости, но даже она не до конца прогнала усталость. В зеркале он увидел человека старше, чем ощущал себя внутри: помятое лицо, тени под глазами, упрямо сжатые губы. Вид был честный и оттого особенно неприятный. Он усмехнулся сам себе — криво, зло. Ну да. Конечно. Она красивая, молодая, сексуальная, да ещё и суп варит так, что в горле першит от чего-то большего, чем голод. Какой сюрприз — мужское нутро радостно откликнулось. Можно было даже не сомневаться! Не философия, не близость, не редкое совпадение характеров, а самый банальный набор, на который он, как последний дурак, повёлся. Очень удобно. Очень по-мужски. Хоть в учебник записывай. Он собирался молча, по привычке, не включая радио или телевизор. Пуговицы застёгивались автоматически, ремень нашёлся на ощупь. Мысли крутились медленно, вязко, и в них всё время прорывалось это раздражённое самобичевание: вот ведь выбрал. Не кого-то простого, равного, взрослого — нет. А ту, на которую даже смотреть опасно, потому что сразу тянет туда, где думать не хочется, потому что тело реагирует быстрее головы, потому что, как ни крути, он всё тот же — простой, предсказуемый мужик, каким бы умным и сдержанным себя ни считал. От этого становилось особенно мерзко. Не от желания, а от собственной банальности. Постепенно одна мысль становилась чётче остальных — простая и жёсткая, как приказ. Надо держаться подальше. Он ясно понимал: всё, что происходит у него в голове, — неправильное. Не потому что запретное или страшное, а потому что заранее обречённое. Они слишком разные: разные жизни, разные скорости, разные миры. Он — с прошлым, с усталостью, с годами, которые не сотрёшь, а она — с будущим, в котором ему точно нет места. Любовь в одну сторону его не устраивала. Он знал это про себя давно. Он не умел любить тихо и безответно, не умел делать вид, что ничего не происходит. А значит — лучше не начинать. Не подпускать. Не смотреть лишний раз. Не задерживаться. Он натянул куртку, взял ключи и остановился у двери на секунду дольше, чем обычно. Решение было неприятным, но правильным. Холодным — и потому надёжным. «Надо про неё забыть. Я ей только мешаю. Это ж даже выглядит смешно: взрослый мужик, ищущий, кто может его согреть, натыкается на молоденькую девочку, что ни малейшего представления о его чувствах не знает и явно не заинтересована в ком-то настолько потрепанном жизнью, — Тихонов оглянулся, увидев пса, что растянулся на ковре и снова был готов целый день ждать его, — мне нужна взрослая женщина, уже давно знакомая, а не эта загадочная бестия, в существование которой я еще не до конца верю.» Когда дверь за ним закрылась, утро окончательно вступило в свои права. А он шагнул в него с твёрдым ощущением, что делает единственное возможное, даже если от этого внутри оставалось горькое, колкое чувство насмешки над самим собой.

***

Участок встретил его привычной тишиной, в которой всегда слышалось больше, чем хотелось. Скрипнула входная дверь, пахнуло холодом, мокрыми шинелями и бумагой. Тихонов снял куртку, повесил её на крючок у стены и на секунду задержался, словно давая себе время окончательно войти в рабочее состояние, но ничего не помогало. В его кабинете было так же, как всегда. Те же шкафы с папками, расставленными по годам и делам; тот же стол, заваленный отчетами, протоколами и какими-то вечными бумажками, которые никогда не заканчивались; те же часы на стене, отсчитывающие время сухо и равнодушно. Он включил верхний свет — яркий, беспощадный — и сразу стало видно, насколько кабинет был уставшим, как и его хозяин. Лейтенант сел, выдвинул нижний ящик стола и начал собирать документы. Делал это аккуратно, методично: один отчет положил в папку, второй — поверх, третий — под зажим. Подписи, печати, даты… Всё смешалось в одно черное пятно, которые он еле разбирал на что-то отдельное. Он пробегал глазами по строкам, автоматически отмечая, где всё сходится, а где надо будет отвечать на вопросы начальства. Работа шла, руки знали, что делать, но мысли упорно возвращались не туда. Он поймал себя на этом, резко выдохнул и нахмурился. Сейчас было совсем не время, не место. Но её имя всё равно всплывало где-то на фоне, будто навязчивый звук, от которого не спрячешься. Мужчина злился на себя за это, ведь даже здесь, среди серых папок и формулировок, она умудрялась быть рядом, хотя была совсем не к месту, совсем здесь не нужна. Он закрыл последнюю папку, перевязал её бечёвкой и отодвинул от себя. Посидел немного, глядя в столешницу, испещрённую мелкими царапинами и следами от кружки и пепельницы. Потом встал, взял бумаги под мышку и вышел. УАЗик завёлся не с первого раза, недовольно рыкнул, будто тоже был не в настроении. Тихонов выехал со двора участка медленно, по накатанной дороге, где колея давно стала частью пейзажа. За окнами тянулся лес, такой плотный, тёмный, почти глухой. Снег лежал неровно, местами подтаявший, местами с коркой, отражающей тусклый свет неба. Дорога в город была длинной и однообразной. Машина тряслась, двигатель гудел, и в этом монотонном шуме мысли снова начали жить своей жизнью. Он не пытался их остановить: устал бороться. Ему вдруг ясно стало, чего он на самом деле хочет. Не её. Не этой острой, болезненной смеси желания, стыда и невозможности. Ему нужна была женщина попроще, постарше возрастом или, по крайней мере, с тем же грузом за плечами. Та, что не выбивает почву из-под ног одним взглядом, та с которой не страшно быть собой: уставшим, молчаливым, не всегда ласковым. Ему хотелось, чтобы просто кто-то ждал дома, чтобы свет горел на кухне, чтобы спрашивали: «ты поел?» — и это было не формальностью, а заботой. Без этой глупой, мучительной страсти, без похоти, от которой потом противно смотреть на себя в зеркало. Просто тихая любовь, ровная, надёжная, что не требует доказательств и не заставляет чувствовать себя смешным и лишним. Он усмехнулся устало, без злости. Поздно, конечно, об этом думать: уже влюбился в полную противоположность желаемому. И это желаемое исказилось, стало таким, какой была реальность, какой была истинная Саша: свободная, недоверчивая, неразговорчивая, хрупкая, погруженная в себя и не строящая планов на будущее, а живущая тем, что есть сейчас.  Город встретил его шумом и суетой. Машин стало больше, дорога стала ровнее, дома — выше. Он припарковался у нужного здания, заглушил двигатель и на секунду остался сидеть, глядя на свои руки на руле: крупные, огрубевшие, с трещинками на коже. Руки человека, который слишком долго жил один. Тихонов вышел, поправил ворот куртки и вошёл внутрь. В здании пахло краской, пылью и чужими делами. Коридоры были светлыми, холодными, с одинаковыми дверями по обе стороны. Он шёл уверенно, почти автоматически, но где-то глубоко внутри всё ещё тлело это не до конца погасшее чувство. Не желание даже, а память о нём. Память, разрывающая его сейчас еще сильнее, чем вчера, когда Саша была рядом и он мог сделать всё, что пожелает, но в итоге не сделал.  Он знал: сегодня ему предстоит быть собранным, жёстким и спокойным. И он справится, по крайне мере, всегда справлялся. Просто некоторые мысли уходят не сразу. Но, как только Тихонов включился в работу, прийдя к начальству, вся его жизнь отошла в сторону. В голове осталась только работа, только происшествия этого месяца, которые оказались будничными: потеря кошелька, несколько драк, пьянки местных алкашей, мелкое воровство в магазине. Ничего особо интересного.  Доложив всё, как есть, он через час вышел. Взглянул на наручные часы: только два часа дня. Сегодня работы больше не было: Доронин сказал ему, что останется до вечера за него, ведь поссорился утром с женой и не хотел приходить домой рано, ему надо было остыть и подумать. — Костя? Это ты? — Тихонов сразу впал в ступор, услышав знакомый голос. Марина.  Воспоминания сами его настигли, как бы он ни пытался бороться: — Костя, любимый, а мы же поженимся? — три года назад в его постели лежала она, Марина Ларионова, новая сотрудница в их милицейском участке.  Она потянулась своей обнаженной ножкой, вылезая из-под одеяла, и легла на него сверху, носом уткнувшись в его волосатую грудь.  — Ты хочешь за меня замуж? — он переместил свою ладонь с подушки на её талию, крепко сжав, отчего она прижалась к нему ещё сильнее. — Хочу, конечно. Все женщины хотят замуж, особенно, за такого порядочного мужчину, который совсем не порядочен в постели… — она хихикнула, поцелуями пробираясь к его шее. — Ты же знаешь, я всегда хотел семью. — Знаю. Я с удовольствием тебе родила бы двоих: и сына, и дочку, — Марина добралась до его губ, с новым желанием продолжая их страстную ночь. Тихонов сжал её ягодицы, без особых усилий перевернув и уложив её на ещё не высохшие простыни. Он прижал её всем своим телом, закинув женские ноги себе на плечи. — Поговорим об этом чуть позже, — он прикрыл глаза, улыбнулся и без долгих прелюдий вошёл в неё. — Марина? — вынырнув из давних событий, которые его мозг еще хорошо помнил, Тихонов с напряжением сказал её имя.  — Так ты ещё помнишь меня? Значит, так и не женился, да? — он прекрасно помнил её манеру речи: быструю, кокетливую, хитрую. Она подошла ближе, поравнявшись с ним. — А ты, я смотрю, больше не обижена, что у нас тогда ничего не вышло? — лейтенант явно не ожидал, что она начнет, как ни в чем не бывало, с ним разговаривать. Ему казалось, что тогда он слишком задел её, чтобы сейчас она так мило к нему обращалась.  — Не обижена. Как я могу обижаться на любовь всей моей жизни? — Марина вдруг дотронулась до его плеча, слегка впиваясь в кожу своими длинными ногтями.  — Марина… — он пытался отойти, отмахнутся от её настойчивого внимания, но всё тщетно: женщина будто поставила уже себе цель и не собиралась от неё отказываться. — Кость, я скучала. Очень, — она встала на носочки и прошептала это ему в ухо, задевая своим дыханием все нервные окончания на его шее. — Давай как-нибудь повторим? Поедем ко мне, я тебя удовлетворю… Ты ж так женщиной и не обзавелся после меня. Он сразу вспомнил о Саше. Только сегодня утром он пообещал себе, что забудет её, что не будет пытаться, не будет надееться, думать. И тут появилась Марина, как знак — Саша должна уйти из его головы окончательно, уступив место более реальным женщинам, более доступным и возможным отношениям, конец которых был бы разумеющимся: свадьба, дети, семья, теплый дом и спасение от одиночества, мучаться от которого у него не было сил.  Но как таковой страсти лейтенант не почувствовал, хотя мысли о сексе с Мариной уже вдоволь гуляли по его сознанию, как обычная, взрослая вещь. Тело, конечно, отреагировало, как раньше: в паху стало тяжелее, сердце забилось в лихорадке, но в голове не было того кричащего голоса, слышного только ему и умоляющего его сделать всё, лишь бы добиться желаемой близости.  Всё это казалось просто глупым бегством, второсортной заменой для того всеобъемлющего чувства, что преследовало его последнюю неделю, начиная с рокового для него сна, где они с Сашей почти занялись любовью. Как будто даже его мастурбация на животные фантазии о ней была эмоциональнее, чем сейчас он, услышавший прямое предложение об интиме.  «Но, может, таким образом я смогу забыть о ней…?» — Тихонов не имел уверенности в этом, но была огромная надежда вырваться из-под чар маленькой ведьмы, даже не пытавшейся его никогда соблазнить.

***

Пачка презервативов лежала где-то на углу прикованной тумбочки под аккомпанемент звонких женских стонов и тяжелого мужского дыхания. Кровать скрипела так, что, казалось бы, услышать можно и на улице из открытого в спальне окна. Лейтенант своим весом на Марину продавливал матрас, бившийся о старые пружины, которые издавали давно забытый для него звук.  Его член был уже глубоко в ней, создавая быстрое трение, от которой естественная смазка издавала хлюпающие звуки. Марина вцепилась ногтями в его спину, словно желая оставить следы, которые будут еще долго напоминать мужчине об этом вечере.  — Ты скучал по этому, милый? — сквозь прерывистое дыхание спросила она, поддаваясь своими бедрами навстречу его толчкам, грубым и почти неосознанным, будто он делал их машинально, по давно забытой привычке. Тихонов не сильно любил говорить во время секса. Именно секса, ведь никакой любви тут совсем не было. Его сопровождало лишь чувство эфемерного облегчения, которое присуще мужчинам, долгое время воздерживающимся от удовлетворения такой важной потребности. Ему хотелось не думать, а просто получать физическое наслаждение, которое не имело ничего общего с восполнением своих эмоциональных желаний, ведь все его эмоции остались там, в посёлке, вместе с Сашей… «Блять, Костя, не думай о ней. Под тобой сейчас другая женщина. Она тебя хочет, ты её хочешь. А Саша… ей всё равно.» — он ругался сам с собой даже сейчас, хотя, очевидно, его тело возбудилось сильнее, когда перед глазами у него появилась хрупкая, недосягаемая фигура Александры.  Они соприкоснулись губами, Марина нашла его руку и сжала сильнее, чем того требовали обстоятельства. Но она будто пыталась напомнить ему о его старых чувствах, о том, как он раньше с животным нетерпением хотел её, как смотрел на неё, когда она готовила ему завтрак, как они говорили о возможных детях и будущем. Она чувствовала, что в нём осталась та тоска, то скрытые под сдержанностью стремление найти близкого человека и построить с ним то, что до конца жизни будет его греть, его успокаивать и делать всё не напрасным.  И её попытки почти одерживали успех. Мужчина откликался, сжимал её сильнее, прятал лицо в женской шее, ключицах, груди, так маняще подрагивающей от каждого толчка. Он растворился, но не до конца. Марина не считала это провалом, наоборот, она знала, что ему тяжело сразу переключиться с осторожности, недоверчивости на истинную близость и глубину.  Для неё это было только начало. Но для него — только пауза между тем безумством, что заставила его чувствовать Саша за такой короткий срок… Он знал, что по окончанию всего этого цирка — он по-другому назвать это не мог, — станет ещё хуже. Если в начале, когда Марина только раздевала его, лейтенант ещё имел надежду переключиться с Саши на, как оказалось, еще любящую его Марину, то во время проникновения в теплое, обволакивающее его член со всех сторон лоно, в его голове поселилась мысль, прогнать которую уже не было возможно: это не спасёт. Он не знал, чтобы его могло по-настоящему спасти. Если бы Саша уехала? Возможно, но незакрытая потребность в ней все равно преследовала бы его ещё полгода точно. А если бы она нашла себе мужчину…? Этот вариант был бы самым болезненным из всех. Он бы постоянно вспоминал, что его женщина мечты любит другого, заведет детей с другим, поклянется в верности и чувствах другому. И это была бы не жизнь, а вечная борьба. Он кончил с тяжелым выдохом, на пару секунд застыв в одном положении.  Марина довольно уткнулась лицом в подушку, сказав: — Это было даже лучше, чем раньше. Ты прям соскучился…  Тихонов лёг с правой стороны от неё, закрыв глаза. — У меня давно ничего не было, — словно оправдываясь, прошептал он. — По тебе видно. Мужчины звереют без женщины рядом, — её рука нежно дотронулась до его груди. — Ты права. — Останешься на ночь? — с огромной надеждой в глазах она посмотрела на него, положив голову на мужское плечо. — Не знаю. Завтра рабочий день, по-хорошему, надо уже ехать, чтобы не вернуться слишком поздно. — Ты какой-то недовольный. Я что, потолстела?  — Нет, я просто устал. — Ничего, я тебя расслаблю. Хочешь есть? Могу по быстренькому картошечки нажарить. Ты раньше так любил мою стряпню. — Если тебе не сложно. Поедим, я и поеду. Марина тут же оживленно встала, не стесняясь своей наготы. Наоборот, она даже покрутилась перед ним, напоминая, какое красивое у неё тело: талия тонкая, бедра плотные, круглые, а грудь далеко не маленькая — полностью даже не помещалась в его ладони.  Но Тихонов был отстранен: из него вышли последние эмоции, оставив только одну. Стыд. «Я будто ей изменил. Хотя она даже не моя! И никогда не будет, — Марина уже ушла на кухню, и он остался один. Снова. А это значило, что мысли снова его нагонят, и уже теперь он от них не спрячется. — Интересно, что она сейчас делает…?»

***

После работы Саша была приятно усталой. Снимая обувь и проходя в спальню, она плюхнулась на кровать лицом в подушку и с наслаждением замычала. Растянувшись в конечностях, она ощутила слабую дрожь по коже, которая снимала напряжение в мышцах. Скоро заканчивалась четверть, начинались контрольные. Сегодня она половину уроков просто ходила по тихому классу, наблюдая, как дети решают составленные ею задания. Никто не был от такого в восторге, но Саша пыталась помочь, если кому-то было что-то не понятно. И она считала, что отлично справилась с этим днём, полным тихих ребячьих перешептываний и попыток списать правильные ответы, словно она ничего не видела. Глаза приятно закрывались, но спать было нельзя: надо ещё все эти работы проверить, чтобы не заниматься этим ночью, вливая в себя три кружки кофе подряд под угрозой не услышать будильник завтра утром. Вселенная будто услышала её, и в дверь кто-то громко постучал. — Кто? — она прокричала из спальни, наощупь ища свои тапочки. Ответа она не услышала, посмотрела в глазок и увидела Ромку и Бяшу. В руках они держали маленькую закрытую коробочку с несколькими дырочками. — Саш, мы с сюрпризом! — как только дверь отворилась, ребята переступили за порог. — Что случилось? Это в честь чего? — она протянула руки и взяла коробку, оказавшейся достаточно легкой. — Осторожней! Там… И вдруг Саша услышала жалобный писк. Сердце тут же запрыгало от догадки. И, не став медлить, она открыла коробку.  Котёнок.  Маленький, серенький, в полоску. Одно его ушко было потрёпано: наверняка местные дворняги постарались. Он сжался в клубочек, боясь размыкать глазки. — О, Господи! Вы где это чудо нашли? — Кошка бездомная недавно окотилась. Осень теплая у нас была, вот и забеременела. Мы хотели с Бяшей их всех забрать, раздать по домам, но сегодня пришли туда, где она с ними обычно прячется, а там никого, кроме этого. Видимо, собаки загрязли. — Обидно было, на. Я тоже хотел себе одного, но остался только этот. Саша снова посмотрела в коробку и, поставив её на пол, достала дрожащее существо, тут же замяукавшее от шока. — Какой ты маленький, малыш. Не кричи, ты теперь дома, — девушка улыбнулась, начиная осторожно подушечками пальцев гладить его шерстку.  — Это пацан. Поэтому такой крикливый — за жизнь с мужеством борется, — Ромка засмеялся, а за ним и Бяша. Саша осторожно повернула котенка в руках, пытаясь рассмотреть пол. — Да какой это пацан! Это девочка. Вон, смотрите, — она показала им, что у котёнка под длинным хвостиком.  — Ну да, яиц нет. Ошиблись немного. — Ну ничего, — Саша пошла на кухню, всё еще держа кроху на руках. — Покормить её надо. Сбегайте в магазин за пипеткой, она сейчас корм кушать не сможет.  — А ты имя пока придумай, на! — Договорились.