Загадочней только Тайга

Осталось полторы недели до зимних каникул в школе. По этому поводу Тихонов сегодня должен был прийти на целый учебный день и рассказать ребятам о технике безопасности: именно на зимних каникулах были частые случаи переломов, обморожений и прочих травм из-за неосторожности и глупости. Он знал, что даже после его лекции этого не избежать, всегда найдутся индивиды, которых не сильно волнует их здоровье и безопасность. Но отчетность ему всё равно нужно было закрыть.  Он вышел из участка раньше обычного, будто сам не до конца понимал — зачем. Документы были собраны еще вчера, форма выглажена на скорую руку, но он всё равно задержался у зеркала дольше, чем позволял себе обычно. Подтянул ворот, провел ладонью по щетине, хмыкнул. Вроде, нормально, вроде, как всегда. И всё же внутри было ощущение, что этого «как всегда» сегодня катастрофически мало. По дороге к школе он ловил себя на том, что шагает быстрее, чем нужно. Снег под сапогами хрустел сухо, мороз кусал щеки, а мысли — путались. Он не думал о лекции, не думал о цифрах, сроках и отчетах. Всё это было фоном, привычным шумом, а настоящее начиналось где-то глубже — там, где сидело волнение, липкое и нелепое. Лейтенант не видел её несколько дней. И за эти дни успел убедить себя, что всё можно вытеснить — работой, дорогой, чужим телом, слишком знакомым и оттого пустым. Но стоило подумать о школе, и всё возвращалось. Не образом, не сценами, а ощущением. Тихим ожиданием и желанием просто увидеть.  Хотя он же решил всё для себя, четко и по-мужски: игнорировать, не подпускать, не думать, не лезть туда, где заранее понятно — ничего не будет. Он даже почти поверил, что у него получилось. Работа, город, отчёты, Марина — всё это должно было поставить точку. А вместо этого… запятая. После той ночи с Мариной что-то пошло не так. Казалось бы, всё просто: знакомое тело, понятные движения, никакой неизвестности. И ровно поэтому совершенно пусто. Он лежал рядом и вдруг понял, что внутри не утихло, не успокоилось, а, наоборот, будто сдвинулось с мёртвой точки. Как будто кто-то внутри него насмешливо сказал: ну что, помогло? Он сам себя не понимал. Злился на это. На то, что вместо облегчения — раздражение, и преследовавший его чёткий, ясный образ, который он старался не трогать. И вот теперь Тихонов снова думал о ней, несмотря на решение, вопреки здравому смыслу. А если Саша сегодня не в настроении? А если он зайдёт, а она даже не поднимет глаза? А если, наоборот, посмотрит холодно, отстранённо, так, будто он для неё — просто очередной мужик из этого посёлка? Мысли цеплялись друг за друга, как колючки за рукав. Он вдруг задумался, как держать руки: не скрещивать — будет выглядеть закрытым; не прятать в карманы — слишком расслабленно. Может, снять куртку сразу, остаться в форме, чтобы было видно плечи? Он поймал себя на этой мысли и почти выругался вслух. «Я, блять, старый дурак, просто спятил! Но вдруг ей такое нравиться…?» Он знал, что находится в хорошей форме. Работа, привычка держать себя, злость на возраст — всё это делало своё дело. Под курткой угадывались мышцы, спина была ровной, а движения — уверенными. Раньше ему было всё равно, кто и как на это смотрит, а сейчас вдруг мелькнула мысль: а если она заметит? А если хоть на секунду задержит взгляд? И тут же следом: раздражение на самого себя. Она же… она идеальная, как на картинке. Высокая, длинноногая, красивая до какой-то тихой, невыносимой боли. Саша не вызывающая, не кричащая о себе, но такая, что взгляд сам к ней тянется. Сексуальная не нарочно, а потому что иначе просто не умеет быть. Тихонов знал: на неё смотрят. Мужчины смотрят, думают, представляют, ведь он сам этим грешил. И от этого внутри поднималась глухая, неприятная волна, о которой он старался не думать. Ему вдруг стало важно, как он выглядит. Как это смешно и глупо! Он почти усмехнулся этому, но усмешка вышла кривой. Она ведь из Петербурга, а там другие мужчины: красивые, уверенные, привыкшие нравиться и не сомневаться в этом. А он что? Участковый в сибирском посёлке, с усталыми глазами и руками, привыкшими держать далеко не букеты. Может, пошутить? Но вдруг не поймёт. Может, быть строже? Вдруг решит, что он грубый. Может, наоборот, постараться быть мягче? Нет, это уже совсем идиотизм.  Подходя к школе, он поймал себя на том, что надеется: лишь бы она улыбнулась, большего ему пока что не надо — хотя и в этом он сильно сомневался. Просто чтобы она узнала, чтобы взгляд задержался хоть на секунду дольше, чем положено. А там… он тут же одёрнул себя. Никаких «а там»: он пришёл по делу. В коридоре было шумно и тепло. Запах мокрых курток, мела и чего-то из столовой. Дети носились, кто-то смеялся, кто-то спорил. Он шёл между ними и чувствовал, как внутри нарастает напряжение, будто перед чем-то важным, личным, хотя формально это был всего лишь урок, которого нужно еще дождаться: к Саше в кабинет он пойдет только на пятом. Первые классы прошли почти автоматически. Он заходил, здоровался, ставил портфель на стол, говорил одно и то же — про лёд, про мороз, про петарды, про «не суйте руки куда не надо». Дети слушали по-разному: кто-то с интересом, кто-то откровенно скучая. Он видел это краем глаза, но не заострял внимание. Голос звучал ровно, уверенно, как и должен был, а слова были правильными, заученными. Но мысли кружились не здесь. У неё, там, в одном из соседних классов.  Где-то между вторым и третьим классом он поймал себя на том, что каждый раз, выходя в коридор, машинально смотрит в сторону её кабинета. Будто надеется увидеть, как мелькнёт черная юбка, тень, знакомый силуэт, или услышит, как цокают её тоненькие каблучки, как она говорит на английском, как царапает мелом по доске. Но он же тут по работе! Тихонов сам себе это повторял, почти злился за то, что вообще думает об этом. Когда он подошёл к нужному кабинету и взялся за ручку двери, сердце вдруг ударило сильнее. Не от страха — от ожидания. Он выдохнул, собрал лицо в привычную строгость и шагнул внутрь, заранее готовый к часу рядом с ней. Целому академическому часу, который почему-то казался ему куда более опасным, чем любые зимние каникулы. «Ну, с Богом…» — Тихонов мысленно перекрестился, словно перед казнью. Он вошёл в класс тихо, почти незаметно для себя самого, но дверь всё равно скрипнула — по-школьному противно и громко. Несколько голов тут же повернулось, кто-то зашептался. Саша стояла у доски, что-то дописывая мелом, и обернулась не сразу. А когда обернулась — у него внутри будто что-то сдвинулось, поехало. Она была в юбке: той самой, облегающей, строгой, совсем не вызывающей и оттого ещё более заметной. Рубашка сидела аккуратно, подчёркивая талию, рукава закатаны до локтей. Длинные ноги уходили вниз в каблуки — не слишком высокие, но достаточные, чтобы она почти сравнялась с ним ростом. Она была ему где-то по нос. Эта мысль мелькнула сама собой и тут же была отогнана, но тело уже отреагировало напряжением, теплом, неприятной, неуместной внимательностью. — Здравствуйте, — сказал он чуть ниже обычного, и сам это заметил. — Здравствуйте, — ответила она почти одновременно и тут же добавила, уже официально: — Ребята, это к нам участковый, старший лейтенант Тихонов. Сегодня у нас будет лекция по технике безопасности. «Саша… » — прозвучало следом в его голове, и он поймал себя на том, что слушает не слова, а её голос. Очень спокойный, тёплый. Совсем не такой, каким он почему-то представлял его последние дни. Каблуки тихо стукнули о пол, когда она отошла в сторону, уступая ему место, и этот звук вдруг показался ему слишком отчётливым. Она отступила к окну, скрестив руки, и на секунду их взгляды пересеклись. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы он ощутил странный, липкий укол. Стыд. Будто он сделал что-то не так. Будто изменил ей. Мысль была абсурдной и оттого особенно неприятной. Саша не его. Никогда не была. Она даже не догадывается о том, что творится у него внутри. И всё же ощущение не уходило. Он прошёл вперёд, поставил портфель на свободную первую парту, расправил плечи, сразу почувствовав, как напряглись мышцы под формой, и снова мелькнула дурацкая мысль — как он выглядит рядом с ней? Достаточно ли уверенно? Достаточно ли… достойно? — Ну что, — начал он, глядя на класс, но краем зрения всё равно чувствуя её присутствие. — Зима у нас в этом году суровая. А каникулы — это не только радость, но и… ответственность. Он говорил уверенно, но ловил себя на том, что иногда смотрит не туда, куда нужно. Взгляд сам собой цеплялся за линию её бедра, за то, как юбка чуть натягивается, когда она меняет опору с одной ноги на другую. Он тут же злился на себя за это, сжимал челюсть, возвращался к тексту лекции, будто это могло его спасти. Про лёд. Про сугробы. Про водоёмы, покрывшиеся льдом. Он шутил там, где раньше не шутил, делал паузы, будто давая словам вес. Иногда ему казалось, что он старается не для детей, что каждое предложение — это попытка показать себя с лучшей стороны, не мужской, а человеческой. Она слушала внимательно, кивала, иногда хмурилась. Свет из окна ложился на её лицо мягко, почти ласково, подчёркивая скулы и линию шеи. И от этого он чувствовал себя ещё более неловко — словно стоял перед чем-то чистым, к чему сам не имеет права прикасаться даже мысленно. — И ещё, — добавил он, выдержав паузу, — у вас скоро новогодняя дискотека. Класс оживился, кто-то заулыбался. Он усмехнулся сдержанно. — Дискотека — это не повод терять голову. Ни алкоголь, ни чужие компании, ни «да ладно» ещё никого до добра не доводили. Следите друг за другом. Если что — сразу к взрослым. Он говорил это и вдруг снова поймал себя на ощущении вины. Пару дней назад он лежал в чужой постели, в знакомых руках, убеждая себя, что это правильно и просто. А сейчас стоял здесь и чувствовал, как внутри всё сопротивляется этой «простоте». От  этого было гадко. — А что будет, если кто-нибудь принесет алкоголь? — кто-то из девятиклассников спросил у Тихонова. — Не принесёт, я буду следить. Особенно, после прошлого раза, — Тихонов ясно дал понять, что в этом году никакого дебоширства не допустит. — А вы всех не обыщете, — крикнул еще один ученик. — Вот и проверим, — он отвернулся от класса, нарисовал мелом на доске бутылку со спиртом и перечеркнул её двумя полосами. — А у учителей будете проверять?  Тихонов остановился на секунду, будто к этому вопросу был совсем не готов. — Думаю, учителя — взрослые люди и не будут подавать вам плохой пример, — он в ту же секунду слегка повернулся на Сашу, которая искренне улыбалась от вопросов детей, сдерживая смех.  — Но наш физрук на прошлой дискотеке набухался так, что стоять не мог. — Всё, цыц, малышня. Когда прозвенел звонок, класс словно выдохнул. Стулья заскрипели, дети зашуршали рюкзаками, кто-то громко попрощался. Саша сказала им напоследок что-то дежурное, и поток тел потянулся к выходу. Он остался стоять у доски, машинально складывая бумаги в портфель, хотя давно уже всё убрал. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, будто он не просто остался после урока, а зачем-то задержался на краю пропасти. Саша проводила класс взглядом, подошла к двери и закрыла её на щеколду. Щёлкнуло тихо, но в этом звуке было что-то окончательное. Класс опустел. Стало непривычно тихо. Она вздохнула и, не глядя на него, прошла к своему столу. Села тяжело, устало, словно наконец позволила себе расслабиться. Потом откинулась на спинку стула и вытянула ноги, длинные, в тёмных колготках и каблуках, к краю стола, чтобы дать им отдохнуть. Это был простой, бытовой жест. А у него внутри всё сжалось. Взгляд задержался сам собой, против воли. Слишком долгий, слишком жадный, хотя, казалось бы, он несколько дней назад оставил весь свой пыл в постели Марины. Тихонов видел, как натянулась ткань юбки, как каблук чуть качнулся в воздухе, как она на секунду прикрыла глаза, собираясь с силами. И от этого стало жарко, тесно в собственной форме, неловко до боли. Он резко отвёл глаза, уставился в окно, за которым серел снег и школьный двор. Сердце колотилось так, будто его вот-вот услышат. Хотя кроме них двоих в классе больше никого не было. — Устали? — спросил он наконец, и голос прозвучал глухо, чужо. Она кивнула, не открывая глаз. — Очень. Всего одно слово. А у него внутри будто что-то оборвалось и одновременно натянулось до предела. Он стоял посреди класса, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать. И отчётливо понимал: оставаться здесь становится опасно. Но не для неё, а для него самого. — Ну, вы и художник, конечно, — раскрыв глаза, она кивнула на нарисованные им петарды, озеро со льдом и, конечно, кривую бутылку водки. А потом снова улыбалась. — Да я так, чтобы детям интереснее было… — Думаю, вы с этим справились. Как они встрепенулись, когда вы про алкоголь заговорили! — Саша продолжала улыбаться, — Что, в прошлом году всё так плохо было, да? — Не совсем. Но старшики притащили целый рюкзак спиртного и младшим наливали. Пришлось почти каждому выговор сделать. Поэтому в этом году я с Михалычем приду, и будем следить. — И если алкоголь принесут, будете конфисковывать?  — Ага, и учителям раздавать. Саша засмеялась, отчего в его груди тут же потеплело. Тихонов сам невольно улыбнулся, находя её слишком красивой сейчас. Она была, как свет, неожиданно пробивающийся в окно, которое давно было заколочено грубыми досками. Досками его разочарования и одиночества, из-за привычки к которому было сложно разглядеть что-то хорошее. Но девушка была сейчас здесь, перед ним, и от этого становилось легче. Не проще, но намного теплее. — Чур мне вина, если будет! — Не думаю, что малышня додумается до этого. Поэтому пиво пойдет? — Только если сладкое. — Понял, — Тихонов кивнул и развернулся в сторону двери, — Сходите со мной покурить, Александра Федоровна?

***

Бумаги лежали перед ним ровной стопкой, аккуратно разложенные, как он привык. Отчёты, объяснительные, какие-то старые протоколы, требующие подписи и даты. Тихонов работал медленно, вдумчиво, иногда задерживаясь на строчке дольше, чем нужно. За окном день медленно превращался в темноту, похожую больше на размытое черное полотно, на которой изредка можно было увидеть что-то похожее на посёлок. Снег лежал плотным, ровным слоем, будто его пригладили ладонью. Где-то далеко проехала машина, и снова всё стихло. Он машинально перевернул страницу и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не широко, не явно, так, одним уголком губ, будто сам себе. Мысль о ней возникла внезапно, без причины. Перед глазами всплыла картинка вместо бумаги, исписанной черными мелкими печатными буквами, которые он до этого еле разбирал в полутьме, но включать яркий свет всё равно не хотел: будто боялся привлечь этим чье-то внимание или, наоборот, спугнуть,  несуществующий сейчас образ Саши. Лейтенант вспомнил, как она сидела за своим столом, как устало вытягивала ноги, как говорила и как смеялась, чувствуя себя расслабленной рядом с ним. И от этого воспоминания внутри что-то мягко сжалось. Особенно, от того, что было после… Они отошли за территорию школы, чтобы перекурить. Саша на скорую руку накинула шубу еще в школе, а шарф забыла, отчего ежилась, когда ветер обдувал её бледную, тонкую кожу. Застегивая последние пуговицы, она чувствовала, как покалывают и краснеют щеки, а голова становиться более ясной от холода. Оперевшись о забор, она стала по карманам искать сигареты, замечая, что у Тихонова появилась маленькая проблема. — Что, закончились? — спросила она, глядя на пустую пачку. — Да, забыл я об этом что-то… — Будете? — Саша протянула ему свою последнюю штуку. — Александра Федоровна, это же последняя, — ему стало неловко, что женщина, тем более Саша, предлагает ему свою последнюю сигарету. — И что? Мне сейчас совсем курить не хочется. Просто подышать воздухом хочу, — она почти насильно всунула сигарету ему в руку, вызвав этим у него ступор, — Ну что вы, лейтенант. Предлагают — надо брать!  — Хорошо. Через пару секунд он затянулся, смотря в даль. Но, на самом деле, боковым зрением он старался разглядеть её поближе. Выходило смутно, но её маленькую горбинку на носу он запомнил на всю жизнь.   Саша же просто осматривала всё вокруг. Средняя школа уже уходила домой с уроков. Некоторые замечали её и махали руками, ожидая увидеть на прощание теплую улыбку, которую дети очень хорошо считывали и за это любили её еще больше.  Когда Тихонов уже почти докурил, мимо них прошел школьный физрук, Николай Иванович. — Добрый день, Александра Федоровна, — он редким для него уважением поприветствовал Сашу и слегка кивнул. — Добрый, Николай Иванович, — она ответила ему тем же. И в этот момент у Тихонова внутри что-то болезненно дёрнулось. Резко, неприятно, почти физически, словно его толкнули в грудь изнутри. Он напрягся сам того не понимая, сжал сигарету между пальцами чуть сильнее, чем нужно, и вдруг ощутил глухое раздражение на голос, на это уважение к ней, которое казалось далеко не невинным, на то, как тот стоит слишком близко. Физрук перебросился с ней парой фраз о погоде, о школе, о каком-то пустяке. Ничего особенного. Ничего такого, к чему можно было бы придраться. А Тихонов стоял рядом и чувствовал, как внутри нарастает тяжёлая, липкая злость, не имеющая логического объяснения. Только когда тот ушёл, махнув на прощание рукой, до него медленно дошло. Ревность. Слово всплыло само, и от него стало ещё хуже. Он хмыкнул про себя, отвёл взгляд, чувствуя стыд и раздражение одновременно. Ревность к чему? К кому? Он никто. Просто стоит рядом, просто курит. Лейтенант посмотрел на неё взглядом, который словно обещал: если к тебе опять кто-то подойдет так близко, я ему ноги вырву. Но Саша заметила в его взгляде лишь усталость, ведь о ревности не могла и предположить. — Удивительно, что он с вами поздоровался. Говорят, что он не сильно других учителей жалует, — почти сквозь зубы проговорил мужчина, растаптывая окурок своими берцами: рядом не было мусорки, а отходить от Саши не хотелось. Особенно, когда в груди жгло неприятное, ревнивое чувство. — Мы с ним курим периодически за школой во время перемен. С ним смешно обсуждать учеников. «С ним смешно? Блять…» — он сунул руки в карманы и сжал их так, что ногти впились в кожу. — Лейтенант, я пойду. Скоро перемена кончится. Хорошего вам дня. А он так и остался стоять еще минут пять, пока буря внутри не стихла. Он хмыкнул, покачал головой, словно одёргивая себя, потому что сейчас не время. Он снова сосредоточился на тексте, аккуратно вывел свою фамилию, поставил печать. И в этот момент в тишине резко, почти агрессивно зазвонил стационарный телефон. Он вздрогнул сильнее, чем следовало бы. Улыбка исчезла сразу, будто её и не было. Тихонов поднял трубку не сразу, а дал звонку прозвучать ещё пару раз, словно собираясь с мыслями, возвращаясь в реальность. — Участковый Тихонов, — сказал он наконец, голосом ровным и сухим, привычным. Где-то внутри всё ещё жило это короткое, непрошенное тепло. И он знал, что избавиться от него будет куда сложнее, чем разобраться с любой бумажной волокитой. Но всю радость от нахлынувших воспоминаний тут же стерли слова женщины на другом конце провода: — У меня пропала дочь, Ксения Талалаева.

***

Все выходные он провёл в участке, не считая того времени, когда выходил прочесывать лес вместе с Дорониным. Пропажа ребёнка сразу же вызвала шум в поселке, подкрепляющийся развешанными листовками с фотографией девочки.  Никаких зацепок не было. Он знал лишь то, что Сенечка вышла погулять во двор вечером пятницы, и в итоге не вернулась. Следы к тому времени, когда Тихонов с Дорониным приехали на обыск, уже были заметены разыгравшейся в тот день метелью. Лейтенант все выходные надеялся, что ребенок просто потерялся в лесу и скоро вернется домой. Но вот уже был вечер воскресенья, а девочку так никто и не видел. В голове у Тихонова всё это время зарождалась мысль, которую он до конца старался отогнать, забыть, выбить из ума. Но как-будто всё больше факторов указывало на это, даже если косвенно.  У него был подозреваемый. Точнее, подозреваемая.  Он почти не спал из-за этого: не мог до конца в это поверить. Он и не верил, честно, но проверить стоило. Даже если другая часть него кричала: «Остановись, это не может быть она! Она добрая, чувственная, она не могла!». Но здравый смысл знал, что это не даёт никакого алиби, лишь дурманит ему голову. И уже ближе к ночи он решил поехать к ней. Сейчас ему было без разницы, сколько время. Он потратил на дорогу около двадцати минут, чувствуя, как с каждой секундой стук сердца всё громче и громче. Чувства словно не давали ему завершить начатое дело, ведь во время дороги он постоянно думал: а может не делать этого? Это может разрушить всё. Всё, что он пытался построить, всё, ради чего были его долгие взгляды, попытки поговорить, осторожно позаботиться.  Но все-таки он доехал. Зашел в подъезд. И постучал в дверь, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Лейтенант? — Саша открыла ему дверь с легким удивлением. Явно не ожидала его увидеть. — Что-то случилось? — Вы знаете, что пропал ребенок? — он зашел в её квартиру и сразу услышал тихое мяуканье. Саша держала на руках своё маленькое чудо, которое недавно ей принесли Ромка и Бяша. Котёнок жался к ней, как к матери, и очень испугался постороннего в доме. — Да, я видела объявления о пропаже. Это очень страшно и… — вдруг котёнок запищал громче, явно требуя еды. — Тише, не кричи, Мышка. Сейчас я тебя покормлю. Саша тут же пошла на кухню с шерстяным комочком у себя на руках, достала из шкафа пипетку. На столе стояло уже нагретое теплом квартиры молоко.  — Видите, какое чудо мне Ромка с Бяшей на днях принесли. Теперь я — её мама, — девушка улыбалась, начав кормить Мышку, как ребёнка. — Она такая хорошенькая. Я всегда мечтала о таком маленьком создании… — Александра Федоровна, — Тихонов перебил её хриплым голосом, — Вы — главная подозреваемая в пропаже девочки. На момент воцарилась тишина. Саша повернула на него голову, и из её рук упала пипетка, полная угощения для котёнка. — Что…? Это шутка? — Нет. — Но… но как? Я же… — Вы должны проехать со мной. Сейчас, — он сказал это слишком грубо, отчего сам почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Хорошо. Только я позвоню Роме. Не могу оставить Мышку одну так поздно, — на удивление, Саша не стала возражать. Она подняла с пола пипетку, налила молоко в миску и тыкнула котенка туда моськой: может, сможет хоть что-то покушать до прихода Ромы.  Девушка прошла в прихожую, где стоял Тихонов. Она кинула на него полный усталости и грусти взгляд, а потом прошла в спальню, ведь ей нужно было переодеться. — Знаете, а я ведь начала думать, что вы… хорошо ко мне относитесь, — донесся её голос из спальни. — Александра Федоровна, дело не в отношении… — лейтенант тихо выдохнул, проводя рукой по лицу и с силой сжимая переносицу двумя пальцами. — Я подожду вас в машине. Дверь тут же за ним захлопнулась. Он почти побежал по лестнице вниз, понимая, что после этого точно ничего ему с ней не светит. Холод ударил в лицо резко, отрезвляюще. Он остановился возле УАЗика, упёрся ладонями в капот и на секунду закрыл глаза. Дыхание сбилось, будто он только что пробежал не пару пролётов, а несколько километров. Внутри всё клокотало: злость, отвращение, бессилие. От самого себя. Пять минут назад он произнёс эти слова. Чётко, официально, без эмоций, как и должен был. «Главная подозреваемая» — служебная формулировка, рабочая необходимость. Он видел, как в тот момент у неё дрогнуло лицо, как она на мгновение перестала быть светлой, нежной, светящейся тем тихим, но до костей согревающим огнём, и просто замерла. Это было хуже любого крика. Тихонов не верил. Ни на секунду. Он был уверен: это не она. Это было странным, нелогичным знанием, которое не имеет доказательств, но сидит где-то глубже всех инструкций и уставов. И всё равно сказал. Потому что ребёнок, потому что время, потому что если он ошибётся сейчас, то цена будет слишком высокой. Снег скрипел под ботинками прохожих, где-то хлопнула дверь подъезда, посёлок жил своей обычной жизнью. А ему было физически плохо, будто он собственными руками испачкался в чём-то липком и тёмном, от чего не отмыться. Мужчина выпрямился, закурил, затянулся слишком резко и закашлялся. Любит её, чёрт возьми. Эта мысль больше не пугала — она просто давила, тяжело и неумолимо. И от этого становилось отвратительно, потому что любовь здесь не имела никакого веса, права голоса, права на ошибку. Он ждал. Смотрел на дверь, из которой она должна была выйти, и понимал: даже если всё закончится хорошо, даже если ребёнка найдут и всё встанет на свои места — этот момент уже никуда не денется. Он сделал то, что должен был. И именно поэтому чувствовал себя омерзительно. Тихонов стоял так ещё несколько секунд, не двигаясь, глядя в одну точку. И вдруг по щеке медленно скатилась одна-единственная слеза — горячая и унизительная.