So Long and Goodnight.

Дни слиплись в одну бесформенную, липкую массу. Время потеряло свои свойства. Оно разлагалось. Как и всё вокруг. Как Фрэнк в могиле. Как и я. Мой дом превратился в архив улик. В музей моей токсичности, каждый предмет перестал быть собой и стал вещественным доказательством. Экспонат А: Полупустая пачка сигарет на подоконнике. Его. Его, сука, пачка красных «Lucky Strike». Он забыл её в прошлый раз, торопясь, отвлечённый моими нытьём о том, как мне одиноко. Я оставил, как трофей, как подтверждение своего влияния. Смотри, — шептала мне стена. — Ты оставил себе частичку его, чтобы контролировать. Эгоист. Паразит. И теперь эта частичка мертва, как и он. Ты убил её. Экспонат Б: Незаконченный эскиз на мольберте. Набросок его рук. Я не смог передать их живую энергию тогда. А теперь и подавно не смогу. Бумага выглядела грязной. От того, что я пытался поймать, законсервировать, присвоить его движение. Забрать его огонь и заключить в двухмерную тюрьму бумаги. Ты хотел сделать из него артефакт, — сказал мне угол комнаты. — Превратить человека в музейный экспонат для личного пользования. И ты преуспел. Теперь он — экспонат на кладбище. Я бродил по комнатам, и мой взгляд натыкался на эти доказательства, одно за другим. Приоткрытая дверь шкафа, где висела его фланелевая рубашка. Пятно от кофе на столе, которое он когда-то назвал «абстракцией». Каждый объект был крючком, на который цеплялась и разворачивалась новая теория заговора. Моего заговора против него. Это не паранойя. Это — дедукция. Логика. Я собираю факты. Пазл складывается. Картина очевидна. Я был чёрной дырой, которая притягивала свет, чтобы погасить его. Я был воронкой, в которую стекалась его энергия, его жизнь, и где всё это превращалось в ничто. В сырую, холодную глину на дне могилы. Can you hear me? Тишина ответила. Она ответила скрипом. Где-то в области височной кости. Как будто старый фильм залагал. И в этом глитче стали проступать обрывки. ...Джи... слишком темно... Его голос внутри черепа говорил со мной. Беззвучный и от того ещё более реальный. Галлюцинация? Нет. Это было воспоминание, вывернутое наизнанку. Не то, что он говорил, а то, что я заставил его почувствовать. Своим нытьём. Своей потребностью в темноте, которой я делился, как заразой. Are you near me? В отражении в стекле, среди сумерек комнаты, я увидел движение. Не своё. Смутный силуэт за моим плечом. Мелькнул и исчез. Но запах... Запах остался. Смесь лака для волос, сигарет и чего-то металлического. Ипохондрический бред — это когда ты думаешь, что болен. Но что, если болезнь — не в теле? Что, если болезнь — это сама твоя душа, и она заразна? Я дышал на ладонь и принюхивался. Нет, не то. Я подошёл к комнатному растению на полке — жалкому фикусу. Прикоснулся к листу. Через день он пожелтел по краю. Совпадение? Внутри всё сжалось в ледяной комок уверенности: я его отравил. Тогда я поставил эксперимент. Налил в стакан чистой воды. Поставил перед собой. Сел и смотрел на неё. Если я токсин — это я, то моё дыхание должно изменить её свойства. Я смотрел до рези в глазах, пока тени в комнате не сползлись в одну сплошную чёрную психоделическую лужу. Вода оставалась прозрачной. И этот факт был не доказательством моей невиновности, а доказательством хитрости моего яда. Я не менял воду. Я менял смысл воды. Теперь это была не вода, а слеза, которую я не смог выплакать. Застывшая, холодная и отравленная слеза вины в стакане. Я строю из каждого воспоминания, каждого пятна, каждого случайного звука незыблемую крепость, в центре которой на троне из костей восседаю я, Верховный Виновник. Я не просто виноват в одной смерти. Я виноват во всём. Потому что моя порочность — первородная. Она была всегда. Значит, все несчастья, которые когда-либо случались вокруг, — всего лишь её отголоски. Я вспомнил, как год назад у Майки сломался усилитель перед важным шоу. Моя вина. Я тогда был угрюм и мысленно желал провала, потому что завидовал его лёгкости. Я вспомнил, как Рэй заболел гриппом в турне. Моя вина. Я думал, что он фальшивит на репетиции, и внутри меня что-то ехидно злорадствовало. Каждая мелочь, каждый сбой — это были не случайности. Это были волны, расходящиеся от эпицентра. От меня. Can you hear me? — теперь этот вопрос стал обращением внутрь. К той части, которая слышала скрип и чувствовала запах ржавчины. И однажды ночью я получил ответ. Я лежал в кровати, уставившись в потолок. И вдруг я понял. Это было не чувство, это было знание, снизошедшее, как откровение. Он не просто умер. Он сбежал от меня. От моего внутреннего смрада, от моей жалости к себе, от моей ненасытной философской гнили, которая питалась его светом. И эта авария... это не было несчастным случаем. Это был порыв. Последний, отчаянный, лихой порыв к свободе. Он дал газу и вырвался навстречу той стене, лишь бы не ехать обратно. Эта мысль была настолько чудовищной, настолько безупречной в своей логике, что я сел на кровати, охваченный не ужасом, а холодным, леденящим восторгом. Да. Наконец-то. Истина. Он сбежал. А я остался. В заточении. Я встал и подошёл к окну. На улице был обычный городской вечер. Люди. Машины. Жизнь. Они не знали, что среди них живёт персонифицированная порча. Что я здесь, за стеклом, дышу на него и оставляю мутные следы — отметины заразы. Are you near me? — прошептал я в отражение своего истощённого лица. В глубине стекла, в отражении тёмной комнаты за моей спиной, что-то мелькнуло снова. Быстрее. Чётче. Я не обернулся. Я боялся. Боялся, что увижу его. И ещё больше боялся, что не увижу ничего. Пустоту, которую я создал и отравил. Я могу убить его ещё раз? Доказательства были везде. Они соткали новую реальность — плотную, липкую, неопровержимую ткань моего безумия. Я был не просто виноват. Я был причиной. И теперь мне предстояло жить в мире, где каждый атом воздуха, каждый луч света, каждый тикающий секундомер в моих часах шептал на забытом языке одно и то же: Ты. Ты. Ты. Я сел на пол, обхватил голову руками. Скрип в висках нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. И сквозь этот рёв пробивалась мелодия. Наша мелодия. Искажённая, замедленная, как звук с размагничивающейся плёнки.

So long... And goodnight... So long... And goodnight...