So Long and Goodnight.

Чёрное. Всё было чёрным. Или это мои глаза перестали различать оттенки? Галстук, врезавшийся в горло удавкой. Костюм, сшитый, казалось, не из шерсти, а из тяжеленной ткани, тянувший плечи к земле. Лица вокруг — размытые пятна на фоне унылого, серого неба. Оно не плакало сегодня. Оно просто висело низкой, грязной тряпкой, безучастное. Предательское. Почему сегодня, а не тогда? Я стоял у свежей ямы в земле. Геометрического доказательства моей вины. Гроб над ней был неестественно гладким, полированным, отражавшим тусклый свет. В отражении я пытался увидеть своё лицо, но видел лишь искажённый силуэт, сломанную линию плеч. Какой же я жалкий. Констатация. Люди подходили. Их руки касались моей руки, плеча и спины. Каждое прикосновение было ударом. Не сочувственным, а разоблачающим. Каждый взгляд, полный жалости, был уколом. Они думали, что видят скорбящего влюбленного. У меня внутри была пустота, настолько полная, настолько совершенная, что она начинала давить на рёбра изнутри, угрожая разорвать грудную клетку. Ты должен плакать, — наставительно сказал мне мой собственный мозг. Вот сценарий. Склони голову. Позволь слёзам капнуть, это будет уместно, это нужно. Я попытался сжать веки, выдавить из себя хоть что-то. Ничего. Только сухая, песчаная резь под веком. Я был выжженной, мёртвой землёй, где больше ничего не вырастет. Эмоциональный паралич. Ты видишь гроб, в котором лежит твоя вселенная, и не чувствуешь ровным счётом ничего, кроме тяжеленного, холодного камня на месте солнечного сплетения. Слова долетали до меня обрывками, лишёнными смысла: «...яркая душа...», «...прерванный аккорд...», «...навсегда в нашей памяти...». Бред. Сладкий, удобный, лживый бред. Никакой души не было. Был хрупкий биологический механизм, который перестал работать из-за дождя, трения и законов физики. И моё отсутствие было одной из переменных в этом смертельном уравнении. Мой взгляд упал на крышку гроба снова. И вдруг показалось, что я не вижу его, своего любимого Фрэнка. Я вижу его отсутствие. Вижу пустоту, которую он оставил, как форму, отлитую в негативном пространстве. И эта пустота была моим произведением. Моим самым главным и самым ужасным артом. Инсталляция под названием «Последствие моей сущности». Материалы: трусость, эгоизм, неверный выбор. Зубы сжались так сильно, что на мгновение померкло зрение. В ушах зазвучал навязчивый, монотонный ритм. Стук? Нет. Стук был бы мягче. Это был скрежет. Металла о металл. Лобового стекла о... Хватит. So long and goodnight. Они превращали нашу частную боль, мою личную вину, в публичный ритуал, в спектакль для утешения самих себя. Гнев, острый и ясный, на секунду пронзил ледяную броню. Я хотел закричать: ЗАМОЛЧИТЕ! ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ! Но я не закричал. Я съёжился внутрь себя. Потому что гнев тут же сменился всепоглощающим, тошнотворным страхом. А вдруг они увидят? Увидят правду? Увидят эту чёрную дыру, эту гниль, которая сидит во мне и которая теперь, с его смертью, обнажилась? Они же заразятся. Они начнут умирать. Моя порочность — не метафора. Она — биологическая угроза. Может быть, моё дыхание теперь ядовито? Моё присутствие на этих похоронах — уже осквернение? Я — токсин. Я отравил его своей пассивностью, своей вечной потребностью в спасении. А теперь отравляю воздух здесь, просто находясь рядом. Люди незаметно отодвигаются. Они чувствуют. Инстинктивно чувствуют опасность. Я огляделся. Мне действительно показалось, что круг вокруг меня стал шире. Что между мной и остальными людьми образовалась невидимая стерильная зона, карантинный периметр. Церемония подходила к концу. Гроб начали опускать в землю. Этот скрежет тросов, этот мягкий, окончательный стук дерева о дно ямы. Это был звук дверного щелчка, умноженный на тысячу. Звук бронированной плиты, захлопнувшейся навеки. So long and goodnight. Прощай. И спокойной ночи. Навеки спокойной. А у меня теперь — бессонница длиною в жизнь. Ко мне подошёл Майки. Его глаза были красными, лицо — опухшим от слёз. Настоящих слёз. Живых. Он попытался обнять меня. Его объятие было тёплым, человеческим, полным братской боли за меня. Я сейчас отравлю его… Мышцы не расслабились, не отвечали. Я стоял, как столб, заражённый проказой, боясь, что моя язвенная сущность перекинется на него. Он почувствовал эту дистанцию, это ледяное окаменение. Отстранился, глядя на меня с новым, ещё более глубоким страданием — теперь смешанным с недоумением. — Джерард… — начал он, голос сорвавшийся. — Всё в порядке, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, чужим. Это был голос моей пустоты. — Просто… мне нужно быть одному. Он кивнул, не понимая. Я сам не понимал. Я лишь знал. Знал, что процесс, который убил Фрэнка, теперь вышел наружу, стал моим единственным содержанием. И я должен изолироваться. Чтобы не убить остальных. Я ушёл с кладбища последним, не оглядываясь. Спина горела под воображаемыми взглядами — не сочувствующими, а обвиняющими. Но хуже всего было то, что они не знали главного обвинения… Настоящее обвинение было страшнее: я был соучастником. Дома я скинул чёрный костюм, сбросил его в угол, как окровавленную одежду после преступления. Себя я не мыл. Пусть этот запах смерти, сырой земли и формальдегида впитается в кожу. Пусть будет маркером, клеймом. Я сел на пол в гостиной, спиной к холодной стене. Включил телевизор. Мелькали идиотские яркие картинки, смех за кадром. Я смотрел, не моргая, пытаясь поймать хоть какую-то нить, хоть какой-то отклик. Ничего. Экран был просто мерцающей поверхностью. Как моя психика. Мерцание без сигнала. Белый шум. So long and goodnight. Осталась только оболочка, нагруженная токсичным, радиоактивным сознанием собственной вины. И эта оболочка теперь должна была существовать, отравляя пространство вокруг себя, день за днём, до тех пор, пока не истлеет последняя клетка. Горе? Нет. Горе — это для живых. Я стал ходячим памятником своему собственному падению.