Формалин

      После того случая тишина в морге стала для Джаста иной. Она звенела не отсутствием звуков, а отзвуком того единственного стука — тук-тук-тук — который едва не утонул в гуле вытяжки. Его собственные пальцы, державшие скальпель, иногда вспоминали тот холод, отличный от холода инструмента. Холод живого, почти упущенного тела.       Жизнь продолжилась, не обращая внимания на его осознание. Теперь к нему пристал Алфёдов. Он был тихим, милым и прилипчивым, порой слишком. Джаста это раздражало, возможно? Его собственная внешность — резкий контраст загорелой кожи и пепельных, почти белых волос — будто отталкивала эту бледную назойливость. Он отшучивался, пряча усталость за стеклами очков, но Алфёдов не отступал.       Со временем что-то сдвинулось. Исчез тот давящий подтекст помощи, сменившись на простое «как дела» у кофейного автомата. Джаст перестал вздрагивать, встречая Алфёдова в лифте. Они общались — осторожно, без лишних слов, как два человека, знающие цену молчанию. И в этом новом, более спокойном пространстве, мысли Джаста стали возвращаться туда, в ту самую комнату реанимации.

К Секби.

      Парень, которого он почти вскрыл. Теперь тот лежал в коме, тихий и далекий, за стеклом палаты интенсивной терапии. И Джаст ловил себя на странном, тянущем чувстве. Это не была вина — он сделал всё по протоколу, чудо было не в его компетенции. Вина и вовсе лежала на невнимательности санитаров. Это было что-то иное. Любопытство? Не совсем. Скорее потребность увидеть. Увидеть то дыхание, которое он едва не принял за оставшийся воздух в легких. Увидеть жизнь, победившую его. Его профессиональную уверенность.       Он представлял себе ту самую кушетку. Тот яркий, неумолимый свет. Шепот медсестер. И стук. Тот самый стук, который изменил всё. И мысль, тихая, но настойчивая, зрела где-то внутри: сходить. Просто постоять рядом. Просто увидеть. Без скальпеля в руке. Без халата. Просто как человек, который был на волосок от того, чтобы стать последним, кого увидит другая жизнь. И в этой мысли было что-то тяжелое, темное и бесконечно важное, что тянуло его к палате сильнее, чем любое чувство долга.

***

      Смена кончилась за полночь. Больница в это время дышала иначе — не шумным, звонким дыханием дня, а тихим, прерывистым всхлипом: скрип тележки санитарки вдали, гул холодильника в посту у медсестер, мерный писк какого-то монитора.       Джаст снял халат, остался в темных штанах и желтоватой рубашке. Без белого халата он чувствовал себя невидимкой. Длинный коридор отделения реанимации тонул в полумраке, лишь дежурные ночники отбрасывали блеклые тени. Он знал номер палаты — 324. Знал по отчетам, которые читал с болезненным, посторонним интересом.       Дверь была приоткрыта. Он замер на пороге, сердце внезапно гулко стучало в висках, заглушая ровный гул аппарата ИВЛ. Войдя, он закрыл дверь, не щелкая замком.       Палата была маленькой, заполненной тихими звуками жизни, которую поддерживают машины. И в центре — он. Секби.       При свете экранов и лампы под потолком он казался хрупким как фарфоровая кукла. Темные, почти черные волосы растрепались на белоснежной подушке. Ресницы длинные, тень от них лежала на бледных щеках. Он не был похож на того «передозировка парацетамолом» из протокола. Он был просто парнем. Очень беспечным, очень беззащитным. Грудь под простыней равномерно поднималась и опускалась в такт шипению аппарата.       Джаст стоял у стены, стараясь слиться с ней. Он не знал, зачем пришел. Просто смотреть. Смотреть и помнить. Помнить ту ледяную кожу под своими пальцами, когда он искал пульс. Помнить то сокрушающее мгновение осознания, которое пришло после.       Минуты тянулись, растворяясь в монотонном шипении. Он смотрел на капельницу, на мерцающие синие линии кардиограммы, на темные ресницы. И вдруг в горле встал ком. Глупый, нелепый, обычно не принадлежавший ему в обычной жизни.       Он прочистил горло. Звук был грубым, чужим в этой тишине. — Извини, —Голос сорвался на хриплый шёпот. Он стоял в дверном проёме, не решаясь сделать шаг внутрь. Воздух в палате пахнет стерильной чистотой и молчанием, —За то, что тогда… Ты понял. За то, что формалином измазать успел.       Слово «формалин» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. —И за то, что… напугал?— Он выдохнул, и грудь сжалась от стыда, острого и физического, будто проглотил осколок стекла, —Ты должен был жить. Ты бьёшься. А я… я был готов констатировать конец. Извини.       Он сказал это. Просто и тихо. Никто не услышал. Ни бледный парень на кушетке, ни мигающие аппараты, мерцающие ровными, бездушными волнами. Услышал только он сам. И в этой глухой тишине, нарушаемой лишь монотонным жужжанием приборов, эти слова показались ему самым постыдным признанием за все годы работы. — Я понимаю, это звучит как бред… Ну, я и прав в этой ситуации. Я просто…—Он запнулся,рот был сухим, язык не слушался. Что вообще нужно говорить в такой ситуации? Живому трупу, которого сам едва не препарировал? —…выполнял свою работу. Но ты не подумай. Я не пытаюсь оправдаться.       Каждое слово давалось с усилием,отделялось от следующего долгой, вязкой паузой. —Блять… На кой чёрт я пытаюсь что-то объяснить? Ты всё равно не слышишь, —Молчание затянулось,стало густым и давящим. Стоять в дверях было невыносимо. И риск, что его заметят, рос с каждой секундой. Джаст сделал шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказался у койки. Пальцы сжали холодный железный бортик так, что костяшки побелели. — Ладно, — голос стал ещё тише, почти беззвучным движением губ. — Я оправдываюсь. Да. Но послушай… даже если не слышишь. Я искренне сожалею. Прости. Я не понимаю, за что именно… но прости меня. Секонбор…—имя прозвучало чуждо и неуклюже,как будто он читал его с чужой таблички. Он смолк, глядя на неподвижное лицо, —Ладно. Я понимаю, почему твоя девушка звала тебя просто Секби.       Взгляд поднялся на лицо. Мертвенно-бледное, восковое, абсолютно пустое. Чистый холст, от которого отскакивает любая краска. Любая эмоция. Смотреть на него становилось невозможно. В голове всё смешалось. Джаст снова почувствовал холодный вес скальпеля в руке, снова увидел то же бледное тело на алюминиевом столе, снова услышал тот тихий, но такой ясный тук по металлу.       Мысли забились, как перепуганные птицы, о стенки черепа. Дыхание участилось, стало коротким и прерывистым. Глаза забегали по палате — по потолку, по шторам, по трубкам капельницы — куда угодно, лишь бы не встречаться с этим неподвижным, обвиняющим безмолвием. Только не на лицо.       Джаст резко отвернулся, но не отпустил бортик, будто только он и удерживал его в горизонтальном положении. — Прости…—Молчание снова накрыло. Он не понимал, сколько уже стоит так — минуту, час, ночь. Время потеряло форму, — Я… Мне надо идти. До свидания, Секби.       Он постоял ещё одно мгновение, потом разжал закоченевшие пальцы и вышел так же бесшумно, как и вошёл, не оборачиваясь. В палате остались только тихий гул машин, да чёрные волосы, резким пятном контрастирующие с белизной подушки. А в его груди — странное, новое чувство. Похожее на опустошение, но без привычной горечи. Как будто он наконец выдохнул воздух, который задерживал с того самого дня. И теперь внутри была только лёгкая, звенящая пустота.

***

— Джуст, — голос был будничным,но в нём чувствовалась настороженность. Алфёдов помахал ему рукой, блокируя путь в ординаторскую. Белые волосы, аккуратные веснушки, внимательный, чуть прищуренный взгляд, — Сегодня вечером есть планы? — А?— Джаст вздрогнул,словно его выдернули из глубокой воды. Он выглядел потерянно. Мысли всё ещё метались где-то там, в палате с тикающими мониторами. Зрачки бегали, выискивая точку для фокуса — дверную ручку, табличку на стене, собственные ботинки — только не лицо собеседника. Не этот проницательный, аналитический взгляд. — Ты чего такой? Спрашиваю, занят ли сегодня после работы, — Алфёдов окинул его взглядом с ног до головы — быстрым, клиническим, выворачивающим наизнанку. И, похоже, нашёл всё, что искал. Осознание мелькнуло в его глазах, сделав их на мгновение мягче, — Ты всё ещё переживаешь, да? Ты же понимаешь, что тут нет твоей ви… —Тебя это не касается, — Джаст перебил резко, почти грубо. Но тут же, поймав лёгкое недоумение на лице коллеги, постарался сгладить углы. Сделал над собой усилие, чтобы выдохнуть, — Вечером… да, вроде не занят. Были планы, конечно. А что? — Эм, просто… — Алфёдов опешил от такой резкой смены тона. Его собственная, всегда выстроенная речь на мгновение споткнулась, — Хотел позвать прогуляться после работы, может? Что думаешь?       Джасту многого объяснять не надо было. Джаст и так всё понял. Джаст понимает вообще всегда. Он всё осознал с первого взгляда, с первой интонации. Он знал, что Алфёдов постоянно контактирует с теми самыми сплетницами из кардиологии. И мысль — «зачем лишние разговоры по больнице» — пронеслась в голове, холодная и ясная. — Да, можно в принципе, — сказал он, наконец заставив себя встретиться с Алфёдовым взглядом. Хотя бы на секунду. — Куда пойдём?

***

      И жизнь, вроде бы, наладилась. Лишние разговоры по больнице поутихли. С Алфёдовым как-то даже… комфортнее. Но что-то было не так. Просто не так. Джасту это поддельное спокойствие казалось подозрительным, как затишье перед бурей.       Конечно, он ещё заходил в палату к Секби. Ладно, не «заходил», а наведывался. Каждый день. Но потом эти ночные бдения сами собой сошли на нет. Как говорят, «отпустил». Он и правда больше не планировал возвращаться. Пока не столкнулся с ней лоб в лоб.       У регистратуры стояла девушка — пепельно-блондинистая прическа, хрупкая, выточенная будто из фарфора. Настоящая кукла Барби в деловом стиле: белая рубашка, юбка-карандаш, убийственные красные шпильки. Она что-то настойчиво выясняла у уставшей регистраторши — то ли про печать, то ли про график. Джасту нужно было сдать отчёты, и обычно он бы просто вежливо прервал, но в этот раз ноги приросли к линолеуму.       Лицо было смутно знакомым. И этот наряд… Красные заколки в волосах. Красные заколки.       «Чёрт тебя дери», — беззвучно выругался Джаст где-то внутри черепа. Он её узнал. Ту самую девушку, что два часа истерила в коридоре после «инцидента». Ту, что лично ловила его за рукав халата, умоляя быть поаккуратнее с её «Секби». Образ, который въелся в память, как неотстирывыемое пятно на идеально белой рубашке. «Что делать? Кивнуть? Сделать вид, что не узнал? А если она опять заведёт свою пластинку про осторожность? Боже, что я ей скажу? «Здрасьте, я тот, кто едва не начал вашего парня разделывать на органы, но, как видите, всё обошлось! Хорошего дня!» Да я сам лучше с лестницы сигану…»       Пока эта внутренняя паника шипела, как кислота в колбе, его аккуратно тронули за плечо. — Извините, мужчина… — Девушка прищурилась, читая бейджик. — Джаст Джесс, да? Я… в прошлый раз вела себя не очень адекватно. До сих пор стыдно, — она отвела взгляд, играя ремешком сумки. — Всё в порядке, — голос Джаста прозвучал на удивление ровно, тогда как внутри всё кричало: «Ты чего несёшь, идиот, просто сдай бумаги и свали!» — Бывало и не такое. Вы что-то хотели? Мне, вообще-то, по работе надо… — Ой, простите, да! Я хотела попросить вас об одном одолжении… — Она выглядела неловко, будто просила не передать послание, а помочь скрыть тело. — Не могли бы вы передать Секби… тому парню, да? Я знаю, что произошло. Так вот… передайте ему, пожалуйста, что мы расстаёмся!       Джаст машинально кивнул, мозг отставая на два такта от ушей. — Да, да… Что? Расстаётесь? — Он поправил и без того идеальный галстук, прокашлявшись. — Это, конечно, не моё дело, но он пока не в том состоянии, чтобы… осмысливать подобные решения. — Я знаю. Но вы же передадите? Я не хочу его больше видеть! — Её тон стал резче, в глазах вспыхнула та самая истеричная решимость. Она начала агрессивно рыться в сумке и вытащила оттуда… коробку «Рафаэлло». — Это вам! Я очень прошу! — Она сунула коробку ему в руки, поправила воротник и цокающими шагами направилась к выходу, оставив за собой шлейф дешёвых духов и всеобщее внимание коридора.       Джаст замер, сжимая в руках дурацкую коробку конфет, которые он не ел в принципе. Он стоял посреди прохода, под взглядами регистраторши, санитаров и двух медсестёр из кардиологии, чьи лица уже выражали неподдельный интерес. Сплетен не избежать. Он сделал своё самое леденящее, «трупное» выражение лица, швырнул отчёты на стойку и развернулся, чувствуя, как горит затылок.

***

      Зачем он вообще на это согласился? Снова пробираться ночью, как вор, чтобы исполнить глупейшую волю какой-то куклы? Он и не соглашался. Его подкупили. Подкупили пастилкой в кокосовой стружке. Поразительно. Чувство врачебного долга, и без того дышавшее на ладан, дёрнуло последний рычаг.

И вот он здесь. Снова в 324-й. Снова перед ним.

      Тёмные волосы всё так же растекались по подушке. Кожа стала тоньше, почти прозрачной, проступали голубоватые сосуды на висках. Синяки под глазами углубились, превратившись в фиолетовые тени. Но что-то неуловимое, какая-то упрямая линия скулы или изгиб брови, всё ещё цепляло взгляд. Завораживало.       Джаст подошёл, окинул его оценивающим, почти профессиональным взглядом и, как всегда, отвернулся, не в силах выдержать эту неподвижность. Коробку конфет он поставил на тумбочку. Рядом положил записку, написанную на обороте больничного бланка: «Тебя бросила девушка. Просит больше не связываться.» Жестоко? Даже для него, видавшего виды и похуде, — жестоко. Он отлично понимал, что такая новость может добить и куда более здоровую психику. Но приказ есть приказ. Пусть и отставной Барби.       Он облокотился о холодный металл бортика, глядя в чёрный прямоугольник окна. Ночной пейзаж — скучный задний двор больницы и мигающий фонарь — не предлагал тем для разговора. Пришлось выдумывать самому. — Последний раз к тебе захожу, — объявил он пустоте. Тишина в ответ. — В этот раз точно последний. Жужжал аппарат ИВЛ. — Девушка тебя ещё бросила. Бонусом. Кардиомонитор отбивал ровный, скучный ритм. — Как по мне — низко. Ты тут один, твои органы героически сражаются за право на существование, а она… забивает и уходит. Нет, я, конечно, понимаю, — он продолжал, разогреваясь. — Шок, стресс, вина, всё такое. Но ты же живой. Обычная девушка бы радовалась, апельсины тебе каждый день носила, гладила по голове, читала вслух дурацкие романы. А твоя… Она у тебя какая-то странная. Как инстаграм-профиль на ножках. Ну, без обид. Хотя она уже и не твоя, так что обижаться в принципе некому, — Он набрал воздуху, чувствуя, как монолог набирает обороты помимо его воли, — И знаешь, что самое смешное? Я не заметил на ней и тени печали. Говорила бодро, даже с какой-то… ликующий ноткой. У неё голубок три недели назад чуть не сыграл в ящик, а она… — И тут Джаста осенило. Три недели. Две из которых он приходил сюда почти каждый день после смены. Сидел в этом кресле. Стоял у этой койки. Говорил в пустоту. Он сам превратился в какую-то тоскующую жёнушку, которая ждёт у постели! — Да я, блин, чаще к тебе наведываюсь, чем она за всё время! Она вроде даже в больницу не звонила. Представляешь? Ну, ты не подумай ничего такого, я не из этих… Хотя погоди, с какой стати я вообще оправдываюсь перед коматозником?.. Ладно, неважно. Суть в том, что разница — просто астрономическая. Хотя, если подумать, не такая уж и астрономическая…

***

      Джаст болтал ещё добрых полтора часа. Он прошёлся по идиотским отчётам, по назойливости Алфёдова, по глупости больничных правил. И, наконец, вернулся к сегодняшнему дню. — …и вручила мне этот трофей, — он мотнул головой в сторону «Рафаэлло». — И убежала, чуть не сломав каблуки об наши блестящие полы. А на меня эти курочки с кардиологии так и пялились. Я на них посмотрел — они в кулак хихикать начали. Терпеть не могу этот птичий двор. Любопытно, что они при тебе говорят? Они же сюда частенько заглядывают, я их график изучил уже. Достали эти сплетни…       Он, наконец, отлип от койки и переместился к окну, уставившись на тот самый мигающий фонарь, будто пытаясь синхронизировать с ним. — Поздно уже. Пора идти… Ладно, скоро увидим… то есть… не увидимся. В общем, всё.

И тут, тишину нарушило:

— Они… — голос был тихим, хриплым, будто проскрипел ржавой петлёй. — Они говорят, что ты как эмо отчёты пишешь.       Джаст окаменел. Каждый мускул, каждый нерв застыл в ледяном параличе. Он не дышал. — А ещё… что ты точно из этих. И с этим… «Снеговиком» мутишь… — в голосе послышался сдавленный, хриплый смешок, который тут же перешёл в болезненный кашель.       Джаст не смел обернуться. Холодный пот стекал по позвоночнику. Он стоял, вцепившись в подоконник, как в спасательный круг. — Эй, ну ты чего… Как памятник встал… — голос с трудом пробивался сквозь хрипоту. — Сам же… такие подробности рассказывал… А я… я ведь слушал. Каждый раз слушал…

Голос умолк, сдавленно откашливаясь.

      Джаст всё ещё не мог пошевелиться. Пока в тишине, разорванной лишь прерывистым дыханием, не прозвучало снова. Тише. Слабее. — Спасибо. Мне было одиноко. А ты… говорил…