Моя голубоглазая колдуня.

Прошло шесть лет. Туман над Ундерфеллом в это утро был не просто густым, а каким-то зловеще-перламутровым, будто само небо прохудилось и выливало на долину всё свое нутро. Камила, теперь уже шестнадцатилетняя, стояла на резном балконе своего чердачка и смотрела, как эта белая муть засасывает очертания сарая, сада и дальние склоны. Воздух, как всегда, пах мокрым камнем и золой, но теперь в нём чувствовалась и слабая, едкая нота серы – её нос, натренированный годами работы с реактивами и прахом, улавливал это сразу. Где-то далеко, за горами, которые отделяли Элизиан от Валренхейма, явно бузили вулканы. Или кузницы. А может, и то, и другое. Элизиан, если смотреть на карту, напоминал скорее измятый, но красивый ковёр, который небрежно бросили у подножия исполинского каменного стола. Этот «стол» – Хребет Седых Спящих, или просто Спящие, – тянулся вдоль всей восточной границы, огромный, древний и неприступный. Его пики, вечно укутанные снегами, даже сейчас, в конце лета, белели на фоне сизого неба, будто черепа исполинов. Это они ловили тучи с востока, выжимая из них дожди, которые питали реки и наполняли озёра плодородных долин. Спящие были одновременно щитом и клеткой. Щитом от воинственных соседей из Валренхейма, чьи земли лежали как раз по ту сторону хребта. И клеткой – потому что перевалов через них можно было по пальцам пересчитать, и все они контролировались крепостями и таможнями. Сам Ундерфелл ютился как раз на одном из таких предгорных склонов, в долине реки Элис – быстрой, холодной, с водой цвета горного хрусталя. Река начиналась где-то высоко в ледниках и, петляя по долине, несла свои воды на запад, к сердцу королевства. Если бы Камила могла видеть сквозь туман, она бы разглядела, как Элис, добравшись до равнины, впадает в озеро Серебряное Зеркало – огромное, спокойное, в котором, как водится, утонула не одна легенда. А уже за озером, на его западном берегу, раскинулся Люмендор. Столица. «Дар света». Отсюда, из Ундерфелла, до него было дней пять пути на лошадях, если не считать паромной переправы через Зеркало. Запад Элизиана был совсем другим – мягким, тёплым, почти ласковым. Там лежали виноградники, оливковые рощи и поля пшеницы, которые кормили королевство. Климат там был, прямо скажем, райский – долгое лето, мягкая зима, никаких внезапных заморозков, как тут, в горах. Юг упирался в Лес Шепчущих Столпов – древний, непроходимый бор, деревья в котором были толщиной с дом. Говорили, там водились духи древних времен и росли травы, которые могли как вылечить от любой хвори, так и свести с ума. Север же был суровее – каменистые плато, поросшие вереском и карликовыми соснами, где паслись отары овец с шерстью, похожей на свалянные тучи. А ещё дальше, за мысом Туманной Печали, начиналось Холодное Море, по которому иногда, скрипя обшивкой, проплывали китобойные суда из того же Валренхейма. Короче, Элизиан был этакой красивой, но немного наивной декорацией – в центре плодородная долина и сияющая столица, а по краям или горы-защитники, или леса-таинства, или суровые, но безопасные плато. Страна-идеал, страна-гармония. Пока не прилетит, простите, кирпич. А кирпич, то есть Валренхейм, лежал как раз за Спящими. И был он не красивым ковриком, а этакой наковальней, брошенной меж ледяного моря на севере и цепью огнедышащих вулканов на юге. Их земля – это фьорды, глубоко врезавшиеся в скалистые берега, это бесплодные высокогорья, где ветер сдирал кожу, это узкие долины, где каждый клочок земли отвоёвывали у камня. Их столица, Фьордгард, была вырублена прямо в скалах над самым большим фьордом, её башни и стены казались естественным продолжением утёсов. Климат там был, мягко говоря, не сахар – долгие, лютые зимы, короткое прохладное лето, дожди и шторма. И, как говаривал мастер Морн, это делало их народ жёстким, как сталь их клинков, и упрямым, как горные козлы. Их магия отражала это – всё про силу, про огонь, про превращение руды в смертоносную красоту. Никаких там «ловцов снов» и «шептунов костей». У них даже алхимики в первую очередь были оружейниками. Камила вздохнула, отогнав от себя мысли о соседях. Её сейчас больше волновал запах серы, который не предвещал ничего хорошего. И письмо, которое вчера примчал гонец из Люмендора. Официальное, с королевской печатью. Его содержание она знала уже наизусть. «Камиле Луизе Лавгуд, ввиду исключительных обстоятельств и признания ваших уникальных способностей, Королевский Совет Элизиана настоятельным образом предлагает вам прибыть в столицу для консультации и потенциального сотрудничества в вопросах государственной безопасности...» «Настоятельным образом предлагает». Ну да, прямым текстом: «Являйся, когда тебя зовут, а то мало ли что». Шесть лет тихой учебы, шести лет кропотливой работы с костями, травами и старыми фолиантами подходили к концу. Пророчество мастера Морна начинало сбываться. Скорость, правда, подкачала – слухи с фронта (если ту заварушку у перевала Ледяной Клык можно было назвать фронтом) были тревожные. Валренхеймцы не прорвались, нет, но наши потери были... значительными. И, как она понимала, именно эти «значительные потери» и были причиной её вызова. – Камила! Спускайся, завтрак стынет! – снизу донёсся голос матери. Она отряхнулась от мрачных мыслей, как от капель тумана, и прошла в комнату. За шесть лет её светёлка почти не изменилась. Тот же стол, заваленный теперь ещё большим количеством книг и инструментов. Те же полки, где среди аккуратных скелетов животных теперь стояли и более сложные экспонаты – реконструкция кисти древнего элизианского воина, череп горного волка со следами зажившей травмы, даже небольшая, идеально собранная модель человеческого позвоночника. И на самой видной полке, уже без бархата, стоял череп Элоизы. Старый, молчаливый друг и учитель. Камила натянула простое платье из тёмно-серой шерсти – не для красоты, для дела, перекинула через плечо холщовую сумку с самым необходимым (щипцы, кисти, несколько пузырьков, блокнот) и спустилась вниз. Кухня встретила её теплом и запахом жареного хлеба с сыром. Октавия, теперь уже четырнадцатилетний ураган с тёмными, вечно растрёпанными кудрями, что-то взахлёб рассказывала отцу, размахивая ложкой. – ...и он был весь из света, пап, понимаешь? Не из снов, а именно из чистого света! И говорил, что я должна найти кристалл в Сердце Спящих, иначе... – – Иначе твой завтрак достанется мне, – спокойно перебила её Камила, садясь на своё место. – Не тронь мою порцию, костяная ведьма! – фыркнула Октавия, но беззлобно. За годы это прозвище из обидного превратилось в почти семейное. – «Костяная ведьма» сегодня едет в Люмендор, так что можешь спать спокойно, – отрезала Камила, наливая себе чай. За столом повисла неловкая тишина. Даже Октавия приумолкла. Луиза, стоя у печи, застыла с половником в руке. Ксенофилиус перестал жевать и смотрел на старшую дочь огромными, полными тревоги глазами. Он смотрел на неё так, будто она уже не его дочь, а призрак, явившийся за душой. – Так... так письмо-то было настоящее, – тихо произнёс он. – С королевской печатью, папа. Вряд ли это шутка, – сказала Камила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она отломила кусок хлеба, но есть не хотелось. – Они не могут тебя просто забрать! – вырвалось у Октавии. – Ты же не солдат! – – Именно поэтому и «забирают», птичка, – в разговор вступила Луиза. Она подошла к столу, села и взяла руку Камилы в свои. Руки у матери были прохладными и сильными, с тонкими шрамами от старых порезов. – Солдат у них, видимо, как раз и не хватает. А специалистов нашего... профиля... и того меньше. Когда страх сильнее предрассудков, начинают ценить то, что раньше презирали. – – Но она же девочка! – почти взвыл Ксенофилиус. – Шестнадцать лет, боже мой! Они с ума сошли! – – Валренхеймцы, судя по всему, сошли с ума первыми, – сухо заметила Камила. – А Совет просто пытается нагнать. Меня ждёт карета после полудня. – Это известие повергло всех в ещё большее оцепенение. Карета! Из столицы! Это был уже не просто вызов, это был статус. Или ловушка. – Мастер Морн будет там? – спросила Камила у матери. – Будет. Он уже в Люмендоре. Писал, чтобы я... чтобы мы не волновались, – Луиза говорила ровно, но Камила видела, как дрогнул уголок её рта. Мастер Морн и «не волновались» в одном предложении звучали как откровенная ложь. Оставшееся до отъезда время пролетело в каком-то нереальном вакууме. Камила механически собрала нехитрый скарб в дорожный сундук. Одежду, книги, инструменты. Положила туда и череп Элоизы, бережно завернув его в мягкую ткань. Без неё – никуда. Когда во дворе заскрипели колёса и зафыркали лошади, семья вышла провожать. Карета была... впечатляющей. Не роскошной, нет. Строгой, чёрной, с позолоченным гербом Элизиана на дверце – солнце, восходящее над горным хребтом. Рядом с кучером сидел солдат в синем мундире с алыми отворотами, его лицо было каменным, взгляд пустым. Камила обняла Октавию, которая вдруг разрыдалась у неё на плече. – Не вешай нос, – прошептала она сестре. – Привезу тебе из столицы какую-нибудь диковинку. Может, блестящий штык. – – Мне штык не нужен! – всхлипнула Октавия. – Вернись просто целой. – Потом был отец. Ксенофилиус обнял её так, будто хотел спрятать у себя под сердцем и никогда не отпускать. – Ты всегда можешь сбежать, – быстро, шёпотом сказал он ей на ухо. – Скажи, что тебе плохо. Или притворись мёртвой. Я знаю пару отличных снов о каталепсии... – – Пап, – она отстранилась, глядя ему в глаза. – Всё будет хорошо. Я просто посмотрю, что они хотят. – Он кивнул, но глаза его были мокрыми. Мама... мама просто прижала её к себе, крепко и молча. Потом отдала маленький, тёплый мешочек на шнурке. – Соль, уголь, несколько корней мандрагоры и щепотка праха моей учительницы, – тихо сказала она. – На крайний случай. Чтобы не сбилась с пути. – Камила кивнула, надела мешочек на шею, спрятав под платье. Он приятно согревал кожу. Она забралась в карету. Интерьер был аскетичным – кожаные сиденья, маленькое окошко. Дверь захлопнулась с глухим, финальным звуком. Кучер щёлкнул языком, лошади тронулись. Камила выглянула в окно. Её семья - мама, папа, сестра - стояли у ворот своего выросшего, а не построенного дома, такого нелепого и прекрасного. Они махали ей, уменьшаясь с каждым метром, пока не превратились в три бледных пятнышка на фоне синего сланца и чёрного дуба. Карета выехала за ворота Ундерфелла и покатила вниз по извилистой горной дороге. Слева зияла пропасть, по дну которой с грохотом неслась Элис. Справа нависали мрачные, поросшие соснами склоны. Туман начал рассеиваться, и Камила увидела свою страну как на ладони. Внизу, словно лоскутное одеяло, раскинулась долина – зелёные поля, жёлтые квадраты созревающей пшеницы, тёмно-изумрудные пятна лесов. Дорога, петляя, вела к серебряной нитке реки, а дальше – к огромному, сверкающему под утренним солнцем озеру. Серебряное Зеркало. Оно и правда походило на зеркало, брошенное среди гор и лесов. А на его дальнем берегу, курясь сотнями дымков, утопая в зелени садов, лежал Люмендор. Даже отсюда были видны белые стены, островерхие крыши и сверкающий на солнце шпиль Королевского дворца. «Дар света». Сейчас он казался таким далёким, таким чужим. Карета с грохотом проехала по деревянному мосту через бурлящий приток Элис и вырвалась на относительно ровную дорогу вдоль реки. Пейзаж начал меняться. Горная хмурость сменилась почти пасторальной идиллией. Попадались деревеньки с дымящимися трубами, пастухи с отарами, телеги, гружённые сеном. Люди, завидев королевскую карету, почтительно снимали шляпы или кланялись. Камила видела в их глазах не только уважение, но и любопытство, а порой и страх. Кто едет в чёрной карете под гербом? Кто этот пассажир, которого везут из глухого Ундерфелла прямо в столицу? Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. В голове стучала одна мысль: «Что они хотят от меня? Что я могу сделать?». Она умела читать кости. Умела определять причину смерти, возраст, пол, иногда даже род занятий по скелету. Умела с помощью сложных алхимических составов и собственной воли на короткое время «оживить» мёртвую ткань, заставить мышцу сократиться или позвонок встать на место. Но это была работа ювелира, архивариуса, а не солдата. Она не умела призывать армии мертвецов. Да и не хотела. Карета ехала весь день, делая только один короткий привал, чтобы сменить лошадей на почтовой станции у озера. К вечеру они подъехали к переправе. Паром был огромным, плоскодонным, и карета, въехав на него, заняла почти всё пространство. Камила вышла подышать. Ветер с озера был тёплым и влажным, пах водорослями и дальними путешествиями. Вода у берега была тёмно-синей, почти чёрной, а в центре озера, куда уже плыл паром, отливал свинцом под набирающими силу сумерками. На западе, за Люмендором, догорала багровая заря, окрашивая белые стены столицы в кровавые тона. Нехорошее предзнаменование, если верить приметам. Справа, на северном берегу озера, темнели очертания Малых Спящих – отрогов главного хребта. Там, где-то в тех горах, был перевал Ледяной Клык, где сейчас лилась кровь. Камила попыталась представить это: грохот пушек, вопли, дым, холодный горный ветер, разносящий запах пороха и... Да, того самого, с чем она работала. Запах смерти. Не тихой, естественной, а грубой, насильственной, вперемешку с железом и страхом. – Садитесь в карету, мисс, – раздался за её спиной безличный голос солдата. – На пароме небезопасно. – Она послушалась. «Небезопасно». Забавное слово. Её везут в самое сердце королевства, где, возможно, её ждёт участь стать инструментом для убийства, а он беспокоится о безопасности на пароме. Переправа заняла около часа. Когда карета с глухим стуком съехала на берег, уже совсем стемнело, но Люмендор встретил их светом. Фонари горели на широких мощёных улицах, в окнах домов мерцал тёплый огонёк свечей и ламп. Воздух здесь пах иначе – не мокрым камнем и хвоей, а выпечкой, горячим маслом, духами, навозом и тысячами людских жизней. Гул большого города был слышен даже сквозь стёкла кареты – смех, крики торговцев, лошадиный топот, где-то вдалеке играла шарманка. Карета миновала жилые кварталы, проехала по какому-то огромному мосту через канал (Камила мельком увидела отражение фонарей в чёрной воде и тёмные силуэты барж), и вдруг упёрлась в высокую белую стену. Ворота. Часовые с алебардами. Короткий разговор кучера с офицером. Скрип железных створок. Они въехали в Королевский квартал. Здесь было тише, просторнее. Сады, фонтаны, величественные здания с колоннадами. И, наконец, огромная площадь, вымощенная белым камнем, в центре которой высился дворец. Не просто дворец – целая крепость изящных форм, с башнями, арками, витражами, которые даже ночью казались цветными. Дар света, блин, так Дар света. Ослеплял наповал. Карета остановилась у бокового подъезда, менее помпезного. Дверцу открыл уже не солдат, а слуга в ливрее. – Мисс Лавгуд? Вас ждут. Пожалуйста, пройдите. – Камила взяла свою сумку и сундук, который тут же подхватил другой слуга, и ступила на полированный мрамор ступеней. Её встретил высокий, худой мужчина в тёмном камзоле с цепью на груди – видимо, какой-то чиновник. – Камила Лавгуд, – сказал он, не как вопрос, а как констатацию. – Добро пожаловать в Люмендор. Мастер Морн ждёт вас в восточном крыле. За мной, пожалуйста. И, э-э-э... – он чуть поморщился, – ваши вещи будут доставлены в ваши покои. Но, возможно, некоторые... предметы... стоит оставить при себе. – Он имел в виду сумку. И, возможно, мешочек на шее. Камила лишь кивнула. Они прошли по бесконечным коридорам, уставленным статуями и вазами с живыми цветами. Повсюду горели хрустальные люстры, с потолков смотрели фрески с пасторальными сценками. Всё кричало о богатстве, власти и тонком вкусе. И всё это казалось Камиле чудовищно фальшивым после простого, но честного дома в Ундерфелле. Наконец, чиновник остановился у неприметной дубовой двери, постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул её. – Ваш ученик, мастер Морн. – Комната была просторным кабинетом, заваленным книгами и картами. За большим столом сидел Элиас Морн. Он почти не изменился за шесть лет – те же глубокие морщины, тот же седой хвост. Только глаза казались ещё более усталыми. Рядом с ним стоял ещё один человек – невысокий, полноватый, лет сорока семи, с жидкими рыжеватыми волосами и в очках с толстыми стёклами. На нём был запачканный химикатами халат поверх дорогого, но неопрятного камзола. Он смотрел на Камилу с нескрываемым любопытством, будто на редкий экспонат. – Наконец-то, – пробурчал Морн, откладывая перо. – Садись, Камила. Знакомься, это Сирил Алоизий Вейн, главный алхимик Его Величества и, на текущий момент, наш коллега по этому... цирку. – – Очень приятно, фрёкен Лавгуд, – просипел Вейн, кивая. Голос у него был тонким, чуть гнусавым. – Я много слышал о ваших успехах. Прямо-таки в нетерпении увидеть ваши методы. – – Методы покажут себя завтра, Сирил, – отрезал Морн. – Сейчас девочка с дороги. – Он посмотрел на Камилу. – Как себя чувствуешь? – – Как пойманный заяц, которого везут на показ перед сворой гончих, – честно ответила Камила, опускаясь в кресло. Ноги гудят от долгой дороги. Морн хмыкнул, а Вейн захихикал. – Колкое сравнение. Но, увы, точное, – сказал алхимик. – Только гончие – это не мы, а члены Тайного Совета. А мы... мы, боюсь, дрессированные хорьки, которых запустят в кроличью нору в надежде, что мы выкусим оттуда хоть какую-то пользу. – – Поэтично, – сухо заметил Морн. – Камила, слушай внимательно. Завтра утром тебя представят Совету. Будут говорить красивые слова о долге, чести и спасении отечества. Не верь. Верь только фактам. Нас с тобой и Вейна позвали для одной цели: разобраться с последствиями стычки у Ледяного Клыка. Наши потери – почти целый батальон пехоты и две артиллерийские роты. Тела... тела уже доставлены в специальный морг при дворцовой лечебнице. – Камила почувствовала, как холодеет внутри. – Что значит «разобраться»? – тихо спросила она. – Значит, – вступил Вейн, потирая руки, – определить точные причины смерти. Выявить новые виды вражеского вооружения по характеру повреждений. Возможно, попытаться... э-э-э... опросить павших о диспозиции врага в последние минуты. Всё, что может дать тактическое преимущество. – «Опросить». Такой чистый, такой научный термин для того, что она умела делать с костями. Заставить обломки материи рассказать свою последнюю историю. – А если... если я откажусь? – спросила Камила, глядя прямо на Морна. Старый некромант отвел глаза. Вейн заерзал. В кабинете повисло тяжёлое молчание. – Отказаться от служения короне, – наконец произнёс Морн, глядя в окно на тёмный сад, – значит впасть в государственную измену. А с изменниками, Камила... – он обернулся, и в его светлых глазах была неподдельная боль, – с изменниками у нас не церемонятся. Особенно сейчас. Ты здесь не по своей воле. Ты здесь, потому что ты нужна. Как скальпель нужен хирургу. Или как порох нужен пушкарю. – Камила закрыла глаза. Она представляла себе лицо отца, его последнюю, отчаянную шутку о побеге. Мешочек матери грел кожу на груди. «Чтобы не сбилась с пути». Какой путь? Тот, что ведёт в морг, полный трупов, а потом, возможно, и дальше – на поле боя, туда, где пахнет серой, сталью и смертью? – Я понимаю, – просто сказала она, открыв глаза. В них уже не было растерянности. Была твёрдая, холодная решимость. Если уж играть в эту игру, то играть по-своему. Сохранять свою правду, даже среди этой лжи. – Молодец, – коротко кивнул Морн. – Отведут тебя в комнату. Отдыхай. Завтра будет тяжёлый день. – Когда Камилу проводили в небольшую, но уютную комнату в том же крыле (её сундук уже стоял у кровати), она первым делом подошла к окну. Оно выходило не на парадный двор, а на тот самый тёмный сад и дальние стены. Где-то за ними шумел город. Где-то далеко, за горами, шла война. А она застряла здесь, в золотой клетке под названием «Дар света». Она достала из сумки череп Элоизы, поставила его на прикроватный столик. – Ну что, подруга, – тихо прошептала она гладкой кости. – Похоже, скоро у тебя появятся... коллеги. Надеюсь, мы с тобой не подведём. – За окном, в чёрном небе над Люмендором, медленно плыла луна. Холодная, бесстрастная, как взгляд пустых глазниц. Комната была тихой, но тишина эта была обманчивой - густой, напряжённой, будто перед грозой. Камила стояла у окна, слушая, как где-то в коридоре замолкают последние шаги слуг. Одиночество накрыло её с головой, тяжёлое и липкое, как этот столичный воздух, пахнущий пылью, воском и чужой жизнью. Она обернулась, осматривая свои «покои». Комната была хорошей - лучше, чем её светёлка дома. Резная кровать с пологом, дубовый гардероб, мраморный умывальник с кувшином и тазом. Всё чисто, дорого и бездушно. Как в гостинице для важных, но нежеланных гостей. Её сундук у стены казался тут инородным телом, лубочным сундучком, затерявшимся в музее. С голодным рвением она набросилась на замки, распахнула крышку. Запах дома - сушёных трав, старого дерева, лаванды, которыми мама всегда перекладывала вещи, - ударил в нос, заставив на секунду сжаться сердце. Здесь, под грудой платьев и книг, лежала её жизнь. Её настоящая жизнь. Аккуратно, почти с нежностью, она вынула оттуда свои инструменты: щипцы в кожаном чехле, кисточки, скальпели, свёртки с сушёными кореньями и солью в баночках. Разложила на столе, будто разминаясь, проверяя - всё на месте. Последней вынула Элоизу. Череп был прохладным и удивительно живым в её руках, единственным знакомым якорем в этом чужом море. «Завтра, – думала она, водя пальцем по шероховатому месту над бровью, той самой детской травме. – Что они хотят услышать завтра?» Мысли путались, скакали, как испуганные зайцы. Она пыталась представить этот «специальный морг». Холодные каменные столы. Ряды тел, накрытых грубым полотном. Запах… О, да, запах она знала хорошо. Медный привкус крови, сладковатую вонь разложения, перебитую уксусом и негашёной известью. Она работала с давно умершими, с чистыми, выбеленными временем и старанием костями. Свежая смерть… это было другое. Это было сырое, болезненное, личное. И её заставляли влезть в самое её нутро. Камила резко встала, подошла к умывальнику, плеснула ледяной воды из кувшина на лицо. Вода стекала по шее за воротник, заставляя вздрогнуть. «Соберись, – приказала она себе вслух. – Ты не испуганная девочка. Ты Камила Лавгуд. Ты умеешь читать то, что другим страшно увидеть». В дверь тихо постучали. Камила вздрогнула, машинально прикрыв рукой разложенные на столе инструменты. – Войдите. – Дверь открылась, и в комнату бесшумно вошла Луиза. Мама. Камила остолбенела. Она стояла, не в силах пошевелиться, пока Луиза не закрыла за собой дверь и не распахнула руки. Тогда Камила бросилась к ней, вжалась в привычное, пахнущее полынью и дымом платье, и всё - весь холод, вся напускная храбрость - рассыпались в прах. Она не плакала. Она просто дрожала, крепко вцепившись в мать, как тогда, в детстве, после особо страшного сна. – Тихо, тихо, птичка моя, – шептала Луиза, гладя её по волосам. – Я здесь. Я знала, что не выдержу, если не увижу тебя сегодня. – – Как ты… Тебя же не вызывали, – пробормотала Камила в её плечо. – У Ксенофилиуса есть друзья среди придворных онейромантов. Один «ловец снов» передал, что тебя привезли. Я села на первую же попутную повозку, – мама отстранилась, взяла её за лицо, внимательно вглядываясь в глаза. – Ты цела. И это главное. Морн уже всё рассказал. – – Они хотят, чтобы я копалась в трупах наших солдат, – выдохнула Камила, и слова прозвучали громко, цинично и страшно в этой нарядной комнате. – Они хотят понять, как не потерять ещё больше живых, – поправила Луиза, но без упрёка. Её серые глаза были серьёзны. – Да, способ отвратительный. Да, они используют нас, потому что другого выхода не видят. Но, Камила… наша сила всегда была в правде. Кость не лжёт. Если ты сможешь донести эту правду до них… может, это удержит их от ещё большей глупости. Или, – она вздохнула, – хотя бы спасет чьих-то отцов и сыновей в следующий раз. – – Я не хочу быть их инструментом. – – А ты и не будешь. Ты будешь… переводчиком. С языка смерти на язык живых. Делай свою работу безупречно. Будь лучше, чем они ожидают. И тогда, возможно, у тебя появится право голоса. Шанс диктовать свои условия. – Камила молча кивнула. Логика матери была железной, как всегда. Не сопротивляться силе, а использовать её. Не подчиняться, а овладевать ситуацией через мастерство. – А что с папой? И с Октавией? – спросила она. – Папа… папа грозится вызвать на Совет кошмар апокалипсиса, если с тобой что-то случится. Октавия плачет и рисует карты, как тебя спасать. В общем, всё как обычно, – слабая улыбка тронула губы Луизы. – Они ждут. Мы все ждём. Ты не одна, помни это. Даже здесь. – Она достала из складок платья небольшой, плоский флакон из тёмного стекла. – Настойка валерианы, пустырника и кое-чего ещё, для крепкого сна. Выпей перед сном. Завтра тебе понадобятся ясная голова и твёрдые руки. – Камила взяла флакон, пальцы коснулись пальцев матери. Твёрдые руки. Руки хирурга, ювелира, некроманта. Да. Они поговорили ещё немного - о пустяках, о погоде в Ундерфелле, о том, как соседский кот снова пытался воровать у них сметану. Эти простые, земные истории были бальзамом на душу. Когда Луиза уходила, пообещав быть неподалёку (оказывается, её тоже «пристроили» в гостинице для приезжих специалистов у стен дворца), Камила почувствовала, что земля под ногами перестала быть зыбкой. У неё был тыл. Была точка опоры. Она выпила настойку - горькую, травянистую - и легла в чужую, слишком мягкую кровать. Сон не шёл. Глаза упрямо вглядывались в потолок, где играли тени от догорающей свечи. Она думала о географии войны, которую теперь знала не только по книгам. Перевал Ледяной Клык. Он находился в самом узком месте Спящих, где хребет чуть расступался, образуя опасный, но проходимый коридор. С нашей, элизианской стороны, к нему вела Долина Стенаний - длинное, извилистое ущелье, где ветер выл так, будто оплакивал всех, кто прошёл тут до конца. С той, валренхеймской стороны - ледник Белой Пасти, медленно сползающий с вершин и делающий любой подступ скользким и коварным. Воевать в таких условиях… это был ад из камня, льда и ветра. И именно там теперь лежали те, кому предстояло стать её «учебным материалом». Она думала о Люмендоре, раскинувшемся на берегу озера. Город был построен на островах и каналах, его часто называли «Младшим Братшом Венеции», но только тише, упорядоченнее. Центр - на главном острове, где стоял дворец и дома знати. Промышленные кварталы - на южном берегу, подальше от благородных глаз, оттуда иногда доносился лязг металла и стук молотов даже ночью. А ещё были слухи о Нижнем Городе - лабиринте трущоб, притонов и подпольных цехов у восточной стены, где правила своими законами городская мафия и где можно было достать всё, от запрещённых зелий до краденых артефактов. Элизиан, при всей своей показной гармонии, имел и свои гнойники. Мысли текли, постепенно становясь вялыми от действия трав. Перед самым сном Камила вдруг с поразительной ясностью представила лицо незнакомого солдата. Молодого, наверное. С веснушками, может быть. Или со шрамом над бровью. Лежащего сейчас на каменном столе в подвале дворцовой лечебницы. Что он чувствовал в последнюю секунду? Страх? Гнев? Тоску по дому? Или просто ошеломительную пустоту? «Я тебя выслушаю, – мысленно пообещала она этому призраку. – Я расскажу твою правду. Как смогу». Сон, когда пришёл, был беспокойным, но не кошмарным. Ей снились горы. И тишина. Такая глубокая, что в ней можно было услышать биение собственного сердца. И чей-то далёкий, едва уловимый шёпот. Не слов. Просто… фактов. Сухих, неопровержимых, как сама кость.