От ноября к Марту

Вильгельм вытащил из уха наушник и с нетерпением посмотрел на сына. Переговоры были его нелюбимой работой, и он особенно не переваривал, когда его прерывали. — Пап, можно мы останемся ещё ненадолго? — Карл говорил на русском, и Твангсте пришлось ещё и переключиться между языками. — Ja, — Вильгельм надел наушник. Мужчина рядом посмотрел на него с удивлением, но он не обратил на него внимания. Переговоры шли ещё два часа. Вильгельм раздражённо смотрел на часы, прикидывая, сколько денег им придётся отвалить юристам за три часа работы. Сколько тот подонок берёт? То ли тысячу, то ли тысячу сто долларов в час. Ну, спасибо, что он сам понимает, насколько неоправданно дорог. Им всего лишь нужно впечатлить другую сторону, Scheiße, и это впечатление обходится в три тысячи долларов. Он даже не заметил, как стемнело. Ладно, по крайней мере, американцы согласились провести переговоры по русскому времени. Вильгельм наотрез отказался обсуждать поставки в одиннадцать часов ночи, и ему плевать, что в семь вечера по Москве в Сан-Франциско шесть утра. Он снял наушники и устало потёр виски. Голова гудела. — Вы в порядке? Вильгельм повернул голову. Шея хрустнула. Он осознал, насколько у него болит позвоночник. И как сильно замёрз нос. Чёртов ноябрь. На него смотрел мужчина лет тридцати двух, укутанный в шарф и шапку и ростом под два метра. Вильгельм его видел пару раз на площадке. — Вы сидели без движения два часа. Всё хорошо? Вы не замёрзли? Вильгельм тяжело переключил мозг на русский. Когда он уставал, ему с трудом давался этот язык. Слишком много падежей и слишком много склонений. — Просто я успел сходить домой и вернуться, а вы всё так же сидите. Не хотите чаю? Вильгельм только сейчас осознал, что незнакомец протягивает ему термос. Он поднял голову. Мужчина смотрел на него с искренним беспокойством. Он моргнул. Беспокойство не сменилось на злость, напряжение, раздражение, попытку обхитрить и всё остальное, что он перерабатывал через себя последние три часа. Мужчина вздохнул, отвинтил крышку термоса, налил немного и протянул ему. Вильгельм нерешительно принял крышку. Он настолько устал и замёрз, что даже не подумал о возможности отравления. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я вас уже несколько раз видел тут, и каждый раз вы с ноутбуком. Тяжёлая работа? — Неприятная, — Вильгельм поморщился. — И без графика. Он отпил чай. Тот оказался с лимоном и мёдом. Вкусно. Тепло разлилось по внутренностям, и Вильгельм понял, насколько ему было холодно всё это время. Русская зима наступала внезапно. Осень, осень, а потом одним утром снег. Карл любил снег, а вот его отец — не особо. — Вы иностранец, верно? — мужчина смотрел на него очень внимательным, проникающим взглядом, но в его глазах не было угрозы, только озабоченность. — Немец. Перевели в российский офис десять лет назад, решил остаться, — он встал и убрал ноутбук в рюкзак. — Карл, собирайся, мы идём домой! Карл вынырнул откуда-то из-за горки. Вильгельму не нравились русские детские площадки, они были какие-то все железные, большие, совершенно недетские. Как горки в его собственном детстве. — О, а ты с дядей Гришей познакомился? — невинно осведомился ребёнок. — Наконец-то. Вильгельм перевёл взгляд на собеседника. Тот смутился. — Мы уже знакомы с Карлом. Меня Федя познакомил. — Понятно, — протянул Вильгельм. — И о моей национальности вы тоже знали? — Ну надо же начать разговор, — «дядя Гриша» смутился окончательно. — Федь, знакомься, это мой отец, — Карл подтянул за капюшон другого карапуза. — Называй его Твангсте, у него нет отчества. — Почему? — удивился Федя. Это был пухлощёкий, укутанный в вязаные вручную, насколько видел Твангсте, шапку, шарф и варежки розовощёкий мальчик. И высокий. Очень. Понятно, кто его отец. — Он немец. У нас не принято иметь отчества. Все пользуются фамилией и обращением фрау или герр. В России герр звучит издевательски, и отец его не использует. Вильгельм сделал глубокий вдох. Нервы после трёхчасовых переговоров не восстановились. Навсегда. Интересно, когда он всё-таки сорвётся? — Григорий Фёдорович, — собеседник протянул руку в вязаной варежке. Какая у него вяжущая жена или мать, однако. Ну или бабушка. Судя по возрасту, ещё может быть бабушка. Ох уж эти русские бабушки. Вильгельм ощутил это на собственной шкуре от родителей жены. — А это Федя. — Что вы уже обо мне знаете? — у Вильгельма не было никаких сил на светскую беседу. — Карл, что ты уже наболтал? — Ничего серьёзного, — Григорий успокаивающе замахал руками. — Обычная детская болтовня. — Карл, мы поговорим об этом дома, — Вильгельм перевёл взгляд на сына. Карл вздрогнул. — Послушайте, я и так всё отлично вижу. У вас часы с европейского времени не переведены. Вильгельм посмотрел на собеседника. Он знал, как смотрит сейчас: пусто и без эмоций. — Я инженер и интересуюсь техникой, — Григорий улыбнулся. Он не испугался. Люди всегда боялись, когда Твангсте смотрел на них без эмоций. — И какой вы инженер? — медленно и ровно спросил Твангсте. — Специализируюсь на гидротехнике, конкретно — ГЭС, — спокойно объяснил Волжский. Он немного помолчал, раздумывая, что ещё сказать. — И я тоже воспитываю сына в одиночку. Жена умерла. Вильгельм промолчал. Он не хотел говорить о собственных отношениях. И он точно не хотел говорить, почему жена ушла и каких денег ему стоили юристы, чтобы оставить сына у себя. И как он сожалел о своём решении. «Может, с матерью ему было бы лучше. Или может, ему было бы лучше просто без меня». — И всё-таки, как я могу к вам обращаться? — Твангсте, — вздохнул он. Карл, гадёныш. — Спасибо за чай, очень вкусно. — Пожалуйста, — Григорий снова улыбнулся, и Вильгельм внезапно ощутил тепло. Этот человек излучал жар и свет, пробивающие снег и тьму наступающей русской зимы. Вильгельм продолжал ходить с сыном на детскую площадку каждые выходные, как и раньше, и продолжал работать на месте. Но сейчас он работал без наушников: порой с ним заговаривал Григорий. Ещё Григорий угощал его вкусным чаем и невероятно вкусной выпечкой, которую носил в термосумке, чтобы та оставалась горячей. Вильгельм понял, что скоро Новый год, и «новый год» в смысле праздник, а не сезон отчётов, только когда Волжский вручил ему аккуратную коробку с бантиком. — С праздником, — Григорий улыбался. — …Спасибо, — Твангсте растерялся так, что полсекунды не мог вспомнить русское слово. Он нерешительно потянул за ленту и увидел имбирные печенья. Много имбирных печений. Запах ошеломил. Напомнил о доме, о Германии. О ёлке, которую уже надо бы поставить, глинтвейне и поросёнке. — Спасибо, — тихо повторил он. — Но я не знаю, чем могу ответить взамен. — Ваш сын говорил, что вы отлично варите глинтвейн. Угостите? — улыбка Волжского стала шире. — Угощу, — неожиданно для себя сказал Твангсте. Неожиданно потому, что он даже не подумал над ответом, тот вырвался сам. Это было странно, несвойственно ему: говорить, не подумав. — Буду ждать. Вильгельм смотрел в глаза Григория и медленно осознавал, что он тоже будет этого ждать. К следующим выходным, последним перед праздником, он сварил глинтвейн: на вине для Григория и на виноградном соке для его сына. Карл смотрел с удивлением, но ничего не сказал. Его поведение в последние месяцы вообще сильно улучшилось, Вильгельм подозревал влияние Волжского, но подтвердить свои догадки не мог. — С Новым годом вас, — Твангсте вручил термосы Григорию. — Тару можете не возвращать. — И не жалко с такой хорошей тарой расставаться? — Волжский рассмеялся. — После вашей выпечки — абсолютно нет. Вы печёте так же вкусно, как моя мать. Глаза Григория округлились. — А я-то думал, что у немцев высший уровень похвалы — «здесь не на что жаловаться», — выдал он секунд через пять. — Как видите, нет, — Вильгельм пожал плечами. — Не хотите зайти ко мне в гости на Рождество? — медленно, осторожно спросил Волжский. — Православное, которое седьмого? — С удовольствием. Вот так шестого числа Вильгельм обнаружил себя вместо чтения отчётов подчинённых за духовкой и поросёнком. Карл, к его большому удивлению, с готовностью помогал: резал картошку и подавал специи. Обычно сын всячески отлынивал от домашних обязанностей, и Твангсте приходилось за руку его отводить в ванную и выдавать там тряпку для пыли и лейку для цветов. — Пап, а почему мы и русские празднуем Рождество в разное время? — Карл сидел на стуле и болтал ногами, но Вильгельм был в слишком хорошем настроении, чтобы делать ему замечание. — Так повелось. Мы верим в одного Бога, но по-разному, — Твангсте натирал поросёнка маслом со специями. — Ты поэтому крестик не носишь? — Да. У протестантов не принято. — А почему я ношу? — Твоя мать настояла, чтобы тебя крестили по-православному. — Она верит в Бога? — Нет. — Тогда зачем? — Традиция. Вильгельм ненавидел, когда Карл спрашивал о матери, но ничего с этим не делал. Он не мог запретить ребёнку интересоваться его мамой. Его бывшая жена была хорошим человеком, но их отношения были ошибкой с самого начала. И за ошибки нужно платить. — Всё, через три часа нужно достать и проверить, — Вильгельм включил духовку. — Пап, — тихо сказал Карл. — Что? — Ты позовёшь когда-нибудь маму на Рождество? — Не знаю. Давай лучше подумаем, что ты наденешь в гости. Отвлечение сработало. Сейчас Вильгельм стоял у домофона и набирал номер квартиры. Чувствовал он себя немного нервно, и один раз набрал не то число. — Кто там? — Твангсте. — Отлично, вы как раз вовремя. Заходите, — домофон запищал. Квартира Волжского оказалась очень светлой и уютной. Особенно Твангсте заинтересовала ёлка, увешанная разукрашенными болтами, гайками с ленточками и изогнутой в форме всяких зверей проволокой. — Креативно. — Федя предложил, — улыбнулся Григорий. — Оно очень крутое, — заявил Карл. — Спасибо! — Федя светился от радости. — Но мне много помогал папа! Вильгельму нравился сын Волжского. Спокойный, уравновешенный, добрый мальчик, не то что его сорванец. Ещё и субординацию соблюдает. — Пап, посмотри, какие у них интересные книги! — Карл дёргал его за рукав. — Что с книгами? — Они на циферном! Твангсте понял, что имел в виду сын, когда узрел шкафы в гостиной. Действительно, наличие букв в названиях было необязательно: с ними тоже ничего не было понятно. Инженеры — страшные люди. — Федя, а что ты читаешь? — спросил он у вошедшего следом мальчика. — Вот это, — Федя ткнул в милую белую книжку. «Лорен Ипсум. История об информатике и других невероятных вещах». Впечатляет. — Она интересная и понятная. — Дашь почитать? — Карл нахально вытащил книгу из шкафа и начал листать. — Дам, если ты научишь меня немецкому. Вильгельм уставился на Волжского-младшего с изумлением. Он впервые в жизни слышал такой запрос от шестилетки. — А зачем тебе? — осторожно спросил Твангсте. — Мне интересно, — спокойно ответил Федя. Вильгельм подозревал, что мальчик просто хотел ругаться в присутствии отца, но ничего не сказал. Ему в его детстве не помогло: выяснилось, что отец отлично знает и французские ругательства, и польские. После нескольких порок Вильгельм перестал экспериментировать и просто научился держать язык за зубами в присутствии старших. В крайнем случае, он просто расскажет Волжскому-старшему ругательства, которые знает Карл, чтобы Григорий сам разбирался с Федей. В семь вечера начался ужин. Григорий рассказывал смешные истории с работы, Вильгельм — что его удивило в России. Карл болтал, не затыкаясь, хотя обычно из него в присутствии отца слова вытягивались клещами, Федя смеялся и складывал из вилок какое-то инженерное сооружение. Это был хороший вечер. Один из лучших за последние годы. Вильгельм почти жалел, когда ему пришлось демонстративно посмотреть на часы и сказать, что пора домой. Григорий кивнул с пониманием. Карл огорчился. Сильно. Сейчас Вильгельм стоял в полутёмном коридоре напротив зеркала и завязывал шарф. Он разрешил Карлу задержаться ровно на то время, которое требуется для помощи с уборкой кухни. — Твангсте, — тихо сказали сзади. Он обернулся. Федя. — Вам понравилось? — Очень. — Вам понравилось, как папа готовит? — Конечно. Почему ты спрашиваешь? — Вильгельм посмотрел на мальчика с интересом. — Вам нравится папа. Вильгельм перестал дышать, руки остановились на узле. — Вы думаете, что нравитесь папе? — тихо спросил Федя. — Вы думаете, что не сделаете ему больно? Твангсте не мог шевельнуться, а Федя продолжал. — Вы сделаете ему так же больно, как Карлу. Федя беззвучно ушёл, а Вильгельм остался стоять в темноте. На следующий день Карл захотел погулять на любимой площадке, но Вильгельм не разрешил. Сказал учить немецкий вместо игр. И на следующий день тоже. И на послеследующий. Карл сбежал на площадку. Вильгельм его отругал. Через неделю пришло письмо о командировке в Германию. Вильгельм уточнил, на какой срок. Ответ: долгий. Тогда он запросил перевод в головной офис. Запрос удовлетворили. Карл снова злился, ругался, кричал, но Вильгельм молча выдал ему чемодан и сказал, что вылет послезавтра. Через два дня, как раз к перелёту, сын смирился. Первые два месяца дома прошли в суматохе. Вильгельм с трудом и злобой привыкал к структуре и интригам головного офиса, Карл крыл детей в саду русским матом. Родители опять с неодобрением смотрели на полукровку-внука и советовали Вильгельму жениться заново на «нормальной женщине нормального происхождения». Твангсте уже забыл, что, когда он оказывался рядом с отцом, тот никогда не упускал возможность напомнить о «чистоте крови» и прочей дворянской ереси. В итоге Вильгельм рявкнул, что ещё один такой разговор, и он меняет фамилию Карла на материнскую. Но в общем и целом, Твангсте всё относительно устраивало. Россия была для него вечной командировкой, не домом, а к пустоте внутри Вильгельм уже привык. По крайней мере, он так думал. В одно утро он проверял почту. Это было неприятное мартовское утро вторника, мокрое и грязное, и настроение было бесцветное, как небо за окном. Он рутинно отвечал на письма, пока взгляд не зацепился за странный шрифт. Через секунду он понял, что это кириллица. Наверное, что-то из российского офиса. Клик. «Твангсте, Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти в интернете вашу немецкую почту, на российскую вы не отвечали и ваш российский номер был вне сети. Понимаю, что это звучит заезженно, но вы не так поняли. Даже не так: ситуация не такая. Я поговорил с Федей, и выяснилось, что мальчик просто к вам ревнует. Я не понял, почему он так решил, но мне жаль, что он оскорбил вас. Пожалуйста, не принимайте его слова близко к сердцу. Из того, что я видел, вы искренне заботитесь о сыне. Не идеально, но в меру своих возможностей. Если вы снова приедете в Россию, я был бы рад встретиться. С беспокойством, Григорий Волжский» Вильгельм застыл, глядя на подпись внизу экрана. Потом он сделал глубокий вдох и закрыл лицо руками. «Был бы рад встретиться». Он внезапно вспомнил имбирные печенья, горячий чай и ощущение дома, тёплую улыбку и светлый, добрый взгляд. Если подумать, он не чувствовал себя так даже в Германии. Через месяц его вызвали к генеральному директору. — Герр Твангсте, без вас российский офис стал совершенно неподконтрольным. Там творится бардак и хаос. Готовы ли вы возглавить российское подразделение? Он думал секунд пять. — Да.