Я без тебя не – я.

POV Маша.

      — Надеюсь, Маша, всё так, как ты говоришь. Иначе, девочка, я не прощу себе, и дело вовсе не в Вите.       Людмила Николаевна, так и не притронувшись к чашке кофе, закурила. Чертыхнувшись на себя за то, что сама виновата в случившемся, затушила сигарету о пепельницу. Я ещё никогда не видела её такой удрученной и не знала, что сказать. Сидела рядом за столом, грея руки о чашку с чаем, стараясь не встречаться с мачехой взглядом, боясь ещё больше её расстроить.       Сейчас я едва слышала, о чем она говорила. Чувства противоречивые и странные, проникшие под кожу с прикосновениями сводного брата, всё ещё жили во мне, горели огнём на щеках, внося сумятицу в мысли, толкаясь неясной сладкой болью в сердце. Я очень старалась усмирить их, но не могла. Вспоминала слова Яра, сказанные после драки и прежде, в то утро, когда он разбудил меня в спальне, — и не могла понять его. Не могла понять себя. Того, что между нами произошло.       — Понимаешь, Маша, — продолжила говорить мачеха, глядя на свои пальцы, которые цепко переплелись между собой, — я знаю своего сына. Хочу думать, что знаю. Ярик бы никогда не допустил ошибки в отношении тебя. Не потому, что он у меня хороший или честный парень, здесь я не обманываюсь, вовсе нет. А потому, что не привык себя утруждать. Брать то, что само не идет в руки. Не знает ещё, что не в любой карман этими руками влезешь. Есть застегнутые наглухо, скрытые, не по деньгам и не по зубам. Он берет, что дают, а жизнь дает ему много, и это кружит голову. Для того, чтобы дотянуться и взять самому, ему ещё нужно дорасти, заматереть. Мой щенок наглый, но ленивый, избалованный. Уж не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать? Очень хочется верить, девочка, что понимаешь. Что не скрываешь ничего. Пока ещё ты для него за гранью дозволенного, и лучше мне в это верить, иначе, пока не выбью из сына дурь, не успокоюсь.       Едва ли я способна была понять всё сказанное в полной мере, кроме одного:       — Не надо, Людмила Николаевна. Яр правда меня не обидел. Я просто испугалась музыки и… и того, что вас нет, потому и звонила папе. Можно я пойду?       — Конечно, иди, Маша, — мачеха тепло улыбнулась, мыслями уходя в себя. — Я тут ещё посижу немного, хоть покурю по-человечески. А то, когда при вас с Яриком, Витя ругается.       — Спокойной ночи.       — Господи, что за день? И на работе бардак, и дома. Ты, когда завтра с отцом в больницу к бабушке поедешь, не расстраивай Ольгу Ивановну, хорошо? Ни к чему ей знать, чем мы здесь живем.       Об этом мачехе можно было не беспокоиться, но я всё же ответила, что, конечно, не стану ни о чем говорить. Вышла из кухни и поднялась в свою комнату (теперь я чаще думала о спальне сводного брата, как о своей). Присев на краешек смятой кем-то постели, долго сидела в тишине, зажав горячие ладони коленями, глядя перед собой в окно и размышляя, где же сейчас Яр. Куда убежал из дому от гнева матери, громко хлопнув дверью.       Он появился неожиданно. Просто возник на пороге спальни, войдя без стука, такой же взъерошенный, как в дверях магазина, в расстегнутой нараспашку куртке, блондин, с бледным от холода лицом. Вот только прищуренный взгляд его теперь не искал меня. Сейчас сводный брат смотрел на мои руки и молчал. Я тоже опустила взгляд. Это был прежний Ярослав, я поняла это по твёрдо сжатым губам, нахмуренному лицу и напряженным плечам, нам обоим было чего стыдиться.       Наконец он вошел и рывком за локоть поднял меня с постели. Тут же, скривившись, отдернул руку, словно коснулся чего-то гадкого. Схватив подушку за угол, сдернул с неё наволочку и бросил на пол, следом стащил простыню.       — Поменяй белье, скелетина, воняет. И помни, что это моя постель, как всё в этой комнате, — только сказал и вышел, а мне показалось, что со стуком двери что-то оборвалось в душе. Едва забрезжив светом, разбилось больно о привычно-грубое «скелетина» на мелкие осколки.       Когда я засыпала, я снова плакала. На этот раз не от страха или обиды, а от того, как больно щемило сердце и какой одинокой себя чувствовала.

***

      В выходные я учила уроки, рисовала, стараясь меньше выходить из комнаты, разве что навестила с отцом бабушку. Папа вёл себя как обычно и в дороге большей частью молчал, — я знала, что ему со мной не очень интересно. Сводного брата не было видно в доме, и когда отец за ужином задал мачехе вопрос о Яре, она ответила, что сын в городе у друзей. Хорошо. Я могла выдохнуть. Ужин с мыслью, что сводный брат вот-вот появится и сядет рядом, — был сравним с пыткой. Сейчас я бы никому не призналась, насколько боялась встретиться с Яром лицом к лицу. Особенно после того, как утром в двери нашла записку: «Расскажешь кому-нибудь — пожалеешь!»

***

      — Маша, привет! — Надя, как всегда румяная и бодрая, встретила меня у раздевалки и повела к классу. — Представляешь, у нас снова внутришкольное ЧП! — весёло сообщила, закинув за ухо синюю прядь. — С ума сойти, ещё первый урок не начался, а Мизулина уже ревёт! Смотри, утешается у окна с подружками.       Видеть блондинку в слезах было непривычно, и я спросила:       — Почему? Что случилось?       — Да в том-то и дело, что ничего особенного, — Надя, фыркнув, пожала плечами. — Ничего такого, чего нельзя было предсказать! Дашка Соколова из 11-го «В» рассказала по секрету Аринке Гудковой, лучшей подруге Кати, что встречается с павлином. У неё с Мизулиной свои счёты, ещё с зимнего бала, вот и отыгралась с утра пораньше, чтобы Кате день испортить. Всё знают, по кому она сохнет с первого класса.       — По кому? — я сегодня проспала, торопилась в школу, поэтому не сразу была готова усвоить информацию. Поставив школьный рюкзак на стол, принялась доставать учебники.       — Да по Дронову же, бабнику! Гудкова сообщила, что в пятницу Дашка была у Дрона дома на вечеринке, и они целовались, а эта разревелась. Ну не дура? Можно подумать, такой, как павлин, способен на чувства! Подумаешь, спортзал!       Учебник выскользнул из рук и громко упал на пол. Наклонившись за ним, я никак не могла поднять его внезапно ослабевшей рукой.       — Вот посмотришь, не будет он Соколовой встречаться. И с Катькой не будет. Мне Ромка говорил, что они с Коляном с какими-то ребятами из универа трутся, а у тех девчонки поинтереснее наших будут. И, знаешь что, Маш, я бы ей даже посочувствовала, Кати, честное слово, если бы она к другим относилась добрее. А так, вот ничуть не жаль. Когда ей Ульянов в седьмом классе подарил на Восьмое марта коробку конфет, Катеньке они показались червивой фигней за три копейки, и она высыпала их в мусорное ведро. А то, что Егор, в отличие от всех нас в этой школе, самый умный, живет с одной мамой и всю жизнь дает Мизулиной списывать, она почему-то забыла.       Я всё-таки подняла учебник и села за парту. Непослушными руками достала из сумки тетрадь и ручку. Раскрыла книгу на нужной странице, собираясь, пока в класс не вошел учитель, ещё раз пробежаться взглядом по пройденному параграфу.       «Он бабник», — сказала Надя, но это слово мало что значило для меня. Не со мной Яр при всех целовался в спортзале и не меня приглашал на вечеринки. В отличие от той девчонки из 11-го «В», в отличие от Кати, сводный брат никогда и не был моим. Вот только почему я сейчас изо всех сил сдерживала волнение и готова была разреветься? Не потому ли, что даже по прошествии нескольких дней место на шее, которого Яр касался губами, всё ещё горело, а в сердце поселилась непонятная тоска?       «Я ненавижу тебя, скелетина. Ненавижу! Всегда помни об этом».       Ему не стоило предупреждать меня запиской. Я бы и так никому не решилась рассказать о том, что случилось. Что касалось лишь нас двоих и чего мы оба, думаю, не могли объяснить.       — Мне кажется, Егор очень хороший человек, — ответила подруге, чувствуя, как костенеют пальцы, а буквы сливаются в неразборчивую строку. — Ему, наверно, было так же больно, как сейчас Кати. Я бы никогда не смогла так с ним поступить.       — Вот и я о том же! — Надя устроилась рядом и завозилась с рюкзаком, поглядывая на входную дверь в ожидании Ромки Морозова, со ссоры с которым начинала каждый учебный день. — Торжество справедливости налицо! Так к чему реветь?       — Погоди, Зотова, вот увидишь: война только начинается, — продолжила разговор позже, по пути в столовую. — Впереди голосование и «Зимний бал», прошлогодняя королева так просто не отдаст корону Мизулиной, и борьба за павлина — толстый намёк бледной немощи держаться подальше. Вот то, что королем снова выберут Дронова, я даже не сомневаюсь! Хотя, вспоминая прошлый год, с какой быстротой Дрон с друзьями смылся с мероприятия, — ему наши школьные игры до лампочки! Уж лучше бы Егорку Ульянова королем избрали, честное слово! Он хоть на городских олимпиадах в Москве за честь школы мозги надрывает, а не просто пустоголовый красавчик, как некоторые!       Из разговора с Людмилой Николаевной я знала, что с учебой у Яра всё в порядке, насчёт этого между сыном и матерью существовал негласный договор, касающийся личного пространства, денег и прочего, потому осторожно возразила подруге:       — Я думала, Дронов хорошо учится. Слышала, как тренер по баскетболу говорил, — нашлась с ответом, краснея под заинтересованным взглядом подруги.       — Ну, не знаю, — повела плечом Надя. — Может быть, и хорошо. А только всё равно олень! — со вздохом резюмировала она и устремилась к нашему столику.       В столовой было шумно и пахло едой. Ромка Морозов сегодня проспал, пришел в школу к началу второго урока, и ему здорово досталось от преподавателя. За опоздание парню предстояло убрать в столовой столики за одноклассниками, и Ромка откровенно грустил, выслушивая от друзей смешки и подколки. Сегодня он не обзывал Самойлову Белкой, не просил дать орешки, а только молча переглядывался с подругой, жуя отбивную и запивая её компотом.       — Ну и подумаешь: вытереть стол тряпкой. Что здесь такого? — возмутилась своим мыслям Надя. — А Терещенко сам дурак, если не понимает.       Действительно, ничего. В моей старой школе мы так и делали, дежурили классами по очереди. Но это была новая школа, платная, со своими правилами, здесь хватало работников для обслуживания детей богатых родителей. Я только хотела предложить Наде остаться и помочь Ромке с уборкой, как почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Даже не поднимая головы, знала, чьи глаза остановились на мне.       Секунда оглушительной тишины, во время которой я успела вернуться в тот вечер, когда сводный брат нашел меня, и сердце забилось снова.       Яр вошел в столовую не один. Сел с друзьями за столик, своим появлением заставив обеденный зал заметно притихнуть. Одна из старшеклассниц, красивая тёмноволосая девчонка — та самая Дашка с вечеринки, поняла я, — поставив свой поднос на стол, опустилась рядом с Ярославом, и он тут же уверенным ленивым жестом обнял её, хихикающую и довольную, за плечи. Продолжая смотреть мне в глаза, склонил голову и поцеловал в шею…       Вот видишь, ты такая же, как все. Глупая сводная сестра.       Сознание ослепила вспышка боли и стыда. Я узнала чувство, уколовшее сердце, и испугалась. Я не должна была чувствовать ревность, я не имела никакого права на это взрослое чувство, и всё же сейчас в этой столовой не только Кати стоило труда не показать волнения и не дать волю слезам. Уткнувшись в тарелку, я отчаянно старалась справиться с собой, мечтая ослепнуть и оглохнуть, чтобы не видеть сводного брата и не слышать звонкий девичий голос, снова и снова повторяющий его имя.       — Так ты не обидишься, Маш, если я сама?       — Что? — кажется, я не расслышала слова Нади. Подруга выглядела немного смущенной, и я рассеянно подняла голову. — Что сама, Маш?       — Ну, останусь помочь Ромке с уборкой? — сказала она как-то неловко. — Не обидишься?       Нет, я не обиделась. Сейчас я была только рада сбежать из столовой, да и совсем из школы, если бы могла. Возможно, я бы так и сделала, торопливо идя по длинному коридору, спускаясь следом по лестнице, если бы чья-то рука неожиданно не остановила меня.       — Маша? Привет!       Это был Коля Мизулин, друг Яра и брат Кати, и я удивленно уставилась на блондина.       — П-привет.       Он широко улыбнулся, обнажив ряд белых зубов. Прислонился плечом к стене, стоя на ступеньку ниже, преграждая мне путь.       — Куда бежишь? Или от кого? — спросил, словно в воду глядел. — Случайно, не меня ищешь?       — Нет, не тебя, — ответила я и вдруг поняла, что он шутит. Смутившись, постаралась улыбнуться в ответ. — Просто хотела спуститься в холл, кое-что забыла в раздевалке. Извини…       Шагнула в сторону, собираясь его обойти, когда пальцы Коли снова обхватили мое запястье.       — Послушай, Маша…       — Да.       Парень прогнал с лица улыбку и теперь смотрел на меня серьёзно.       — Ты когда-нибудь бываешь одна? В том смысле, что… погулять по городу, сходить в кино? Тебе ведь отец не запрещает?       Последняя моя прогулка по городу закончилась не очень хорошо, и я даже нахмурилась, вспоминая поздний зимний вечер, холод и панику, охватившую меня, когда поняла, что потерялась.       — Нет, не запрещает. Но мне не очень нравится гулять. Я ещё плохо знаю Новомосковск.       — Жаль, — грустно ответил блондин. — Жаль, что не нравится. Если хочешь, я бы мог показать тебе парочку интересных мест. Здесь поблизости есть каток и кинотеатр. Я подожду тебя после школы, можно? Мы могли бы сходить в кино.       Симпатичный парень, и с настроением всё в порядке, вот только вряд ли он сможет помочь мне. И пальцы, не отпускавшие руку, мягко поглаживающие запястье, странно напрягали, как и прямой взгляд голубых глаз. Таких же смелых и недобрых, как у сводного брата.       На секунду показалось, что я смотрю в прищуренные серо-голубые холодные глаза Яра. Синие как море, как омуты, и такие же опасно-манящие.       — Н-нет, не уверена, что хочу, Коля. Извини.       — Плохо, — парень невесело дернул уголком губ. Оглянувшись, запустил пальцы в светлые волосы, отбрасывая пряди со лба. Это простое движение — чуть дерганое и нерешительное снова напомнило о сводном брате, и я невольно отступила. Последнее время я слишком много о нем думала. — Это из-за Яра, да? Из-за него ты не хочешь пойти со мной гулять? — озвучил догадку Мизулин. — Мы можем не говорить Дрону, и он ни о чем не узнает, — блондин снова смотрел на меня прямо, продолжая изучать лицо и смущать пристальным взглядом. — Маша, я ведь не так много прошу. Всего лишь прогулка друзей в кино и ничего больше.       Он снова улыбался, уверенный, что не откажу. Держал запястье в ладони, не собираясь отпускать, зная, что этим непрошеным прикосновением тревожит меня. Я уже успела понять, что в этой школе девчонкам не принято отказывать таким, как он. Мой друг Денис сказал бы, что Коля мажор, напыщенный, самодовольный индюк, и я бы с ним согласилась. Хотя значение этого слова до конца смогла понять только сейчас.       Я не хотела с ним идти по многим причинам. Я плохо его знала, к тому же он был лучшим другом сводного брата и мог просто смеяться надо мной. Я часто видела его в обнимку с другими девчонками и не чувствовала себя уверенно, находясь рядом. Нет, мне определенно стоило держаться от Николая Мизулина подальше.       Прозвенел звонок, и я оглянулась. Хотела убежать, обрадовавшись причине, по которой могу оборвать разговор, но парень снова не отпустил меня. Неожиданно я поняла, что на пустой лестнице мы остались вдвоем.       — Маша? Я всё ещё жду.       Сердце колотилось испуганной птицей: было страшно опоздать на урок, и страшно остаться. Я постаралась взять себя в руки и ответить как можно спокойнее.       — Я не знаю, есть ли Яру дело до меня. Думаю, что нет. Но я точно знаю, что ему не понравится, если я стану общаться с его лучшим другом. И… я совсем не знаю тебя, Коля.       — А что, я такой страшный? Несимпатичный? Не нравлюсь тебе? — блондин игриво поднял светлую бровь.       — Н-не уверена, — качнула я головой.       — Совсем-совсем не нравлюсь?       Мне не хотелось шутить с ним и очень не нравилось находиться наедине.       — Пожалуйста, отпусти. Мне нужно на урок.       — Ничего. Скажешь, что ходила к медсестре. У вас, у девчонок, бывают же эти, как их, — трудные дни, — нашелся Коля. — Никто тебе и слова не скажет, можешь поверить, проверено.       Это было слишком, и щёки стали пунцовыми. Никогда ещё ни с одним мальчишкой так запросто я не касалась подобной темы в разговоре.       Кажется, Мизулин понял, что перегнул с советом. Растерянно поджав губы, согнал с лица улыбку.       — Ну, извини, Маша, неудачная вышла шутка. Я тоже волнуюсь, можешь поверить. Не каждый день стою тут, как дурак, назначая свидания. Да отпущу я тебя, не бойся, просто понять хочу.       — Что именно? — это было непросто, но я старалась смотреть ему в глаза. — Ты же меня почти не знаешь!       — Не знаю, ну и что? Ты мне нравишься, и этого достаточно. Странно другое: почему нравишься? Что в тебе такого особенного, Маша? Я ведь видел тебя в первый день, ну, тогда, когда вы с отцом приехали в дом мачехи. Я помню, какой запуганной и жалкой ты была в своем смешном наряде… Догадался, насколько Яру твой приезд поперёк горла, а ведь он мой лучший друг…       Я больше не могла на него смотреть и опустила глаза, чувствуя, как к губам подбирается дрожь. Боясь расплакаться, закусила их сильно-сильно.       Коля какое-то время молчал, как и я, но отпускать меня по-прежнему не спешил.       — Я тебе совсем не нравлюсь, да, провинциальная девочка? — спросил с появившейся на лице недоброй ухмылкой. — А ведь я мог пригласить любую другую, не тебя? Неужели мой выбор ни о чем не говорит?       Не говорил. И не мог сказать. Я просто не понимала этого парня.       — Пожалуйста, у меня урок…       — Я буду ждать тебя после уроков за школой, у перекрестка. Пообещай, что придешь.       — Я не знаю… не смогу. Мне надо домой.       — Тогда и я не знаю, буду ли молчать о том, какая ты. Кто ты и откуда взялась!       Я вскинула на Колю взгляд, и он замолчал. Сглотнув в горле комок, закончил, словно нехотя:       — Катя не скажет, пока так хочет Дрон, она помешана на нем, а вот я… Упс, могу и проговориться. Поверь, твоя спокойная жизнь в школе тут же закончится. Девчонки не простят бедности и того, что ты спишь в комнате Яра. Особенно когда узнают, как он тебя ненавидит. Да, я знаю, что это так, он говорил мне.       Сначала сводный брат, теперь его лучший друг. Мир, в котором жил мой отец, в котором жили оба этих парня, продолжал удивлять жестокостью. Какие игры для себя они придумают завтра? И насколько больнее в этом завтра они ранят меня?       Конечно, я не надеялась, что Ярослав скроет от друга свое отношение к сводной сестре. Он не скрывал его с нашей первой встречи. Но теперь я ни на грамм не собиралась верить Коле. Не знаю, кто ему нравился на самом деле, но точно не я. А ещё… У меня была Надя, а вместе с ней и Ромка Морозов. Мне хотелось верить, что мои новые друзья не отвернутся от меня, даже узнав, в каком смешном пальто и шапке я приехала в их красивый и большой город.       Мне всё-таки удалось освободить руку. Опустив взгляд на грудь парня, я прижала её к себе. Больше не хотелось на него смотреть.       — Делай, как хочешь, Коля.       — Маша…       Но я уже попятилась, поднявшись на одну ступеньку.       — Мне всё равно. Да, Яр ненавидит меня, твоя сестра ненавидит меня, видимо, ты тоже ненавидишь, раз уж тебе нравится со мной играть. Я не пойду с тобой в кино, потому что мы не друзья и никогда не будем: друзей не высмеивают и не унижают. Можешь рассказать, какой жалкой я была, хоть целому миру. Я не знаю этот город и не хочу знать! Я очень надеюсь, что когда-нибудь уеду отсюда!       Я повернулась, чтобы убежать, но он легко вспрыгнул на площадку и загородил путь, но за руку не взял.       — Маша, не убегай! — сказал как-то хрипло, и эта остановка стала последней каплей. Ревность, боль, обида — всего этого сегодня оказалось слишком много для пятнадцатилетней провинциальной девчонки. Закрыв лицо ладонями, я крепко зажмурилась, тщетно пытаясь сдержать слёзы. Вот теперь я на самом деле была жалкой.       — Пожалуйста, пожалуйста, Коля, уйди.       Не знаю, сколько я так простояла, но когда решилась открыть глаза — Мизулин уже ушел. На лестнице было тихо, урок давно начался… Я не могла в слезах вернуться в класс.

***

      — Извините, можно я у вас посижу? — спросила, спустившись в холл, у немолодой женщины-гардеробщицы, остановившись рядом с её диванчиком, и та понятливо кивнула:       — Что, деточка, с урока выгнали, да? За поведение? Ну, посиди. Всё лучше, чем на улице по курилкам шастать.       Она держала в руках вязание, считая петли, смотрела в журнал, и я тут же вспомнила бабушку. Как же мне её не хватало сейчас!       Наде пришлось сказать, что урок провела в медпункте. В мой прогул подруга не поверила, и на ходу появилась история о головной боли и тошноте. И чудо-таблетке. Хорошо, что Самойловой сейчас было не до меня, иначе я сама бы себе не поверила, настолько неубедительно всё прозвучало. Ромка Морозов за помощь в столовой пообещал ей дать посмотреть какой-то новый фильм, и Надя весь день без умолку трещала, что терпеть не может боевую фантастику, но раз уж дело коснулось принципа, всё равно возьмет и посмотрит. Что она, зря убиралась, что ли? Тем более что Ромка (и это по большому секрету) в это воскресенье пообещал прийти к ней домой, чтобы настроить на компьютере какие-то новые видеокодеки. И даже грозился спросить разрешения зайти в гости у её мамы: ну не дурак ли?       — Да и вообще мне кажется, что не такой уж он и бабуин, каким прикидывается. Знаешь, Маша, есть в нем что-то человеческое.       Определенно в Ромке было много человеческого — в лёгком, весёлом парне, прощающем подруге любую колкость. Всё это я слушала вполуха, соглашаясь с Надей, но думала о своем. О том, что случилось сегодня за обедом и после, на лестнице. Почему я оказалась такой слабой? Почему не могла защитить себя? Почему мое сердце, прежде никогда не дававшее о себе знать, зажило собственной жизнью, не желая верить тому, что видят глаза? Что слышат уши? Как я могла подумать, что в этом городе мне будет так же легко, как дома в своей школе с друзьями, которых я знала с детства? Что сводный брат на самом деле примет меня за сестру, как полагал отец?.. Из всех моих ожиданий по приезде оправдалось лишь одно, на которое я не смела и надеяться. В этом большом городе только мачеха тепло приняла в свой дом тощую одинокую девчонку. Даже шапка и стоптанные сапоги не стали помехой. И уж точно она не думала надо мной насмешничать.       Я не могла сегодня остаться после занятий на тренировку по чирлидингу и сказала тренеру, что плохо себя чувствую и хочу домой. Кажется, к концу уроков я действительно чувствовала себя неважно. Надя, фыркнув в кислые лица одноклассниц, утопала следом, даже не придумав своему уходу оправдание. У раздевалки я заметила Яра и его лучшего друга с сестрой и снова раскраснелась от волнения (вот только не стала смотреть в глаза и опускать лицо). Я ничего не могла с собой поделать: почувствовав сводного брата рядом, мое сердце тут же предательски забилось: боль в груди и не думала утихать.       — Что-то наш павлин погрустнел. Соколова его бросила, что ли? — заметила подруга. — Вот был бы знатный ржач! Зато Катька Мизулина светится, как китайская ёлка: дешево и ярко. Если бы Дронов сейчас дал добро, уже висела бы на нем звездой! Интересно, — Самойлова задумчиво скосила взгляд на троицу, — чем бы жила школа, если бы не наши олени с мартышками? Скисли бы все от тоски!.. Ладно, пока, Зотова, до завтра!       — До завтра, Надь!       — И скажи уже отцу, пусть купит дочери нормальный телефон, что он как жлоб! Вечно к тебе что в рельсу звонить. Так же глухо! И смотри не разболейся всерьёз, а то подведем Анечку! У нас выступление на носу и Зимний бал!       Телефон у меня и правда работал неважно, иногда отключался, но я ничего не собиралась просить у отца. Без собственного компьютера, аккаунта в соцсетях и «Айфона» я казалась Наде пещерным человеком, но это не мешало ей со мной дружить.       Я понадеялась, что Надю не услышал Яр. Я была более чем довольна тем, что имела. Мне бы не хотелось никому доказывать, что это не так.       Я натянула шапку, рюкзак, надела перчатки и вышла из школы. Побрела центральной аллейкой к проспекту и дальше к остановке, оглядываясь по сторонам. В город медленно, но верно приближался Новый год, декабрь становился суровее, и снег теперь падал на землю лапистый, тяжёлый, занося обочины не снежной колкой крупой, а настоящими мягкими сугробами.       Вот бы взять и очистить сердце от тяжёлой грусти, чтобы снова стало таким же чистым, светлым и легким, как этот снег!       Я остановилась и набрала снег в ладони. На солнце он искрился и ослеплял морозной белизной. Подняв руки, подбросила пушистую охапку вверх, глядя, какой красивой метелицей снег опускается под ноги. Рядом засмеялись какие-то школьники, и я, смутившись, отряхнув руки, поспешила к автобусу. Ещё немножко, и можно будет спрятать грусть ото всех в своей комнате!       За день рекламщики обклеили остановку новогодними афишами, и теперь она пестрела яркими приглашениями на праздничные спектакли и концерты. Я задержалась возле афиш совсем чуть-чуть, и когда села в автобус — с удивлением увидела на остановке сводного брата. Яр никогда не приезжал домой так рано, я знала, что у него ежедневные тренировки по баскетболу и, как ворчала мачеха, неизвестные дела с друзьями. Он редко когда возвращался домой раньше шести часов вчера… Я невольно задержала на нем взгляд, наблюдая, как сводный брат входит на заднюю площадку, бросает сумку на сиденье и опирается плечами на поручень. Запустив пальцы в заснеженные блондинистые пряди, отводит назад от лица длинную чёлку, отворачиваясь хмуро к окну.       Конечно, он не подошел и не окликнул меня. Мы всегда на людях вели себя так, словно незнакомы. Вот и сейчас в этом автобусе мы снова были чужими, как будто никогда не смотрели друг другу в глаза, никогда не касались руками и никогда не чувствовали тепла наших тел. Как будто в морозный пятничный вечер не спешили найти друг друга.       Но автобус остановился в Лесном, и мы сошли, всё ещё оставшись незнакомцами. Ярослав всю дорогу к дому шел позади, заставляя чувствовать, как от его взгляда у меня слабеют ноги и горит затылок. И лишь у ворот отобрал из непослушных рук ключи:       — Давай я сам, скелетина. Возишься тут, неумёха…       Наши руки соприкоснулись, и пальцы обожгло током. Ещё не сразу я увидела ключи, упавшие в снег, а он не сразу подобрал их. Сначала были лица, взгляды и серо-голубые омуты глаз. Пронзительно острые, словно сталь, и вместе с тем не светлые, а тёмные, кипучие на дне, словно в них глубоко-глубоко плескалась боль. Мне вдруг показалось, что ему сейчас было так же плохо, как мне.       — Маша? Яр? — мачеха искренне удивилась, увидев нас на пороге дома. Она выглянула из кухни, вытирая руки о фартук, и улыбнулась. Сегодня родители приехали рано, и в доме вкусно пахло: им нравилось готовить вдвоем. — Как замечательно, дети, что вы вернулись. И как неожиданно, что вместе. Отец, дети дома, ставь чайник! — крикнула мужу через плечо и заметила сыну, снимающему обувь: — Ярик, я давно твержу, чтобы ты провожал Машу из школы, нечего тебе в городе до вечера с друзьями шаландаться. Смотри, какая она у нас тростиночка-незабудка, ещё обидит кто.       Мы молча раздевались. Яр больше не смотрел на меня, но я могла видеть его плечи: на мгновение они замерли от материнских слов.       — Лучше бы телефон нормальный купила. Что вы жметесь? Можно подумать, живете с трёх копеек.       Слава богу, что, в отличие от меня, мачеха не поняла, о ком он говорит. Скрылась вслед за сыном на кухне, коснувшись губами его холодной с мороза щёки. Открыла шкаф, выставляя на стол приборы.       — Ничего, со старым походишь. Не дорос ещё чужие копейки считать. Вот заработаешь на новый — купишь, а до тех пор и не мечтай!       — М-м-м… Что здесь у вас с Батей? Пахнет вкусно.       — У нас здесь жаркое и шоколадно-ванильный кекс с миндалем. Пробуем в домашних условиях рецепт нашей пекарни. Маша, девочка, чего стоишь? — окликнула меня мачеха, заметив, что я замешкалась в прихожей. — Мой руки, будем обедать! Потом переоденешься, остынет всё!       Это было приглашение, и я не смогла отказаться. Хоть наша семья и была небольшой, мы редко обедали все вместе. Оставив сумку в холле, вымыла руки и присоединилась к родителям. Села на свое место возле сводного брата, чувствуя, как от его близости горят щёки. Сейчас они и вовсе вспыхнули огнём, когда он сказал, лениво потянувшись к тарелке с хлебом:       — Кстати, мать, насчёт телефона. Я не о себе говорил. Ходит, как старьевщица, за тебя стыдно.       — А о ком же? — но мачеха уже и сама догадалась. Растерянно смяла в руках салфетку, поднимая на меня глаза. — Деточка, как же так? Действительно, что это мы упустили из виду… Витя, ну хоть бы ты сказал, что дочери нужно, честное слово! — заметила мужу с упрёком.       Отец закашлялся, а я смутилась. Я боялась подобных разговоров и не любила. Людмила Николаевна и так не обижала меня, а у отца хватало своих забот: мне не хотелось быть для них ещё большей обузой, и уж тем более послужить причиной ссоры.       Я постаралась сказать убедительно, но голос всё равно прозвучал тихо и неуверенно.       — Что вы, Людмила Николаевна! Не надо… Да мне и звонить-то некому, вот разве что бабушке, но мы с папой часто навещаем её. Я всё про неё знаю.       Повисла неловкая пауза, в которую я мечтала сжаться в слепой комок и закатиться под стол. Спасибо отцу, что попытался разбавить паузу неожиданно бодрыми словами:       — Кстати, дочка! К разговору о телефонах… Мне же сегодня с утра твой Денис звонил, тебя спрашивал!       На секунду я забыла обо всем на свете и потянулась взглядом к отцу.       — Денис?       — Денис, — кивнул тот с улыбкой. — Он и раньше звонил, у своей матери телефон узнал, да я всё сказать забывал. Неудобно получилось. Мне кажется, он хороший парень.       — Да, очень!       Вот теперь я тоже улыбалась, позабыв о еде. Я очень соскучилась по другу, очень. И мне хотелось услышать о нем как можно больше.       — А… а что он говорил?       — Да так, тобой в основном интересовался. Как ты здесь живешь, с кем дружишь. Привет передавал. Говорил, что очень скучает. Обижается, что не звонишь, но здесь моя вина, дочка, виноват. Сегодня же с тобой перезвоним ему, поговорите. Сама всё о себе и расскажешь.       Да, расскажу! Непременно расскажу! И о бабушке, и о городе, и о новой школе! И даже о Наде!       — Спасибо, папа!       Когда кухонная дверь громко хлопнула, я словно очнулась. Вздрогнув, посмотрела вслед вышедшему из кухни сводному брату, не понимая, что произошло. Чем вдруг смогла обидеть Яра.       — Люда, я что-то не то сказал? — отец тоже удивленно вскинул брови, но мачеха лишь отмахнулась.       — Пустое, Витя, — неожиданно рассмеявшись, отвернулась к окну. Продолжала улыбаться своим мыслям — тихо, по-доброму, ещё долго рассеянно глядя на падающий за окном снег, пока мы с отцом, боясь её потревожить, молча заканчивали обедать. — Вот так дела…

***

      У Дениса всё оказалось хорошо. Мы были соседями, дружили с детства и понимали друг друга с полуслова. Я протрещала с ним почти час в отцовский телефон, закрывшись в своей комнате, не думая, что меня могут услышать из-за стены, и рассказывая о своей жизни. Он знал обо мне всё, а хотел знать ещё больше.       Да, ко мне хорошо относятся. Да, у отца хорошая семья, работа и большой дом. В городе — новая школа, и у меня появились друзья. Конечно, бабушка чувствует себя значительно лучше! Денис знал, что у меня есть сводный брат, спросил о нем, и я снова ответила, что всё замечательно и мы дружим. Это был первый раз, когда я не смогла рассказать другу правду о Яре, а может, просто не захотела. Я многому ещё сама не могла дать название.       Я тоже знала о Денисе всё. Какие он любит фильмы, марки машин, какие девчонки ему нравятся и кого бы он хотел пригласить на первое свидание. Он был старше меня на год, и когда влюбился в Леру Ларину, хорошенькую дочку учителя физики со своей параллели, мы даже репетировали с ним поход в кино, и он ухаживал за мной, как настоящий парень. А потом мы долго смеялись, когда я не разрешила себя поцеловать.       Денис сказал, что даже его собака скучает по нашим прогулкам, и я поверила. Когда-то детьми мы нашли Муху возле продуктового магазина скулящим от холода щенком, и Денис забрал его себе, грозясь вырастить из пса «настоящего человека». Человека из Мухи, конечно, не получилось, зато пёс оказался крепким щенком дворовой овчарки и через год превратился в грозного Мухтара, которого мы оба любили.       Мой друг не хотел, чтобы я уезжала, но и запретить уехать не мог.       Я пообещала ему, что обязательно буду звонить, и обязательно вернусь. Пообещала, а через минуту после звонка уже стояла у окна и смотрела на заснеженные ворота. На то место, где мы остановились с Яром, обронив ключи. Где я узнала, как сильно может обжигать пальцы случайное прикосновение и как сильно биться сердце под прищуренным пристальным взглядом.       Но… разве можно так смотреть, если ненавидишь? Если другие девчонки кажутся лучше и красивее? Если я для него никто?       В сводном брате было столько загадок, и ни одну из них я не могла разгадать.       Я вернула телефон отцу и задержалась на кухне с мачехой за вечерним чаем. Рассказала о бабушке, Денисе, о предстоящем в скором времени Зимнем бале. Людмила Николаевна была наслышана о новомодных школьных традициях и пообещала купить мне красивое платье. И, конечно же, обязательно прийти на меня посмотреть. Вопрос был во времени, точнее, в его дефиците (я знала, что родители к Новому году планируют открыть в центре города большое семейное кафе-кондитерскую и заняты проектом под завязку), и мачеха серьёзно озадачилась возможностью уделить падчерице внимание.       — Ладно, Маша, ближе к празднику придумаем, как быть. Думаю, Ярик не придет в восторг от мысли, что мы с Витей будем торчать в школьных дверях, но сына я беру на себя.       Здесь я подумала о том, что в школе не знают, кто мои родители и кем мне приходится Ярослав Дронов, но сказать об этом мачехе не осмелилась.       — Какая же ты у нас худенькая, Машенька, как веточка, — вздохнула женщина. — Совсем не моя кость. И кровь не моя. Вот смотрю на тебя и понимаю: как была я продавщицей пирожков, так ею и осталась. И Витю своего понимаю всё больше. Ты не обижайся на него. Это трудно, деточка, очень трудно так любить. Как же хорошо, что у тебя доброе, неиспорченное сердце. Вот здесь я никогда не ошибаюсь, уж поверь. Ко всему была готова, а ты оказалась вот такой…       Какой, я не поняла, но за Людмилу Николаевну стало обидно. Для меня она была очень красивой и сильной женщиной. И очень доброй. Мне нравилось находиться с ней рядом.       Пришел отец, и я удалилась, пожелав спокойной ночи. Закрывшись в ванной комнате, долго стояла под душем, внимательно рассматривая себя в зеркало. Сетуя в душе на то, что мачеха оказалась права и я действительно слишком тощая. И грудь у меня небольшая, пусть тонкая талия и стройные ноги. И волосы я зря обрезала. Совсем не похожа на тех девчонок, что нравились Яру. Почему-то от последней мысли стало особенно больно.       В соседней спальне играла музыка — я даже не заметила, когда сводный брат включил её. Он часто слушал рок, оставляя его негромким фоном звучать далеко за полночь, и я привыкла засыпать под эти звуки. Думаю, и родители перестали обращать на них внимание. Вот и сейчас, переодевшись в ночную рубашку и высушив волосы, забралась в постель, уставившись грустным взглядом в окно, за которым продолжал тихо падать снег…       …И краситься совсем не умею.       …А прическа у Кати сегодня была красивая.       …Да и у той девчонки из столовой — тоже.       …Интересно, кто-нибудь когда-нибудь поцелует меня вот так же открыто при всех? Или постесняется?       …И почему этот Мизулин вздумал насмешничать надо мной? Неужели я кажусь такой глупой?       …Глупый жалкий Эльф, вот я кто.       Яр пришел, когда все в доме уже спали, а комнату освещал лишь косой луч уличного фонаря и снежный свет ночи. После случая с вечеринкой он не заходил ко мне, я почти спала и не услышала звука шагов, когда увидела его в темноте, нависшего над моей кроватью.       Он был раздет, в одних штанах, стоял и смотрел на меня, вырисовываясь на фоне окна тёмной, широкоплечей тенью.       — Яр? — от неожиданности я села, подтянув одеяло к груди. — Ты?       Обычно я никогда не заговаривала с ним, если он заходил в свою спальню, делая вид, что меня для него не существует. Молча садился за компьютер или брал вещи. Но сейчас он выглядел так, словно я существовала. Словно на мне сосредоточились все его мысли. Мне показалось, что Ярослав напряжен и зол. Почувствовав принужденность в высокой фигуре, я не смогла, как раньше, просто закрыть глаза.       — Кто он тебе?       — Кто?       — Денис. Кто он тебе? — сводный брат спросил это хрипло, с нажимом, непривычно просевшим голосом.       Я с удивлением пробормотала:       — Друг, — до этого момента Яра никогда не интересовали мои друзья и я сама, моя прошлая жизнь. Было странно услышать от него вопрос о Денисе.       — И всё?       В тихом, мужском, хриплом голосе звенело непонятное ожидание. Я отвела от лица волосы, упавшие на щёки спутанными прядями, и подняла подбородок.       — Я не понимаю…       Руки Яра вдруг оказались на моих запястьях и резко вскинули меня вверх. Мгновение, и я уже стояла на коленях, уронив одеяло, глядя ему в лицо распахнутыми глазами.       — Скелетина, я спросил: кто он тебе? Почему звонит? Почему по тебе скучает?       От Ярослава исходил влажный жар разгоряченного тела и пахло свежестью морозной хвои. Светлые волосы мокрыми прядями падали на лоб… В его новой спальне, в отличие от моей, не было ванной комнаты, и я подумала, что он наверняка спускался вниз, чтобы принять душ. Странная мысль, неуместная, но почему-то именно в ней было что-то запретное и волнующее. Такое же острое, незнакомое, как близость сводного брата. Такое же приятное, как его запах, с первой ночи в этой комнате проникший под кожу.       Ещё недавно в столовой Яр не замечал меня, а сейчас крепко держал в руках, смотрел в лицо, и пусть наши взгляды разделяла ночь, я всё равно чувствовала на себе его прищуренные, серо-голубые глаза — ищущие и злые.       — Ты его любишь? Любишь, скелетина?! Скажи!       Конечно, я любила Дениса. Он всю жизнь был моим лучшим другом! Но Яр спрашивал о чем-то другом, я это чувствовала и не могла так быстро найти ответ. Видимо, он расценил мое молчание как согласие.       — Я не хочу, слышишь! Не хочу, чтобы ты… Чтобы ты с ним… — но что «не хочет», не договорил. Сжав запястья сильными пальцами, потянул меня на себя и вдруг замер, опустив взгляд на мое оголившееся плечо.       Ночная рубашка Людмилы Николаевны была красивая и тёплая, с длинными рукавами, вот только совсем не по размеру её падчерице. Оттого, что Яр держал меня за руки, тонкие завязки у шеи растянулись, и горловина сползла. Я вдруг смутилась. В сумраке ночи моя кожа показалась мне слишком смуглой, тёмной, а плечо худым. Легко освободив руки из ослабевших пальцев сводного брата, я неловко прикрыла его, не зная, куда спрятать глаза. Хотела бы и я сейчас смотреть на Ярослава так же смело и открыто, как та незнакомая девчонка из школы, но не могла. Я всё ещё помнила о его словах.       Он тоже молчал. Отпустив руки, не отошел, продолжая смотреть на меня. Медленно я сползла с кровати и потянула на грудь одеяло. Даже в темноте было неловко чувствовать себя тощей и хрупкой рядом с высокой и крепкой фигурой брата. Неуклюжей сводной сестрой. Наверняка он завтра вспомнит и ещё посмеется надо мной. Над тем, в каком балахоне я сплю.       Я вдруг изумленно вскинула глаза, заметив, как рука Яра поднялась и зависла в воздухе, словно он хотел и вместе с тем боялся коснуться меня. Сердце бешено застучало, в ушах зашумело, а в груди больно заныло вскинувшее голову ожидание, — томительно-сладкое и незнакомое. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы это произошло. Чтобы он так же, как тогда на кухне, дотронулся до меня. Согрел. Оказался ближе, чем я смела надеяться, пусть на несколько минут заставив почувствовать себя кому-то нужной.       Ведь мне не приснился тот вечер, не приснился. В тот поздний вечер он совершенно точно не ненавидел меня.       Я затаила дыхание в ожидании его прикосновения, и он дотронулся. Коснувшись шеи, проник пальцами под ткань ночной рубашки и несмело оголил плечо, будто боясь того, что делает. Вдохнул сквозь приоткрытые губы шумно, отрывисто, словно его легкие обжёг морозный воздух, оставив горячую ладонь согревать меня, осторожно поглаживая кожу.       — Эльф, — произнес так тихо и неожиданно ласково, что захотелось ответить ему.       — Да.       — Тебе холодно?       — Нет.       — Ты дрожишь.       Теперь мы оба стояли напротив окна, и я могла видеть его лицо. Сейчас он выглядел серьёзным, как обычно хмурым и сосредоточенным, как будто пытался что-то усмирить в себе. Дом спал, спали родители, и снова казалось, что мы на всем свете совсем одни.       — Скажи мне, Эльф. Скажи, что он для тебя никто. Скажи.       Я поняла без слов. Но если бы и хотела, то не смогла бы ему соврать. Денис был частью моей жизни, добрым соседом и хорошим парнишкой, я не могла предать его.       — Денис мой друг, и я его люблю.       Не знаю, зачем только сказала — лучше бы промолчала, но Яр уже отшатнулся от меня, отдернул руку от плеча, как будто обжегся о кожу. Я тут же стянула ночную рубашку у горла, почувствовав холод там, где мгновение назад были его пальцы. Стыд и смущение вскинули голову, заставив заалеть щёки. Я не могла ошибиться, и ненависть снова была тут, между нами. Горела в сердце сводного брата едким пламенем, разъедая красивое лицо, нечаянно разожженная из угля в костер моими словами.       — Скелетина… Я ненавижу тебя. Ненавижу! Зачем ты приехала сюда? Чего ты от меня хочешь?! Любишь, так убирайся! Убирайся из моего дома и моей жизни! Я не могу вот так больше… Не хочу!       Я снова плакала, глядя в закрытую дверь, не понимая, что с нами происходит. Яр ушел, и с его уходом вновь стало одиноко и холодно.

***

      — Внимание! 9-й «Б»! Будьте же людьми, в конце концов! У вас есть пять минут для того, чтобы определиться с выбором и передать эстафету дальше! Не знаю, кто как, а я не собираюсь торчать с вашим классом всю перемену! У меня ещё два класса не проголосовавших!       Светленькая и полненькая Неля Крапивина, президент школы и выпускница, тряхнув косой, с картонным ящиком в руках протопала между рядами парт и остановилась у доски.       — Время пошло! — топнула ногой, хмуро сверкая на наших мальчишек из-под густой чёлки строгим взглядом. — И чтоб без пошлых шуточек, Терещенко, попрошу! Записки с фамилиями кандидатов будет проверять сам директор!       Класс гудел, впрочем, как и вся школа, в преддверии новогодних каникул и Зимнего бала. Сегодня проходило общешкольное голосование, выбирали короля и королеву среди старшеклассников, и открытым спорам не было числа.       — А за себя проголосовать можно? Лично я себе нравлюсь! — это выкрикнул с задней парты тот самый Лёва Терещенко, и Надя, хмыкнув, тут же покрутила у виска пальцем.       — Вот дурачок!       — А что? У каждого льва должен быть честный шанс стать королем! Правду я говорю, Нелька?       — Тебе, Терещенко, можно всё! В виде исключения! — согласилась Крапивина-президент. — Только не удивляйся потом, если станут говорить, что школьный король похож на мартышку!       — Что? Такой же красивый?       — Такой же глупый кривляка!       Надя подтянула к себе лист бумаги, взяла ручку и повернулась ко мне:       — Не знаю, как остальные, а я проголосую за Егора Ульянова. Вот уж кто не олень и не бабуин, как некоторые. И не жила, всегда списать даст. А за девчонок и не подумаю голосовать, всё равно выберут Катю Мизулину, вот увидишь. А ты за кого, Маш?       Одноклассники переговаривались и смеялись, шептались друг с другом, спорили с важной Нелей. В моей старой школе никогда не было новогоднего бала, только общешкольный утренник да праздничное поздравление учителей в классе, подобное голосование я видела только в кино, поэтому наблюдала с интересом. А вот ответила немного растерянно:       — Я не знаю. Но обязательно выберу! — тут же заверила подругу в ответ на её озадаченный взгляд. — Из других классов ведь можно? — осторожно спросила, и Надя утвердительно кивнула.       — Можно. Хоть самого павлина! У нас в школе плюрализм мнений, демократия взглядов и никакого давления! И, Маш, — всё же заметила она, потянув меня за рукав, когда я уже склонилась над листом бумаги, — если что, насчёт Дронова я пошутила. Уж лучше Ульянов, поверь мне…       — Хорошо, я подумаю…       Из девчонок я выбрала Надю Самойлову. Почему нет? В этой школе Надя мне нравилась больше всех. Она и правда была славной, доброй и симпатичной. К её синей пряди у виска и смелому развороту плеч очень бы пошла корона школьной королевы. Наверняка Ромка Морозов был бы рад увидеть её такой величественной и красивой. А вот парни… Каким бы хорошим человеком ни был Егор и насколько убедительной подруга, в этой школе для меня существовал только один парень, при мысли о котором замирало, а после болезненно сжималось и заходилось сердце. И неважно, что он и думать не хотел обо мне. Неважно, с каким надменным и безразличным видом проходил мимо, не замечая ненавистной сводной сестры, легко обнимая других девчонок. Неважно, насколько убедительно игнорировал дома. Даже если бы для всех в школе он вдруг оказался пустым местом, я бы всё равно проголосовала за него.       Коротко взглянув на подругу, я написала на листе бумаги «Ярослав Дронов», свернула лист в несколько раз и вместе с голосом за Надю опустила в картонную коробку Нели.       — Фух! — выдохнула подруга, вслед за мной возвращаясь за парту. Обернувшись к классу, заправила за ухо синюю прядь. — Кажется, все справились. Смотри, даже Терещенко и Морозов умудрились бросить записки, так что Крапивина может топать дальше. Осталось дождаться бала и выяснить: права я оказалась насчёт победителей или нет. Увы, в этом отношении в нашей школе всё до скучного предсказуемо.       — Кстати, Зотова, — Надя вновь развернулась ко мне, округлив глаза, — как у тебя дело обстоит с нарядом на бал? Наверняка наши девчонки постараются переплюнуть выпускниц. Ты уже купила платье? А туфли? К мастеру маникюра записалась в модный салон? Часики тикают: тик-так, тик-так! Скоро быть празднику, а ты что же, даже не знаешь, есть ли у тебя новенькие кружевные стринги в цвет ногтей?.. Какой ужас!       Сказанное прозвучало настолько высокопарно, что мы обе рассмеялись.       — Нет, Маш, не записалась. И платья у меня пока нет. А стринги я не ношу, так что обойдусь без маникюра.       — Ну и напрасно. Это я про маникюр, — уже с серьёзным видом заметила Самойлова. С появлением в классе учителя открыла конспект и понизила голос до шепота: — Ты теперь в большом городе живешь, Маша, разве не знаешь, что даже провинциальным Золушкам на балу нужно выглядеть прилично, чтобы привлечь внимание принца? Фиг с ними, со стрингами. Обойдемся и бикини, мы девушки не гордые. Но цап-царапки наше всё!       Я знала, видела, в чем щеголяли местные девчонки, насколько привлекательно выглядели, даже была согласна с подругой, но требовать подобное от мачехи не могла. Да и не хотела. Куда больше, чем показать себя, мне хотелось посмотреть на Зимний бал, на который дирекция школы пригласила настоящую музыкальную группу. Что же касается принца… Наверняка Яр с Катей будут красивой парой, в этом не стоило и сомневаться, права Надя.       — Нет, Надя, я не стану просить мачеху, мне неудобно. А платье Людмила Николаевна обещала купить красивое. Мы с ней сегодня вечером как раз в магазин собрались. Если, конечно, они с отцом освободятся пораньше.       — М-да-а… — озадаченно протянула Самойлова, вместе со мной начиная записывать в тетрадь тему урока: «Формирование постиндустриального общества». — Странная у тебя какая-то мачеха, Зотова. Необычная. Она у тебя, случайно, не инопланетянка?       — Почему это? — я всё ещё привыкала к шуткам подруги.       — Ну, обычно мачехи терпеть не могут своих падчериц: каноны жанра, протест положений и всё такое. А у тебя вот наоборот. Даже странно.       — Нет, она директор и, понимаешь… — я улыбнулась, пожимая плечом, не зная, как полнее, какими словами описать свое отношение к жене отца. — Она просто очень хороший человек, веришь?       Надя мне поверила, на том и сошлись. Но всё равно взяла с меня обещание не дать возможности разным Аринам Гудковым и Катькам Мизулиным утереть нам нос. Как это сделать — я не представляла, но обещала подруге постараться.       После уроков мы с девчонками дружно остались на тренировку по чирлидингу. На следующий день был назначен общешкольный чемпионат по баскетболу, соревнование обещало пройти интересно, многолюдно, и Анна Сергеевна нас здорово гоняла под музыку, каждый раз требуя исключительной синхронности действий и порядка в танце.       Мне казалось, у нас замечательно получается. Даже Катя почти всегда, когда я с мостика становилась на руки, ловила меня так, как того требовала Анечка — в ритм и под колени, пока девчонки за нашими спинами поднимали вверх Свету Стрельцову (что была почти такой же худенькой, как я, но оказалась не такой гибкой). Отступив на шаг, давала встать на ноги, а после вновь замыкала собой кольцо девчонок, вскидывая руки.       — Можно подумать, мы в этой школе не общие знания получаем, а учимся на артисток кордебалета, — привычно ворчала Надя, переодеваясь после тренировки в раздевалке. Сегодня нам всем досталось от тренера, но не в характере подруги было смолчать. — Ну, не могу я ногу выше головы поднять, мои мышцы против такого насилия над природой! Как думаешь, Маша, может, я деревянная?       Надя не была деревянной и даже вполовину такой неумелой, какой себя считала. Она старалась, очень старалась и боялась всех подвести. Сегодня был особый день тренировки, когда девчонки не ссорились между собой, заразившись командным духом, дружно переживали за завтрашний день, и Арина Гудкова, открывшая было рот для ответа, под хмурым взглядом Стрельцовой отвернулась к шкафчику, продолжив красить губы блеском.       Я встала со скамейки и протянула Наде сумку, поправила на спине рюкзак.       — Анна Сергеевна просто переживает, а у тебя все отлично выходит, Надь!       — Думаешь?       — Ну, конечно!       Мы вышли из раздевалки, я улыбалась подруге и не заметила, как врезалась носом в грудь Коли — тренировка по баскетболу вот-вот должна была начаться.       — Маша? Привет, — поздоровался парень, и мне ничего не оставалось, как ответить:       — П-привет.       — Подожди!       Но я уже бежала от него прочь к автобусной остановке, помня, что дома меня ждет мачеха.       А ещё… В ту самую минуту, когда мы столкнулись с Колей, в коридор, ведущий к спортзалу, вошел Яр. Я почему-то не хотела, чтобы он увидел, как крепко меня схватил за руку его лучший друг.

***

      В доме было тихо. Электронные часы на стене показывали три часа дня, и родители ещё не вернулись. Обычно я не любила бывать в доме одна — большой и новый, не до конца обжитый, он казался мне мрачным и гулким, колючим в просторной новизне, когда я слышала свои шаги на лестнице. Но сегодня мне хотелось тишины. Хотелось сбросить с плеч тяжесть прошедшего дня, в котором я снова притворялась, что мне не больно, когда вижу Яра с другими девчонками.       Да, теперь я знала название жалящему чувству. И другому чувству, тоской сжимающему грудь, — тоже знала. Я больше не могла прятаться за страхом перед ненавистью сводного брата от себя самой. Бежать от того, что неожиданно пришло в мою жизнь вместе с приездом в дом мачехи и отца и навсегда изменило её. Кажется, права была Людмила Николаевна: в эти несколько дней я действительно стала старше.       Я скучала по нему, по своему жестокому мучителю — улыбающемуся своей острой, белоснежной хитрой улыбкой другим, уверенному в себе, красивому светловолосому парню. Сама избегала Яра дома и в то же время прислушивалась к шагам за стеной с трепетом и ожиданием в сердце. Слушала музыку вместе с ним и мечтала, что когда-нибудь стану гордой и красивой, и возможно, однажды он перестанет ненавидеть меня.       Зачем? Зачем я приехала сюда, если чувствовать так больно? Если сердце хочет видеть, а злые слова: «Убирайся из моей жизни» — гонят прочь?       Я сама не заметила, как оказалась в его комнате. Ещё минуту назад стояла с чашкой чая в кухне у окна и смотрела на заснеженный двор, а сейчас уже переступила порог чужой спальни и вошла. С любопытством огляделась по сторонам, осторожной улыбкой встречая запах зимней хвои и знакомые вещи сводного брата, что исчезали, а затем появлялись в моей комнате, всё время напоминая мне, кто её настоящий хозяин.       Яр не зря обижался на меня — его новая спальня была такой же просторной, как моя, но выглядела совсем необжитой. Даже новая мебель, не до конца собранная, сгруженная красивой грудой в углу, не добавляла уюта. Так же, как смятая постель и сброшенные на стул вещи. И всё же было здесь что-то привлекательное, опасно-манящее, что заставило меня пройти несколько шагов и опуститься на кровать. Провести рукой по мягкой подушке и даже на секунду опустить на неё голову…       — Маша! Маша, девочка, ты дома?       Господи! Нет, я не могла уснуть! Мне это только показалось! Я пулей вылетела из комнаты сводного брата и заметалась в холле второго этажа, не зная, куда бежать. Выскочила на лестницу, встречая мачеху и отца, в поисках меня уже поднимавшихся по ступенькам.       — Ну, вот и дочь, Витя. Дома, всё в порядке. Лена! — Людмила Николаевна остановилась и приложила к уху отозвавшийся звонком телефон. — Вы уже на месте? Хорошо, поняла. Да, сейчас наскоро перекусим и подъедем с Машей. Выбирайте пока без нас!       — Ты ведь знакома с Катей и Колей? — поинтересовалась мачеха, когда двадцатью минутами позже, натянув шапку, куртку и сапоги, я забиралась к ней в машину, чтобы отправиться в торговый центр за новым платьем, а она садилась за руль. Отца Людмила Николаевна принципиально оставила дома.       — Да, мы с Катей учимся в одном классе, а с Колей я не очень хорошо знакома, он ведь старше.       — Ну и что? Подумаешь! — удивилась мачеха, напомнив мне пристегнуться. Завела машину и мягко вырулила на дорогу. — Колька у Лены симпатичный парень. Наверняка девчонок в школе за нос водит, нет?       — Н-не знаю, наверное.       — Что, неужели не нравится? Ни капельки? В детстве он был таким голубоглазым ангелочком, что мы все называли его Херувимчиком.       Людмила Николаевна улыбалась. Бросив на неё осторожный взгляд, я решилась признаться:       — Не очень.       Женщина засмеялась.       — Ну и правильно! Мой Ярик лучше. Надежнее, хоть и дурак ещё. Вот Катюша знает. Как семьями познакомились, так Лена сыну её в невесты и метит. Как думаешь, Машенька, подойдет она Ярику? Иногда со стороны лучше видно.       И снова сердце застучало, а щёки заалели. Язык словно прилип к небу. Только и смогла, что пробормотать и кивнуть:       — Мне кажется, Катя очень красивая девочка. И… нравится Яру.       Ну вот, сказала. И тут же отвернулась к окну, чтобы не выдать себя взглядом. В глазах защипало при воспоминании о поцелуе сводного брата и Мизулиной в спортзале, и я постаралась поглубже вздохнуть, чтобы успокоиться. Мне предстояло научиться жить с ожившими чувствами к брату, пусть от них было только больно. А Катя… Катя многим мальчишкам нравилась, и Яру тоже, я не могла соврать мачехе.       — Красивая? — женщина задумалась. — Наверно. Кому нравится холодная красота. Я не очень полагаюсь на свой вкус во всех этих новомодных красотах, мне больше по душе простое, человеческое. Как по мне, так ты у меня куда симпатичнее и глазу, и сердцу.       — Я?! — я так удивилась, что развернулась к мачехе лицом. До этого я была самой лучшей только для бабушки.       — Ты, — кивнула Людмила Николаевна с улыбкой. Скосила в мою сторону серый внимательный взгляд. — А чему ты удивляешься, девочка? Я в этом отношении более чем пристрастна, как любой родитель. Вот и Ярик у меня ещё тот болиголов, так ведь мой же. Бестолковый, но любимый сын.       — Н-не знаю.       — Зато я знаю. И кажется мне, моя милая, что придет момент, и мы с тобой ещё посмеемся над нашим сегодняшним разговором.       — Ох, Машенька, — вздохнула мачеха спустя время, когда перед нами выросло высокое здание торгового центра и показалась запруженная машинами парковка, а шумный проспект остался за спиной, — что-то я волнуюсь. Первый раз так переживаю, словно сама собираюсь на бал. Чудо да и только! Хорошо, что Лена с дочерью решили составить нам компанию. Это не рубашку Ярику купить, в платьях мне, как советчику, доверять нельзя. Разве могла я подумать, что придется иметь дело с девочкой…       — Извините.       Мачеха снова рассмеялась. Я давно не видела эту волевую женщину в таком хорошем настроении. Припарковав автомобиль у входа, она вышла из машины и мягко обняла меня за плечи.       — Пошли уже, моя скромница. Чувствую я, что нам обеим это до жути понравится.

***

      Катя с мамой ждали нас в кафе. В торговом центре в это вечернее время находилась уйма народа, и мы не сразу нашли их. Увидев подругу с дочерью, мачеха приветственно махнула рукой.       — Здравствуйте, девочки! А вот и мы с Машей!       — Привет, Люда!       — Здравствуйте…       Подойдя ближе, все обменялись приветствиями, и я очень понадеялась, что Людмила Николаевна не заметила, как поспешно Катя отвернулась, чтобы не поздороваться со мной.       Я вновь подумала о том, что не сделала этой девочке ничего плохого. Что с удовольствием с ней подружилась бы, будь она такой же приветливой, как Надя. Жаль, что я ей так не нравлюсь. Наверно, её брат Коля сказал правду: это очень важно для них — кто ты и откуда приехал. Девочке из шахтерского городка не было места рядом. Я почувствовала, как на плечо снова опустилась рука мачехи.       Платье для бала Елена Александровна купила дочери ещё две недели назад, а сегодня крутила перед собой модные лаковые туфельки на каблучке, синего цвета, что, по её словам, чудеснейшим образом подходили к голубому платью Кати и васильковым цветам в светлых волосах.       — Ещё бы визажиста найти достойного, чтобы со вкусом и руками. И парикмахера. И чтобы цену космическую за услуги не драл! Ты бы знала, Мила, в какую кругленькую сумму нам с Мишей обошелся прошлогодний бал. Да и этот, смотрю, в не меньшую копеечку выльется, а всё ради любимых отпрысков. Кольке вот тоже костюм новый купили, фирменный — вырос за год мальчик наш, как на дрожжах. Ещё немного — и Яра твоего перегонит.       — Ох, сомневаюсь, Лена, — мягко возразила мачеха. — С таким-то акульим аппетитом, как у моего Ярика, — вряд ли, — улыбнулась уверенно. — Мы ведь тоже на месте не стоим, мужаем. Вон, Витю в плечах почти догнал, а муж у меня мужчина не хлипкий. Жаль, мало времени следить за сыном, всё работа да работа. В прошлом году мои мужчины сами с костюмом справились, чтобы не дергать мать, а в этом — не могу. Маша у меня. Хочется порадовать падчерицу праздником. Не скоро в их школе появится что-то подобное.       — Да уж, — женщина вздохнула, и я почувствовала на себе её изучающий взгляд. С нашей первой встречи прошло время, и она заново рассматривала меня, словно воспоминания стерлись из памяти. А возможно, я действительно изменилась: мне очень хотелось верить в последнее. — Вижу. Кто бы мог подумать, что у Вити есть дочь…       Мачеха легко оборвала подругу.       — Лена, не начинай. Ведь сказано уже сколько раз!       — Как хочешь, Люда, — она снова подняла к лицу туфли и улыбнулась: — Мила, посмотри: правда, прелесть? Последний размер и именно наш! Как будто специально Катеньку ждали. Представляю, какой она будет у меня красавицей. А ведь ещё есть выпускницы, и надо об этом помнить.       Если секунду назад между женщинами и промелькнуло что-то похожее на напряжение, то оно тут же исчезло.       — Очень красивые туфли, — согласилась мачеха. — Со вкусом у тебя, Лена, всегда было всё в порядке.       — Так для Ярика стараемся, — игриво рассмеялась женщина. — Чтобы и шанса парню не оставить пройти мимо. Завидный жених у тебя, Люда, растёт. Боимся упустить!       — Мама, перестань! — это недовольно сказала Катя, и на её месте я бы точно так же смутилась. — Здесь же Маша!       — И что? — удивилась подруга мачехи. Наклонилась к столику, чтобы спрятать туфли в коробку, а затем в сумку. — Маша, можно сказать, свой человек в семье. Сводная сестра Яру. Думаю, она за тебя только порадуется…       — Нет! Я не хочу! Не хочу, чтобы она… Чтобы он… — Но Кати всё-таки удалось взять себя в руки и закончить спокойно, пусть глаза девушки и сверкнули в мою сторону холодом. — Чтобы всё знали, какой у меня будет наряд. Не хочу!

***

      Модный бутик вечерних платьев, в который нас привела Елена Александровна, поражал ценами. Я услышала одну, озвученную девушкой-продавцом по просьбе незнакомой покупательницы, и ужаснулась: платье, похожее на летний сарафан, только длиной в пол, стоило как три бабушкиных пенсии! Здесь всё было дорогим и необычным. И таким красивым! Со слов мамы Кати я поняла, что платье для бала она купила именно в этом магазине, и с удовольствием рассматривала вещи, представляя, какое оно, должно быть, красивое. И обязательно понравится Ярк, как нравилась сама Катя. Нет, я не верила по-настоящему, что одно из этих платьев может стать моим. Скорее любовалась красивыми нарядами.       Это платье я увидела случайно. Оно висело на манекене, стоявшем во главе угла, и я остановилась возле него как вкопанная, не в силах отвести глаз. Бледно-розовое, в мелких капельках страз и с легким кружевом на лифе, длиной выше колен — оно словно специально было сшито для очень молоденькой девушки, настолько было нежным, чувственным и изящным. Летящим как тюль, колышущийся под дуновением ветерка. Девушка, надевшая его, могла запросто почувствовать себя необыкновенной.       Я просто прикипела к нему взглядом, не веря, что подобная красота существует. Что одежда может быть такой изысканной. В этот момент даже мысли не допуская, что оно может стать моим.       — Нравится? — спросила Людмила Николаевна, остановившись за моей спиной, и я потрясенно кивнула:       — Да, очень.       Где-то у плеча отозвалась Катя, и тут же удивленно воскликнула Елена Александровна, обращаясь к продавцу:       — Что я вижу! Как же так, девушка? Платье всё ещё не продано?.. Но вы сказали, что оно якобы отложено ещё две недели назад! Я не могла ошибиться. Или у вас появилось ещё одно подобное платье? Что это за игры с покупателями, не понимаю…       Продавец за товарной стойкой быстро подняла голову от кассового аппарата и приветливо ответила, не растерявшись от подобных слов.       — Нет, платье эксклюзивное и продается у нас в единственном экземпляре, что подтверждает гарантия производителя. Извините, но мы только сегодня его вновь вывесили. К сожалению, клиент не смог оплатить покупку, но до последнего оплачивал бронь. Подобная практика не противоречит правилам нашего магазина, если срок оплаты покупки не превышает двух недель.       Очень вежливо и предельно ясно, но я всё равно уже не слышала окружающий мир. Я смотрела на это нежное розовое чудо и не могла насмотреться.       — Красивое платье, — согласилась с подругой мачеха. — И, кажется, приглянулось моей Маше. Девушка, — недолго думая обратилась она к продавцу, пока я продолжала витать в облаках, — будьте добры помочь нам с примеркой.       — Но, мама… Они же сказали, что его купили. Они сказали!       — Катя, прекрати.       — Я хочу это платье! Именно это и никакое другое! Ну, пожалуйста! Мы ведь его первыми нашли!       — Я не стану покупать второе платье к празднику только потому, что тебе так хочется. Ты уже не ребёнок, должна понимать, что это дорого даже для нас. К тому же мы уже купили туфли.       — Ну и что? Так нечестно!       — Люда, — Елена Александровна с виноватой улыбкой смотрела на подругу. — Может, выберешь для Маши другое платье? Здесь много красивых. Я с удовольствием помогу.       У меня замерло сердце от ожидания ответа, я бы не смогла сказать мачехе и слова против. Но она ответила, и сердце забилось вновь. Лишь только голос её затвердел, зазвучал по-иному, нотками, которым не хотелось перечить.       — С радостью, если Маша захочет другое. Но кажется мне, что ей нравится именно это.       Уже после, в примерочной, когда Елена Александровна с дочерью ушли, сославшись на срочные дела, девушка-продавец невзначай добавила, помогая застегнуть молнию на талии и поправляя на мне юбку:       — Ваши друзья зря расстроились. Я говорила им в прошлый раз, что это платье на очень стройную девушку. Подружке вашей дочери было бы в нем неудобно…       Людмила Николаевна купила мне не только платье. Но ещё туфельки и поясок в цвет серебристой лаванды. Я держала всё это в руках и чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете. У меня было платье и было приглашение на мой первый Зимний бал. Если бы на свете существовала настоящая Золушка, она совершенно точно не могла быть счастливее меня!

***

POV Ярослав.

      — Стоп игра! Был удар по руке!       Прозвучал судейский свисток, и я, подпрыгнув, с раздражением отбросил мяч в сторону, так и не бросив его в корзину. Повернувшись к тренеру, оттолкнул Коляна, вставшего на пути.       — Фол в нападении! Технический фол! Ещё один штрафной, Дронов, и я тебя к чёртовой матери вышвырну из игры! Дисквалифицирую до конца года! Это что за блокировка соперника? Что за захват мяча? Ты что, «Озверина» выпил? Ты мне, Дронов, свой характер на поле не показывай! Здесь я царь и бог! А ты — командный игрок, ясно?! Не хватало мне тебя ещё на завтрашней игре воспитывать!       — Ясно, Максим Аркадьевич.       — Школу хочешь опозорить перед гостями? Зарубить мне чемпионат области? Так я тебе быстро красную галочку в характеристику впишу! Будешь у меня не в баскетбол в университете играть, а у психолога в кабинете крестиком вышивать до посинения! Вон с поля, Дронов! Все по домам! Отдыхать, и чтобы завтра мне выложились по полной! Не то я вам быстро гайки на шеях завинчу!       Я стянул футболку через голову, вышел из спортзала и направился к раздевалке. Игнорируя окрики ребят и удивленные вздохи девчонок, привычно звучащие с балкона, швырнул мокрую вещь прочь. К чёрту! Сейчас мне хотелось убраться отсюда, иначе я больше не мог сдерживать себя в опасной близости от Коляна. Что бы ни пришло сегодня в дурью башку некогда лучшего друга, зря он решил играть со мной. Напряженность между нами и так опасно звенела на натянутом нерве, это не могло продолжаться вечно.       Он разговаривал со скелетиной. Разговаривал! В то время, как я предупреждал его держаться от девчонки подальше. Держал за руку. Чёрт! Ладонь сама собой сжалась в кулак и врезалась в металлическую дверцу шкафчика. Впечаталась в металл ещё раз, уже сильнее, окончательно деформируя стальную поверхность и окрашивая её красным. Натянутая на костяшках кожа треснула, в пальцах вскипела боль, и я шумно выдохнул, закрывая глаза, хмурясь. Обещая себе, что пройдет совсем мало времени и Колян расплатится со мной сполна.       А сейчас пора убираться отсюда, пока я ещё могу себя контролировать.       Рыжий ответил на звонок сразу. Удивился, но телефон подруги, что была с ним на вечеринке в Лесном, а до этого уже одарила меня вниманием на его даче, дал. И даже посоветовал не борзеть и помнить, кто кому должен. А ещё не быть сволочью и купить девчонке что-то сладкое и сигареты. К чёрту! Как будто мне было до того.       Подруга жила в общаге, узнала и приняла меня сразу. Я знал, что она официантка и работает в баре, но всё равно не слушал её оправдания, когда она, посмеиваясь и рассказывая, как перебивается с хлеба на воду, выуживала из моих одеревеневших под её взглядом пальцев денежную купюру: «Вот, возьми на сигареты, а ещё купи себе чего-нибудь». Зато сразу перешла к делу, понимая, что мне от неё нужно. Не требуя внимания и нежности, в этой низкой, бесчувственной игре повела сама. После попробовала напоить чаем и накормить, но я развернулся и ушел, почти ненавидя её за доступность. За то, что с ней всё было так легко и просто. В первый раз чувствуя себя мерзко и гадко оттого, что не смог получить желаемого. Как будто незнакомое чувство, глубоко спрятанное внутри, не позволило ощутить себя живым. Как будто предал что-то, чему не мог дать название.       Наш дом в Лесном стоял непривычно темен и тих. Я знал, что скелетина, находясь в доме одна, всегда оставляла зажженными лампы в холле первого и второго этажа в надежде, что тени высоких и новых стен не украдут её у отца. Трусиха. Сейчас же в окнах было тёмно. Свет горел лишь на кухне.       — Уже вернулся? — отчим встретил меня приветливо, помешивая деревянной лопаткой ужин, который готовил на плите. Я всегда удивлялся, как легко матери удавалось руководить мужем. А впрочем, кажется, он сам был не против. Кто их знает. Но именно с появлением Бати в наш с матерью дом пришел уют и ощущение полной семьи. Становясь старше, я всё больше хотел свободы, но всё ещё нуждался в этом чувстве домашнего очага. — Поздно ты.       Я бросил сумку у стены, сел на стул и вытянул ноги перед собой. Взяв со стола хлеб, рванул зубами корку. Молча прожевал и только после ответил.       — Да как всегда. Школа, тренировка. Потом потусили с ребятами в городе. Нормально всё, Батя. Что готовишь? — Картошку жарю, тебе как? Сойдет? Нет настроения что-то выдумывать. В холодильнике есть сыр, ветчина. Обойдемся простым сегодня.       — Вполне. Пахнет аппетитно.       Да, отчим умел готовить, а я был голоден, как зверь. И как всегда, когда думал о голоде, вспомнил скелетину. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть её, даже зная, что она не спустится вниз. Только если мать к ужину позовёт.       — Кстати, Батя, где наш директор? Спит? Снова хлебозавод в шеренгу строила?       — Нет. В торговый центр уехала, скоро вернется.       — Одна? — не сказать чтобы я удивился, но это было за рамками правил. Мать не любила одиночества, так же как я. — Что-то на неё не похоже, — заметил лениво, — да и на тебя тоже. Батя, не темни.       Отчим поспешно отвернулся, отошел от плиты к столу, чтобы нашинковать лук. Застучал ножом по доске.       — Нет, не одна, с Машей.       — А-а, — это уже было интересней.       — За платьем уехали. У вас в школе вроде как праздник намечается, вот Люда и решила…       — Ясно.       — Яр, — голос отчима остановил меня уже на пороге кухни, — надеюсь, ты не против?       Чёрт! И почему такое виноватое лицо? Он же о своей дочери говорит! Смешно. Кто, как не он, должен заботиться о её шмотках.       — О чем ты? — а впрочем, это не было моим делом. Насколько это было нужным ему, я понял, едва увидел Эльфа впервые.       Но отчим уже отвернулся. Отошел к умывальнику, включил воду, споласкивая нож.       — Неважно. Иди, Яр, мой руки и приходи, вместе подождем наших женщин.       Не знаю, понял ли он сам, что сейчас сказал, но мы вдруг подняли головы и встретились острыми взглядами.       Да, мне следовало помыть руки, отчим был прав. И не только руки. Я хотел под горячий, обжигающий тело душ, чтобы смыть с себя грязь, что почти душила. Подруга Рыжего облизала мне всю шею, и не только шею, в пылу умело наигранной страсти, — я до омерзения был сам себе противен.       Ступени скрипнули, я поднялся наверх и вновь оказался у комнаты скелетины. Остановился возле двери, мрачно буравя дерево взглядом. Испуганное лицо Эльфа рядом с Коляном снова всплыло в памяти, кипятя кровь. Я коснулся ладонью двери и тут же задохнулся, вспомнив её ночную. Тёплую, дрожащую… и такую нежную под моими пальцами, что от одного воспоминания о её коже вновь ощутил себя преступником.       Проклятая сводная сестра, почему, ну почему я не могу выкинуть тебя из головы! И твои слова о любви к другому? Почему призналась? Почему не отрицала? Что тебе стоило ответить иначе! Я ведь был почти сломлен, почти готов… Что? На что я был готов?.. Я не знал. Только всё ещё помнил, как мягко отражался в её больших и красивых глазах свет зимней ночи, завораживая гнев, что привел меня к ней. Легко усмиряя и подавляя его одной лишь близостью девчонки. Как открыто она смотрела на меня, как будто ждала, что я решусь на большее.       В это мгновение она была всем, чего я хотел. Всем, что мне было нужно.       Я сам не заметил, как прикоснулся к ней, а затем ощутил практически физическую боль, когда лишился тепла её тела. Слова, слетевшие с губ, ранили в самое сердце. Никогда ещё я не чувствовал себя таким разбитым.       Чёрт! Это какое-то грёбаное наваждение, от которого нет избавления! Отрава, проникшая под кожу! Сегодня я надеялся забыть Эльфа — тщетно. Даже физической разрядки не хватило, чтобы хоть ненадолго освободиться от мыслей о ней. О своей юной и тощей сводной сестре, в которой ещё было так мало от настоящей женщины, но которая манила меня к себе как самый желанный на свете магнит, сводя с ума. И за эту слабость я ещё больше ненавидел её. Сам избегал встречи, не желая видеть.       Зачем? Зачем она приехала сюда! Зачем появилась в моей жизни! До неё всё было до сволочного легко и просто. И так понятно. А теперь я стоял у её комнаты, в которой ещё недавно спал сам, как последний дурак, прислонив ладони к стене, упершись лбом в дверь, и понимал: да, я не хотел её видеть, но определенно я хотел её чувствовать. Очень хотел.       Чёрт!       Я вошел в свою спальню и упал на постель, закрыв глаза. Выругавшись вслух, с силой ударил кулаками в матрас, гоня мысли прочь. Рядом со сводной сестрой я превращался в тряпку, и мне это совсем не нравилось.       Ноздрей неожиданно коснулся почти неуловимый флер знакомого запаха, тонкий и нежный, как сама девчонка, и я рассмеялся, думая, что схожу с ума. Рванув из-под головы подушку, накрыл лицо, заглушая собственный смех… и вдруг вскочил с кровати, хлопнув ладонью по выключателю…       Нет, я не мог ошибиться!       Когда мать со скелетиной вернулись, мы с Батей сидели в кухне, смотрели по телевизору «Бои без правил» и пили чай. Заметив меня, девчонка собралась бежать к себе наверх, но мать уверенно повела её за собой.       — А вот и мы! Всем привет! — произнесла довольно, сгружая пакеты, и, тяжёло вздохнув, опустилась на стул. Протянув руку, привычно потрепала меня по макушке. — Как дела у моих мужчин? — спросила весёло, и я догадался, что сейчас ей это вряд ли по-настоящему интересно знать.       Госпожа директор сияла как начищенная копейка, и мы с отчимом удивленно переглянулись.       Не заставляя жену ждать, Батя встал, чтобы включить чайник.       — Ну как прошел вечер в погоне за покупками? — спросил он, наполняя тарелки ужином для жены и дочери, и мать, улыбаясь, оттопырила палец вверх.       — Просто отлично, Витя! Ты не поверишь, оказывается шопинг — это настоящая охота! Как хорошо, что я не приверженец подобного вида спорта. Но сегодня мы с Машей были неподражаемы и увели платье у самой зазнобы нашего Ярика! Так что вы оба можете нами гордиться.       — У кого это? — поднял Батя бровь, но, тут же догадавшись, довольно хмыкнул: — А-а, ясно. У Мизулиных, да? И что же Лена, так просто тебе спустила проигрыш? Что-то на неё не похоже.       — А что ей оставалось делать? Ну не тягаться же с самой Людмилой Дроновой! Не та закалка и разные весовые категории. Я была непоколебима как скала. И настолько же уверена в том, что нашей девочке наряд подойдет куда лучше, чем Кате. Ох, Витя, — вздохнула мать, — видел бы ты, какая у тебя дочь красавица. Сама смотрела на неё в новой обновке и удивлялась. Уверена, пройдет пару лет, и отбоя от женихов у нашей Маши не будет. Придется ружье покупать. А, правду я говорю, Ярик?       Скелетина стояла у стены, сделав шаг от порога, и всё это время я не спускал с неё злых глаз, пытаясь унять зашедшееся при виде сводной сестры сердце. Невероятно, но на губах Эльфа витала улыбка, глаза светились, а на щеках играли еле заметные ямочки. Она смущалась, но выглядела непривычно счастливой.       Хитрая синеглазая проныра! Что только на вид казалась несмелой и кроткой! И всё же что-то в душе заставляло меня любоваться Эльфом.       Мать ждала ответ, и я лениво пожал плечом, отворачиваясь к телевизору.       — Мне всё равно, — сказал, заставив её рассмеяться.       — Ну, конечно! Иного я от тебя, Ярик, и не ожидала! Ничего, — махнула рукой, — мы Маше другого сторожа с ружьем найдем! Неравнодушного! — а Батя неожиданно напрягся.       — Люда, а это платье для Маши… Оно дорогое? Зная, как Лена обхаживает дочь…       — Красивое, — ушла от ответа мать, наблюдая за падчерицей, которая, сполоснув руки, сейчас садилась за стол. Войдя, сводная сестра так ни разу и не посмотрела на меня. — Остальное не важно.       — Люда, ты не волнуйся, я тебе всё верну, слышишь! Всё!       — Ай, брось, Витя! Разве дело в деньгах? Я Маше тоже вроде как не чужой человек, давай не будем при детях.       При детях не стали — спорить с матерью отчим никогда не любил. Но и покупки смотреть не спешил. Сейчас он выглядел таким же напряженным, как я. Жаль, мне ужасно хотелось смутить скелетину: вряд ли они с матерью выбрали действительно что-то стоящее, иначе Елена Мизулина вырвала бы эту вещь зубами для своей дочери, или я плохо знал госпожу директора, никогда не интересовавшуюся модой. Всё давно привыкли к капризам Катьки. Наверняка какой-нибудь детский сад в рюшах.       — Соль подай!       — Что? — девчонка от неожиданности вздрогнула. Подняла взгляд от тарелки, заморгала испуганно. — Д-да, конечно, — неловко протянула руку.       — И сахар, — мать с Батей беседовали о чем-то своем. В последний час отчиму дважды звонили с хлебозавода — им всегда было что обсудить.       — Вот, возьми, пожалуйста.       — Может, и чаю нальешь, раз уж ты у нас такая добрая?       Я вертел перед собой чашку, из которой она обычно пила, и которую опрометчиво забыла в моей комнате, и с холодом смотрел в синие распахнутые глаза, надеясь, что мне не придется разбить столовый предмет при матери.       Не сразу, но скелетина сообразила, о чем речь. Побледнела, изменившись в лице, но чай налила. Поставила передо мной дымящуюся чашку, мелькнув перед глазами тонкими фарфоровыми пальчиками.       Не в силах больше играть, я хлопнул дверью кухни.       — Ярик! Ах ты ж, охламон! Ты что себе позволяешь? С какой цепи сорвался? — крикнула вслед мать, но мне было уже всё равно. Всё, что я хотел сказать скелетине, я собирался ей сказать наедине. И плевать, понравится это кому-нибудь или нет!       Я оказался прав в своем ожидании, и она недолго оставалась за столом. Поблагодарив родителей за ужин, юркнула в дверь, прошелестела тихими шагами по холлу, заскреблась мышью по лестнице. Сбилась с шага, заметив, насколько в холле второго этажа тёмно. Правильно, ей было чего опасаться в этом доме гораздо больше темноты. В отличие от сводной сестры, чтобы видеть и ждать, её брату не нужен был свет. Впрочем, сейчас я не мог думать ни о чем другом — только о том, что она делала в моей комнате.       Я дождался её на верхней площадке и шагнул навстречу худенькой фигурке, вспрыгнувшей на ступеньку. Не намереваясь больше терпеть в одиночку всё то дерьмо, что кипело внутри меня, причиняя боль при мысли о сводной сестре, при мысли о том, что её волосы, возможно, касались моей подушки, сказал со злостью и раздражением, которые зудели солью на коже. Полушепотом, так, чтобы слова прозвучали для нас двоих.       — Жаль, скелетина, что ты решила прийти в мою комнату, когда там не было меня. Я бы нашел, что тебе показать. Ну и как? Отыскала то, зачем приходила? Убедилась, насколько уютнее устроилась? Как щедро моя мать расстаралась для бедной родственницы? Чего ты хотела?! Чего, отвечай!       — Н-ничего, — она, охнув, тут же отступила назад, намереваясь сбежать, но поздно, я уже поймал её. Дернул к себе, едва успев удержать от падения.       — Что ты делала в моей спальне?! В моей постели?! Я знаю, ты была там. Была!       Руки впились в щуплые плечи и прижали девчонку к стене. Я сам не заметил, как склонил голову к скелетине, обхватил пальцами точеный подбородок, поднимая её лицо навстречу злому взгляду. Прошептал хрипло, ловя скупой свет в блестящих глазах. Обдавая рваным дыханием нежную щёку.       — Не смей больше входить ко мне, поняла?! Не смей касаться моих личных вещей. Не смей, когда меня нет. Никогда!       — Я случайно, честное слово. Не знаю, почему вошла. П-пожалуйста, Яр, отпусти меня.       Но я уже не мог остановиться, даже увидев испуг в её глазах.       — И никогда… Никогда не смей разговаривать с Коляном, слышишь? Иначе я за себя не отвечаю, и вы поплатитесь. Оба! Ты не его! Не его, запомни!

***

POV Маша.

      Я уже ответила Яру: «Да», — а он всё равно не отпускал меня. Продолжал прижимать к стене, навалившись грудью, тяжёло дыша, но больше не сжимая лицо. Рука освободила подбородок, замерла… и вдруг погладила щёку — неожиданно бережно и осторожно. Большой палец, дотронувшись до губ, медленно обвёл их, раскрывая…       — Эльф…       Другая ладонь сводного брата поднялась с плеча на шею, забралась в волосы… Смяв их с каким-то злым отчаяньем, медленно поползла по спине вниз, остановившись на талии. Напряглась, притягивая меня ближе к парню.       — Эльф, не мучь меня, я устал.       Меньше всего на свете я хотела сделать Яру больно. Я боялась и не понимала его. Скучала по нему и хотела бежать. А сердце стучало, стучало, стучало как заполошное… И предательски билась жилка на виске, встречая учащенным пульсом обжигающее кожу дыхание.       — Скажи мне сейчас. Просто скажи.       — Что?       — Что я нужен тебе. Только я и никто больше.       Он был сумасшедшим, мой сводный брат, и сейчас стоял как никогда близко. Я могла чувствовать его тело: сильное, крепкое и такое горячее. Он жадно обвивал меня, лишив возможности двигаться, но, запрокинув голову, я могла видеть его глаза. Едва различимые в темноте холла, они смотрели на мои губы.       — Я тебя не понимаю, Яр. Ты сказал, что ненавидишь. Что не разрешаешь касаться… Не понимаю, чего ты хочешь?       — Хочу. Да, я хочу, Эльф, но лучше тебе не знать, что именно. И это дерьмово больно, вот так хотеть. Ты как рана, что мучит меня и не заживает. С другими не заживает. И страшно, что если начну, уже вряд ли смогу остановиться.       Я вздрогнула и чаще задышала, почувствовав, как его пальцы, скользнув под свитер, легли на живот. Погладив кожу, несмело поползли выше. Красивое лицо с рваной чёлкой склонилось, и губы сводного брата почти коснулись моих.       — Как же здорово ты пахнешь, Эльф. Молоком и нежностью, убойное сочетание.       — Яр…       — О, чё-ёрт.       Он чертыхнулся, но руку убрал. Вернув ладонь на щёку, снова мягко обвёл пальцем контур моих губ.       — Не бойся, я знаю, что рано. Знаю, но чувствую, как желание убивает меня. И это по-настоящему паскудно, что ты рядом! Прав Рыжий! Каждый грёбаный раз прав! Лучше бы ты убралась отсюда к чёртовой матери! Или никогда не приезжала!       Он неожиданно отпустил меня и отступил, тихо и зло рассмеявшись. Сквозь рваную чёлку блеснули холодом стальные глаза, а белозубый рот оскалился в кривой усмешке с клыками.       — Яр, прекрати. Пожалуйста.       — Что, попалась, сестрёнка? Как дешёвая рыбка в солёную юшку. Глупая, доверчивая скелетина! Малолетняя дурочка! Ты же не думаешь, что на самом деле могла мне понравиться? Тощая девчонка из Славянки, у которой и груди-то нет? И Коляну тоже! Держись от нас подальше, и будешь цела! Поняла?       Я не стала дальше слушать и не могла на него смотреть. Слова ударили в меня, словно ушат ледяной воды с колким крошевом, едва не остановив сердце. Оторвав плечи от стены, я, пошатываясь, направилась в свою комнату.       — Стой, Эльф! — пальцы Ярослава скользнули по руке, но поздно: сорвавшись с места, я уже скрылась в своей комнате, оставив его за дверью. Привалившись спиной к дверной створке, крепко зажмурила глаза, которые знакомо защипало от слёз: больше я из-за него не расплачусь!       — Уходи, Яр! Уходи, слышишь! Иначе я закричу!       Но он стоял, и я чувствовала его каждой клеточкой тела, будто ничего не разделяло нас. Провёл раскрытой ладонью по двери, негромко стукнул в стену кулаком.       — Лучше так, Эльф, поверь. Чёрт!       — Уходи!       — И запри дверь, если не хочешь сюрпризов.       Сюрпризов я не хотела, сегодня у меня их и так оказалось предостаточно, поэтому тут же последовала совету сводного брата.       Ещё долго за стеной играла музыка, слышались шаги, а я всё лежала и смотрела в ночное окно на зимнее небо, размышляя о том, каким разным на события может быть обыкновенный день провинциальной девчонки и какими жестокими люди. Слова Яра всё ещё звучали в голове, душа замирала от острой обиды, а сердце всё равно не хотело слышать.       Ну, почему, почему, почему?!

***

      Я проснулась рано. В стареньком отцовском телефоне будильник работал исправно — у меня ещё оставалось немного времени, чтобы перед школой и ответственным днем соревнований привести себя в порядок. Приняв душ, наскоро высушила голову феном, оделась и спустилась в столовую, понадеявшись уйти из дома раньше сводного брата, как убегала всегда. Но Яр уже сидел в кухне за столом рядом с отцом, а Людмила Николаевна суетилась у плиты, за что-то сердито отчитывая сына.       Всего на секунду, прежде чем я отвернулась, мы встретились с Яром взглядами.       — Доброе утро.       — О! Доброе, Машенька! Вот и ты встала, — прояснилось лицо мачехи. — Проходи, девочка, садись, — пригласила по-хозяйски. — А я здесь с утра блинами занялась. Такая работа у нас с Витей беспокойная — некогда своих детей и побаловать по-человечески. Хорошо хоть сегодня позавтракаем все вместе, как нормальная семья. А то вечерами вот только и видимся.       Чайник как раз засвистел, и я прошла к плите, чтобы разлить всем чай, — в этой семье редко пили кофе. Поставила дымящиеся чашки перед сводным братом и отцом, достала из холодильника малиновый джем, сметану, добавила в прибор салфетки и села за стол, стараясь не показать хозяйке дома, как неуверенно я чувствовала себя этим утром рядом с её сыном. Что бы ни случилось между нами с Яром, расстраивать Людмилу Николаевну мне совсем не хотелось. Особенно после того, насколько доброй она вчера была со мной.       — Ну как, Маша, готова к выступлению? — обратилась ко мне мачеха, заняв стул возле мужа. — Мне тут Лена три недели назад всё уши прожужжала этим новомодным чирлидингом. Уговорила родительский комитет костюмы заказать для девочек, чтобы не хуже заграничных, и преподавателя найти. Надеюсь, не прогадали с подготовкой и школа покажет себя на уровне? Поддержите своих мальчишек?       — Конечно, — я не могла не улыбнуться. Кивнула, соглашаясь: — Не прогадали, Людмила Николаевна. Анна Сергеевна хороший и требовательный тренер, девочки её слушают. А номер наш очень красивый, и музыка хорошая. В моей старой школе не было ничего подобного, только кружок танцев для младших классов. Когда была маленькой, мы часто выступали на утренниках.       — Так тебе нравится?       — Да, очень.       — Вот и славно! — протянув руку, мачеха сжала мои пальцы, скомкавшие на столе салфетку. — Мы с Витей только рады. Жаль, не сможем приехать посмотреть на вас с Яриком — у нас итальянцы на повестке дня, контракт новый подписываем, наверняка с юристами проторчим на работе до вечера. Но мысленно обещаем быть с вами!       — Да, жаль, — и я действительно сказала это честно. Мне на самом деле хотелось увидеть жену отца среди родителей и гостей школы.       — Ну, ничего, Маша, не переживай, в конце концов, у тебя есть сводный брат, вот и присмотрит за тобой. Кстати, Ярик, — обратилась мачеха к сыну, — всё это спортивное мероприятие, соревнования ваши, на который час назначены?       — На три часа, — лениво ответил Яр, взглянув на мать. Сейчас его светлая чёлка была откинута с лица, и он выглядел непривычно серьёзным. Мое внимание привлекли длинные, бледные пальцы со сбитыми в кровь костяшками, напряженно обхватившие чашку.       — Значит, закончится не раньше пяти-шести?       — Значит.       — Вот и проводишь после Машу домой. Привезешь в Лесной, а там уж чеши гулять куда хочешь. Но чтобы девочка была у меня вечером дома, ясно?       Я напряглась. Слова мачехи удивили, и я была больше чем уверена, что Ярослав откажется. Нагрубит или просто уйдет. Вчера он ясно дал понять, насколько тощая скелетина ему смешна и безразлична, — мне совершенно не хотелось себя навязывать.       — Не надо, Людмила Николаевна, — попробовала робко возразить, — я сама, ещё не поздно…       — Помолчи, девочка. Ярослав?       Не отказался. Буркнул равнодушно и хмуро, вытирая руки:       — Угу.       — И чтобы больше никаких драк мне в школе, накажу!       Он ушел раньше, оставив ворота открытыми. Я очень старалась отстать и в то же время не опоздать на урок и с облегчением выдохнула, оказавшись на остановке одна. А после, спрыгнув с автобуса, вместе с припозднившимися учениками торопливо побежала к школе.

***

      — Не поможет.       — А я говорю, поможет.       — Ерунда какая-то.       — Много ты понимаешь, Зотова, в карма-пхале, удаче и индуизме! Надо просто скрестить пальцы, вот так перед лицом, плюнуть на них три раза — тьфу, тьфу, тьфу! Представить ауру сияющим белым шаром, и тогда точно всё получится! Счастливая карма запечатается, и везение нам обеспечено!       Я рассмеялась. Это было совсем не похоже на Надю, но она сегодня так волновалась перед предстоящим выступлением, что целый день несла чепуху. Самойлова тут же обиженно поджала губы.       — И ничего не смешно!       — Ещё как смешно, Надь! Хорошо, что мама тебя не слышит, иначе точно провела бы с тобой оздоровительную беседу. Где ты подобное вычитала? В Интернете?       — А хоть бы и там. Что, думаешь, глупость?       — Уверена!       — Слушай, Маш, — сдалась подруга, тяжёло выдохнув. Открыв школьную сумку, опустилась на стул. Бросила тетрадь и дневник на парту. — Я правда волнуюсь и ничего не могу с собой поделать. Ну зачем, зачем наша Марина Владимировна записала меня в чирлидерши? Я же самая толстая и неуклюжая. Только это между нами! — тут же строго наставила на меня палец, сдвинув брови. — А на соревнованиях будут гости из других школ и даже взрослые парни из лицея. Да мне прекрасно жилось без всего этого!       Сегодня был трудный и волнительный последний день школьных занятий. Впереди ждал баскетбольный матч, наше выступление и подготовка к завтрашнему Зимнему балу, совсем неудивительно, что Надя нервничала. Я и сама чувствовала себя не очень уверенно. Особенно под косыми взглядами и непонятными смешками Кати и её подруг, сопровождавшими меня весь день. И всё же слова Нади искренне возмутили.       — Что ты такое говоришь, Самойлова? С ума сошла? Вот уж не подумала бы, что услышу от тебя подобную чушь. Надь, соберись, слышишь? Всё будет хорошо, вот увидишь!       Я села за парту рядом с подругой и погладила её по руке. Кто бы мог подумать, что эта сильная девочка окажется такой трусихой.       — Ох, ладно, Зотова, уговорила, — Надя наконец-то улыбнулась. Сдула решительно чёлку с глаз. — Так и быть, клятвенно обещаю, что стойко переживу свой позор и больше не вякну, а то самой от себя тошно. Лучше скажи, чего это Мизулина на тебя сегодня так реагирует странно? Ты что, нашей ледышке в волосы жвачную резинку сунула? Или последний диетический крекер отобрала? Чего она пялится на тебя с утра? Доиграется, что я ей фигу под нос суну, просто не хочется себе день портить.       Катя с подругами в очередной раз громко рассмеялась, и я рассказала Наде о вчерашней поездке с мачехой в торговый центр и о нашей встрече с Мизулиными.       — Вот жаба завистливая, так и думала, что тут без истории не обошлось. А твоя мачеха — молодец! Правильно сделала, что уела зазнаек! Есть на свете справедливость! А эти дуры — Гудкова и Коренеева — ведут себя как тупые курицы. Спорим, что если Катеньке приспичит высморкаться, они безропотно подставят ладошки.       Спорить с подругой я не стала, а решила, как раньше, просто не обращать внимания. Дочь Елены Александровны с самого начала невзлюбила меня, её сегодняшнее поведение не оказалось неожиданным проявлением антипатии. Я искренне понадеялась, что когда-нибудь ей надоест. На завтрашнем празднике Кате предстояло стать королевой бала — об этом судачили всё кому не лень, как и о короле Дронове, я не могла понять, чем могу быть ей так интересна.       Костюмы для нашей группы поддержки сшили бело-красные, красивые, со школьной эмблемой на груди. После уроков мы с девчонками все отправились в спортивную раздевалку, чувствуя страх, нетерпение и азарт перед скорым выступлением. Для моих новых одноклассниц, так же как для меня, всё было впервые, и тренер по чирлидингу — Анна Сергеевна, снуя между нами, строго следила за тем, чтобы все привели себя в порядок в соответствии с её требованиями.       Старательно разгладив утюжком для волос синюю прядь у виска, Надя занялась моим хвостом, выутюжив его до блеска.       — Вы бы хоть накрасились, что ли? — отозвалась Мизулина, отвернув лицо от зеркала, возле которого подводила глаза и губы вместе с подружками. — А то стыдно за команду, ей-богу. Или в деревне до сих пор не знают, что такое макияж? Так в кирзачах к медведям и ходят?       Это был первый выпад Кати в мою сторону. Первое замечание классной примы новенькой ученице, что однажды сошла с поезда в смешной одежде и стоптанных сапожках, явившись в дом к друзьям её родителей прямо из северного городка. Ещё никогда Катя не отзывалась обо мне в подобном ключе, не показывала нашего знакомства, и я с тревогой взглянула на Надю: не догадалась ли она, в чей именно огород прилетел камень.       Кажется, догадалась, потому что скалиться Надя умела похлеще всех подружек Мизулиной, вместе взятых. За словом в карман не лезла и, в отличие от меня, была одноклассницам просто не по зубам.       — А зачем? — развернулась к блондинке, растянув губы в тонкой улыбке. Удивилась искренне. — Я и без боевой раскраски себя от стены отличить смогу, не то что некоторые немощи бледные. Особенно городские. Питаюсь нормально, дышу свежим воздухом. Не жалуюсь, в общем! А у Маши ресницы такие, что твоему фан-клубу обзавидоваться и сдохнуть! Но ты не переживай, Мизулина. Если свеколкой щечки натрешь, ботокс в губки «куриной жопкой» вколешь, тоже за деревенщину сойдешь. Правду я говорю, Юлечка? Ой! Вижу, ты, Гудкова, свои уже натерла!       — Чья б корова мычала… — недовольно отозвалась девушка, но на рожон не полезла. Со злой Надей связываться было опасно, а обостренное чувство справедливости в подруге сейчас явно требовало ступить на тропу войны. — Тоже мне, защитница сирых и убогих нашлась.       — Тебя забыла спросить! Ну, чего встала, Мизулина? Не завидуй и топай в салон, у тебя такие, как у Зотовой, всё равно не вырастут, сколько ни пялься. Мейкап в помощь!       — Ну, знаешь, Самойлова! — вспылила Катя, ещё больше бледнея. Отойдя от зеркала, бросила косметичку в сумку. — Кажется, ты, толстуха, вконец оборзела!       — Не оборзела, а справедливо обозрела на предмет красоты Ваше будущее Величество. А знаю я много. Договоришься, и дальше по адресу пошлю, я много интересных маршрутов знаю. Так что не благодари и лучше заткнись насчёт деревни, поняла? А толстуху я тебе ещё припомню.       Катя заткнулась, но косо смотреть не перестала. Громко рассмеялась с подругами, когда Самойлова заметила, как мне идет высокий хвост.       — Надь, не нужно. Мне всё равно, что она говорит. Подумаешь.       — А мне нет, Маша. Терпеть эту выскочку не могу ещё с детского сада! Всегда такой дурой была!       Заглянула Анна и приказала готовиться к выходу, — через пять минут наш танец открывал соревнования. Пробежав раздевалкой, ещё раз проверила каждую девочку, кто как оделся, причесался, и умчалась к импровизированному столу школьного диджея отдать последние наставления насчёт музыки. В её отсутствие все сразу же затихли в волнении.       Между женской раздевалкой и спортзалом находилась мужская раздевалка, но всё равно было слышно, как гудит большое помещение спортивного зала, наполняясь школьниками, родителями и гостями соревнований. Вслед за другими девчонками мы с Надей тоже выглянули в коридор, чтобы увидеть всё своими глазами — хотелось знать уже сейчас, к чему мы так тщательно готовились две недели.       Людей и вправду оказалось много. На невысоких передвижных трибунах и балконе второго этажа так и пестрел народ, у входа всё ещё толпились любопытные, организованно клином расходящиеся под бдительным оком директора с завучем — я ещё раз убедилась, что эта школа недаром считалась лучшей в городе.       — Маш, а твой отец будет? Моя мама обещала прийти с пациенткой. Представляешь, женщине тридцать два года, а у неё боязнь социальных контактов на уровне слепой паники ещё со школы. Будут проходить тест на успешность лечения. Блин, я так волнуюсь!       — Нет, у папы работа. Да и у мачехи тоже.       — Жаль. Я бы хотела, чтобы всё наши были здесь.       — Да, жаль.       Я обернулась к Наде, чтобы успокоить подругу, чувствуя, как крепко вцепились её пальцы в мой локоть, и вдруг увидела Яра. Он стоял у окна в спортивной форме вместе с Колей Мизулиным, и оба смотрели на меня. Я так и ощутила повисшее между ними молчание. Мне вдруг показалось, что они говорят обо мне.       Господи! Это было так некстати — поймать на себе вот такой вот смущающий взгляд парней перед моим первым выступлением в новой школе, и я поспешила отвернуться. Не дала себе права позорно сбежать, оставив спину натянуто-прямой, вспомнив, какой глупой они оба меня считали и как легко смеялись над провинциальной девчонкой. Сейчас я не хотела видеть ни одного, ни другого.       — Зотова, ты в порядке? Что с тобой? — тут же нахмурила брови внимательная Надя, и я поспешила улыбнуться подруге.       — Всё хорошо, просто волнуюсь.       Прозвучал свисток тренера, и оба парня вошли в спортзал. Внимательная Анна тут же дала нам команду готовиться.       Мне действительно нравился танец. Нравились костюмы, музыка и то, как красиво и слаженно выглядели наши движения со стороны. О гостях и зрителях я старалась не думать. За всё соревнование мы должны были выступить трижды, лишь немного поменяв фигуры и усложнив номер групповым стантом. С первым танцем всё справились на отлично. Правда, Света Стрельцова в конце, в последней пробежке полем потеряла помпон, а Надя во время пируэта случайно наступила на ногу Арине Гудковой, но, кажется, этого никто не заметил. Во всяком случае, наша Анна Сергеевна точно выдохнула, услышав аплодисменты, а вместе с ней и мы.       Я не очень хорошо разбиралась в баскетболе, но вместе со всеми осталась следить за ходом игры команд, слушая судейские свистки и радостные или огорченные крики болельщиков. А ещё наблюдала за сводным братом, впрочем, как добрая половина девчонок школы. Красивый и спортивный Яр выгодно отличался на фоне других парней и дважды выигрывал для своей команды стартовое вбрасывание, а потом легко перемещался по полю, зарабатывая очки и одобрение тренера, всё время оставаясь ведущим игроком. Я не могла им не любоваться, забыв о своей обиде. Сейчас он снова меня манил, как огонь глупую бабочку, однажды завороженную игрой горящего пламени.       Когда команда Яра в очередной раз победила, я улыбалась вместе со всеми и хлопала в ладоши, поймав на себе его полный непонятного ожидания взгляд. Как будто он сомневался, что моя радость искренна. Зато улыбка, обращенная к девчонкам, оказалась широкой и дерзкой. Такой же привлекательной и вместе с тем равнодушной, каким равнодушным оставался и сам парень, так легко подаривший её.       — Катя, спорим, Дрон на завтрашнем балу предложит тебе встречаться! Он на тебя давно запал, точно говорю! — услышала я слева от себя восторженный голос Насти Ковалевой и повернула голову. — Дашке Соколовой с Дроновым больше ловить нечего. Сама виновата, не надо было трепать на каждом углу, что встречалась с третьекурсником! Вот Яр и проверил, правду о ней говорят или нет.       Неожиданно для себя я ждала ответ с замиранием сердца, но Мизулина молчала. Смотрела перед собой на поле, словно не слыша подруг.       — Что это с ней? — пихнула меня в бок Надя. — Как будто нашей примочке живот скрутило. Может, и правда, нехорошо?       Она и после сказала, что ей было плохо, душно и закружилась голова, но я знала, что это не так. Она отвечала за меня в нашу самую сложную постановочную фигуру, не должна была толкнуть, но толкнула. Не знаю, заметил ли это в тот момент кто-нибудь ещё, но мне было достаточно того, что я почувствовала сама.       Катя не отошла, как мы репетировали, не дала мне мягко сойти с рук, чтобы оказаться в центре сомкнувшегося круга, и я упала спиной вперед, больно ударившись бедром и пяткой. Так сильно, что едва поднявшись, испугалась: смогу ли встать на ногу и закончить танец. Не смогла. Так и попрыгала к скамейке, ошеломленная произошедшим, прихрамывая на одной ноге, смущаясь взглядов зрителей и школьников. Стараясь не заплакать от боли и стыда. Чувствуя себя ответственной за провал Анны в глазах дирекции школы.       И всё же я обернулась. Не могла не обернуться — произошедшее находилось за гранью моего понимания. С изумлением взглянула на Катю, что продолжала как ни в чем не бывало танцевать с девчонками, с улыбкой на лице выполняя прыжки и махи ногами в такт музыке. Продолжала оставаться милой и привлекательной школьницей в глазах других, так просто и незатейливо избавившись от новенькой. Вот только зачем? Где я перешла ей дорогу? Ведь не могла же покупка платья, пусть и очень красивого, послужить настоящей причиной обиды?       Напротив меня, через поле, возле скамейки игроков стоял Яр и тоже смотрел на Мизулину. Его шею крепко, по-дружески обхватывал локоть Коля, да и сам парень почти висел на сводном брате, что-то тихо нашептывая ему в ухо. Словно удерживая друга от того, чтобы тот вмешался в танец симпатичных девчонок, которым ещё недавно так широко улыбался. Сейчас этим двум парням точно не было никакого дела до меня и до моего «случайного» падения — тоже. К вставшим со скамейки парням бежал тренер, и я не стала на них смотреть, вновь почувствовав себя в этом месте чужой и ненужной.       — Маша! Зотова! — это крикнула хореограф, подбегая, и принялась с беспокойством меня ощупывать. — Как ты себя чувствуешь? Спину не забила? А копчик? Голова не кружится? Не тошнит? Идти сможешь? Кто-то из родных присутствует в зале? Уф, как же ты меня напугала!       — Смогу, наверно. Извините, Анна Сергеевна.       — Да брось, Зотова, скажешь тоже. Но девушке было обидно и досадно за мое падение, я это чувствовала. На последних минутах танца постаралась самостоятельно ступить к скамейке, но, громко ойкнув, зажала рот ладонью, испугавшись собственного крика.       — В медпункт, быстро! Не дай Бог перелом, мне ваша родительская гильдия голову с плеч снесет без права на помилование! Господи, так и знала, что обязательно что-нибудь да случится! Всё-таки я страшно невезучая! Машенька, девочка, давай вместе выдохнем и попытаемся спокойно выйти, не сильно пугая людей. Не то мне каюк! Просто обопрись на меня, хорошо?       Медпункт был совсем рядом, на первом этаже, сразу у входа в коридор, ведущий к раздевалкам и спортзалу, но я всё равно не представляла, как самостоятельно доберусь до него. Кивнув Анне, постаралась поставить ногу на пол, но кто-то уже подхватил меня на руки и вскинул к груди. Сердце тут же дрогнуло от ужаса, что это снова может оказаться Коля Мизулин, и, вспомнив предупреждение Яра, я сжалась в комок, приготовившись протестовать.       — Я отнесу, Анна Сергеевна! Маша легкая!       Слава богу, не Мизулин. Ромка Морозов. Я с облегчением сквозь слёзы улыбнулась однокласснику.       — Спасибо, Ром.       — Морозов, разузнаешь, что и как, и сразу же махом ко мне! Маша, ты так и не сказала насчёт семьи. Здесь есть кому о тебе позаботиться?       Пусть это и было полуправдой, даже растерявшись от вопроса, я всё равно ответила: «Да». Мне было так неловко перед этой не на шутку расстроенной девушкой.       — Хорошо! Вы в медпункт, а я девчонок держу до конца соревнований, чтобы не разбежались! У нас ещё парадная пробежка и награждение!       Ромка нёс меня на руках очень осторожно, боясь уронить, и всё никак не мог понять, как так случилось, что я упала.       — Нет, ну ладно бы кто-то другой, у нас неуклюжих полно, но я же сам, Маша, видел на тренировках, как легко у тебя получалось упражнение! Как у настоящей гимнастки! Обидно, наверно, да?       — Да, очень. Только, Ром, а как же соревнования? Наш класс играет.       — Да ничего! Мы быстро! Я же всё равно в ряду запасных, мне футбол ближе. Как по мне, так лучше вгонять мяч в ворота, чем в корзину.       Медсестра посмотрела ногу, признаков перелома не нашла, но, поойкав, всё равно посоветовала обратиться к травматологу по месту жительства, чтобы сделать рентген стопы.       — И как можно скорей! Здесь и трещина может быть, и скрытый перелом! Не повезло тебе с выступлением, деточка. Хорошо хоть не убилась! Придумали тоже игры! Нет бы песню спортивную спеть или стих рассказать! Обязательно нужно кувыркаться в воздухе?       Пообещав женщине прикладывать к ноге лёд, опершись на локоть Морозова, я кое-как допрыгала до раздевалки. Обернулась к парню в дверях:       — Ром, иди к ребятам, я сама справлюсь. Мне уже легче, правда.       — Вижу я, как тебе легче, Зотова. Чего тогда ногу поджимаешь как цапля?       — Мне одеться нужно, ты же понимаешь?       — А ты сама справишься?       — Попробую.       Бедро тоже болело, не так сильно, как отбитая пятка, но в связке с ним ныла вся нога. Я пропрыгала через комнату и тяжёло опустилась на скамейку, потирая кожу. Расшнуровав кроссовок, поставила рядом со снятым в медпункте, стянула носки и вытянула перед собой голые ноги. Мне было больно и обидно, но всё равно как воздух нужна была минута одиночества, чтобы пустить в напряженное тело еле сдерживаемую от случившегося шока дрожь.       Я всё ещё не понимала…       Футболка с короткой юбкой, без захватившего душу азарта выступления, больше не грели, я начинала мерзнуть и хотела одеться. Оставалось встать, натянуть на ноги тёплые колготы, школьную форму и сапоги. Уйти из школы раньше, пока никто не вернулся, пока мне снова не пришлось взглянуть в холодное лицо Кати в поисках ответа. Всё равно на сегодня спортивный праздник для меня уже закончился. Не спеша идти к остановке, а там, сойдя с автобуса, медленно брести к дому, тогда родители, возможно, и не узнают, что я призналась хореографу насчёт Яра. А мачеха не расстроится, что так опрометчиво купила падчерице бальное платье.       Дверь в раздевалку стремительно распахнулась, и я увидела на пороге сводного брата, крепкой рукой скрутившего в узел тонкую футболку на груди одноклассника.       — Отвали, Морозов, кому сказал!       — Чего это?       — Не твое дело.       — Ещё как мое! Ты что, Дрон, совсем двинулся? Раздевалки перепутал? Куда прёшь, придурок, не видишь, что здесь девчонки?       Ромка Морозов не был из трусливых, а потому уверенно преградил старшекласснику дорогу, хмуро сдвинув брови. Только взглянув на Яра, я поняла, что сейчас Ромке достанется — я уже знала этот его злой, ледяной, прищуренный взгляд. Но в последний момент сводный брат всё же разжал кулак. Сказал твёрдо, глядя мне в лицо:       — Лучше пусть уйдет, Эльф, не то я ему зубы выбью. Не хочется расстраивать твою подружку.       Слова прозвучали грубо, и Морозов тут же выкатил грудь колесом, и не подумав отойти в сторону.       — Че-его? — бросил сердито. — Только попробуй, Дронов! Кто кому ещё выбьет! Ты за меня не решай, понял!       Было видно, что ещё немного, и ребята подерутся. Решимость Ярослава войти в раздевалку легко читалась на лице, неважно, зачем он ко мне пришел. Даже если Ромка и хотел, он не мог остановить его, я хорошо помнила недавнюю драку в автобусе с незнакомцами и злость, так легко вскипевшую в нем в прошлый раз. Заставившую чужих парней отступить.       Увидев, как напряглись лица Яра и Морозова, почувствовав опасное напряжение между ними, я поспешила сказать:       — Не надо, Ром.       — Но, Маша! Что ему от тебя нужно? Пусть валит на все четыре стороны! Чего приперся?!       — Пожалуйста.       — И не подумаю! Тебе и так только что в спортзале досталось, чтобы ещё и этот… этот тут с визитами доставал! Ты, Дрон, кажется, ошибся девчонкой!       Я знала, что нельзя, что Яру наверняка не понравится мое признание, но Ромка был хорошим парнем, я не хотела, чтобы он пострадал из-за меня.       — Нет, Ром. Он… Яр мой сводный брат. Он отвезет меня домой.       Я постаралась не смотреть в красивое сероглазое лицо с твёрдой линией рта, которое наверняка сейчас нахмурилось.       — Наверное, — добавила неуверенно, отводя взгляд.       Морозов продолжал упрямиться, пусть и замялся, услышав мои слова.       — Это правда? — обернулся к Яру, однако тот не собирался ничего объяснять.       — Отвали, — только и сказал, легко оттеснив парня плечом в сторону, и войдя в раздевалку, захлопнул за собой дверь. Прошел узкой комнатой, остановившись передо мной. Медленно разжал ладони.       Он смотрел на меня, я это чувствовала, и мне пришлось поднять лицо. Голые ноги не получилось спрятать — лавочка была слишком низкой и широкой. Несмотря на выступление перед сотнями глаз, сейчас перед сводным братом, без кроссовок и носков, с вытянутыми ногами, я чувствовала себя почти раздетой. Потянув за край школьный жакет, что лежал на скамейке, прикрыла им колени, прижав колготы к груди.       — Болит?       Он спросил это резко, с глухой хрипотой в голосе и тут же шумно выдохнул, словно борясь с раздражением. Присел на корточки, не отводя глаз, внезапно вытеснив собой окружающее нас пространство.       — Немного. Я случайно.       — Ну да. Другим рассказывай, скелетина, как случайно. Видел я, не слепой. Покажи! — его взгляд опустился, а руки протянулись к ноге.       Я напряглась. В этой комнате мы были одни, и он снова вел себя странно.       — Яр, не надо…       Но пальцы сводного брата уже коснулись моей стопы. Так же бережно и осторожно, как в прошлый раз щеки. Обхватив лодыжку, скользнули по коже вверх… вниз… будто он боялся сделать мне больно. Чуть сдавили пятку.       В глазах снова выступили слёзы, но мне удалось не пролить их. А вот сдержать тихий вскрик — нет.       — Ай!       Я сама не заметила, как подалась вперед и, выронив одежду, уперлась ладонями в голые плечи Яра — неожиданно крепкие и горячие под моими руками, перехваченные узкими шлейками спортивной майки. По-мужски развернутые, рельефные, не такие, как запомнились мне у Дениса. Не знаю, почему я вдруг вспомнила о друге.       Яр замер. Медленно поднял голову, взглянул на меня сквозь упавшую на глаза чёлку, оказавшись лицом к лицу. Дернул губами, словно собираясь что-то сказать… Нога болела, но я не могла оторвать взгляд от его глаз. Сейчас, оказавшись так близко, лишенные ледяной корки, они смотрели как-то по-особенному.       Вспомнив о предупреждении Яра не касаться его, я тут же отдернула руки.       — Извини. Я не хотела.       Снова вздрогнула, почувствовав горячие пальцы под коленом, согревающие икру ноги. Голос сводного брата прозвучал задавленным полушепотом.       — Ты замерзла и снова дрожишь, Эльф. Тебе нужно одеться.       Я и сама это знала.       — Да, — потянулась рукой к одежде, но Яр уже встал и поднял с пола колготы, мгновенно вогнав меня в ужас.       — Как эта хрень надевается? — спросил, и слава Богу что ответить я не успела. Я даже думать не хотела о том, что он собирался сделать. В эту минуту дверь раздевалки с грохотом ударилась о стену, и вошел тренер.       — Дронов! Твою дивизию в зад! Ты что здесь делаешь? Почему я тебя по всей школе искать должен?! У нас соревнование, финальный матч года, а он тут развел «ромеоджульетту», понимаешь! Девочка жива, здорова, сейчас родители подойдут — марш на поле! Весь зал одного тебя ждет!       Тренер по баскетболу у мальчишек не отличался спокойным характером. Репетируя танцы с Анной Сергеевной в спортзале, я успела заметить, как сурово он разговаривает с мальчишками и вообще ведет тренировки, а сейчас Максим Аркадьевич и вовсе выглядел крайне рассерженным.       Мужчина развернулся, намереваясь выйти, уверенный в том, что Яр последует за ним, но тот остался стоять, продолжая смотреть на меня.       — Дронов! — окликнул ученика из коридора, но, так и не дождавшись, снова вернулся, плотно прикрыв за собой дверь. Подошел к сводному брату вплотную, чтобы развернуть за плечо к себе. — Ты что творишь, сукин сын! — заглянул в лицо, багровея. — Нашел время характер показывать! Я тебя что, зря четыре года воспитывал? Нагружал тренировками, чтобы ты мне тут сопли в женской раздевалке жевал?! Марш к ребятам в спортзал! Живо! Не то с директором говорить будешь! При всех! Пусть сама с тобой разбирается! Ну?!       Я не могла поверить. Яр выглядел так, словно сомневался, идти ему на поле или нет, и это не на шутку сердило мужчину. В спортивном зале было четыре сотни народу, важные гости из университета, школьное руководство области… я понимала, насколько сегодняшний турнир по баскетболу ответственный для всех.       Отвернувшись от мужчины, протянула руку, чтобы забрать у парня свою одежду. Попросила как можно уверенней:       — Иди. Пожалуйста, Яр, иди. Я сама оденусь, всё будет хорошо.       — Ну, я жду, — тут же отозвался тренер, и сводный брат отступил. Развернулся к выходу, даже не взглянув на мужчину.       — Чёрт! Да идемте же! А ты жди здесь, поняла!       — Ты как, Дронов, со мной разговариваешь…       Последняя фраза Максима Аркадьевича раздалась уже за дверью в коридоре, в ответ на неуважительную реплику своего ученика, и, оставшись одна, я поспешила одеться. Зажмурившись, тяжело выдохнула. Это было непросто — терпеть боль, скоро должны были вернуться девчонки — мне не хотелось при Кате говорить им, почему я оказалась такой неловкой и подвела их. Только не при Мизулиной, зная, что не смогу при всех обвинить её. Понимая, насколько моя беда ей безразлична.       Переодев форму, осторожно всунула больную ногу в сапог и встала. Вздернув рюкзак на плечо, попыталась идти… В открытую дверь раздевалки тут же ворвался шум и многоголосие зала. Громкая реплика судьи, засчитавшего команде Яра три очередных очка.       — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, — пошла, припадая на ногу, в сторону гардеробной и дальше на улицу, думая о том, что мне очень, очень нужно дойти к остановке…       Он догнал меня на повороте к проспекту в конце школьной аллеи, присевшую на край скамейки и накрепко зажмурившую глаза, чтобы не дать себе пролить слёзы. Они появились в глазах — крупные, солёные от обиды, несколько минут назад, когда я поняла, что больше не могу идти. Вырос передо мной, как всегда, хмурый и злой, в настежь расстегнутой куртке, рвано дыша от бега.       — Я же просил подождать меня! Ты должна была услышать!       — Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что ты мой сводный брат. Тебе бы это не понравилось.       — Глупая ты, скелетина. Дурочка, каких поискать. И откуда только взялась на мою голову!       Он сказал это не зло, скорее с досадой. Отвернувшись, с раздражением пнул ногой снег на обочине тротуара, негромко выругавшись. Отойдя на несколько шагов, достал из кармана телефон и набрал номер. Я подумала, что сейчас Яр позвонит отцу и наверняка оторвет мачеху от работы. И ещё больше расстроилась от собственной бесполезности и беспомощности. От того, что снова доставила неудобство стольким людям.       Машина приехала быстро, минут через пять, в которые я сидела, а Яр молча стоял рядом. Я уже видела её раньше и сразу узнала, как и сидящего за рулем симпатичного рыжеволосого парня с хитрой усмешкой в голубых глазах. Хлопнув дверью, он вышел из автомобиля и громко присвистнул, уставившись на нас.       — Дрон, я не ослышался, и ты сказал срочно? Оппачки! Что за сюрприз? Сводная сестра опять потерялась и её необходимо доставить домой?       — Рыжий, давай не сейчас.       — Да мне-то что. Скажи спасибо, что я как раз при колесах оказался, а то ведь мог и не приехать. Привет, Маша! — обратился ко мне как к старой знакомой. — Чего такая хмурая? Двойку получила? Или мальчишки за косы отдергали?       — Заткнись, придурок!       — От придурка слышу. Ещё и малолетнего. И всё же?       Но за меня снова ответил Ярослав.       — Ногу в спортзале ушибла. Идти не может. Всё? На всё вопросы ответил?       — Ладно, — стал серьёзнее парень. — И куда теперь?       Я даже не успела запротестовать. Вообще ничего не успела сказать, всё ещё смотрела на незнакомого, взрослого друга сводного брата, хорошо одетого и уверенного в себе, когда Яр, отобрав рюкзак, закинул его на плечо и, легко оторвав меня от скамейки, вскинул себе на руки. Направился к машине твёрдой походкой, как будто не первый раз носил девчонку. Не осторожничая в шаге, как Ромка, и не смущаясь посторонних глаз. И это тоже не было на него похоже.       — В больницу!       — Чёрт, Дронов, клянусь, это что-то новенькое…

***

      — Нет, не перелом. Ушиб. Таранная кость цела, и слава богу! Лёд. Покой. Фиксирующая повязка. Троксевазин на место отёка и только через сутки-двое водочный компресс. И сон. Много сна. В конце концов, твоя сестрёнка слишком бледная. Всё понял?       — Да.       — Ну, удачи. И в следующий раз лучше воздержись от всяческих прыжков с высоты, ясно?       И мое «да» в ответ на внимательный взгляд доктора.       — Спасибо, Яр, я сама пойду. Правда, у меня получится.       Сейчас на ноге была тугая повязка, и ступать оказалось куда легче. Мне хватило того внимания, что окружало нас в больнице, когда Яр искал врача, а после относил меня в кабинет рентгенолога и назад, везде представляясь как старший брат. Я устала слышать биение своего сердца и прятать взгляд от серо-голубых внимательных глаз, находящихся неожиданно близко. Сегодня сводный брат много видел и легко касался меня. Даже не подумал отвернуться, когда пришло время снять обувь и показать ногу врачу.       А после привез домой.       — Я знаю, как всё произошло, Эльф. Я видел. Ты могла покалечиться.       — Не думаю, что скажу об этом Кате.       — Я скажу. Найду способ.       — Не надо. Всё равно нам никто не поверит.       Мы находились дома вдвоем, и он снова преграждал мне путь. Внезапно дотянувшись рукой, погладил прядь волос у лица. Пропустил их сквозь пальцы, молча наблюдая, как они рассыпаются, возвращаясь на заалевшие щёки. Это было так же чувственно и остро, как тогда, на лестнице, когда он гладил мои губы, а после обозвал глупой доверчивой скелетиной, и я отступила. И, конечно, вскрикнула.       Яр словно очнулся. Медленно сжал руку в кулак, опуская. Посмотрел хмуро, играя на скулах желваками, возвращая холод в пристальный взгляд.       — Не проси меня больше помочь тебе. Не сейчас.       Я прислонила затылок к стене, выдыхая боль от неосторожного шага. Сам не замечая того, он подошел ближе.       — Я не прошу.       — Ты не понимаешь! Я не могу поднять тебя на руки, не хочу касаться! Не здесь! Не тогда, когда мы… когда мы одни, а ты почти раздета!       Я всего лишь сняла с себя куртку и школьный жакет, и мои ноги больше не были голыми, но он достаточно насмотрелся на них сегодня, чтобы то, о чем сказал, прозвучало достаточно убедительно для нас двоих.       — Я не стану просить. Я помню всё, что ты сказал мне вчера. И раньше, о своей ненависти.       — Верно. Ты дома, скелетина, а значит, мне больше нет до тебя никакого дела. Я позвоню родителям.       — Да.       — Ты была одна, и я не мог тебя бросить. Я обещал матери. Это ради неё, понимаешь?       — Понимаю. Спасибо, Яр, что помог.       Но мы снова стояли и смотрели друг на друга, а он всё не уходил.       — Повтори ещё раз.       — Спасибо…       — Нет, не это!       — Яр…       — Чёрт, Эльф! — теперь его ладонь оказалась на моей шее, поймав всполошенный горячим прикосновением пульс. Участившийся только сильнее, когда большой палец сводного брата вслед за тяжёлым взглядом спустился к ключице. Ударив по пуговице выше груди, расстегнул верх блузки, шершавой подушечкой лаская кожу.       — Такая нежная…       — Яр, не надо.       — Знаю. И ненавижу тебя за это. За то, что ты есть. Вот такая тощая и хрупкая, как стекло, похожая на сказочного эльфа девчонка, которую так легко сломать. Всё было легко и просто до того, как ты приехала в этот дом и выжила меня из моей комнаты. Лучше бы я никогда не знал тебя. Лучше бы не знал!       Он всё-таки отпустил. Ушел к себе, оставив стоять одну в большом холле, и я понадеялась, что Яр услышал меня, когда мой голос догнал его на лестнице.       — Пожалуйста, не звони родителям! Не говори, что случилось! Мне уже лучше, а Людмила Николаевна будет переживать.       Мачеха с отцом вернулись поздно. Часом раньше Яр принес обезболивающее, как всегда, войдя в спальню без стука, молча оставил лекарство с водой на тумбочке рядом с кроватью, и теперь нога терпимо ныла, позволяя мне спокойно лежать. И даже думать о том, что рассказала по телефону Самойлова. Оказывается, Света Стрельцова была уверена, что Мизулина подстроила падение, видела и рассказала о поступке подруге, ну а верная Надя уже высказала всё Кате в лицо. И пусть та не созналась, сказав, что весь танец её тошнило и вообще было дурно от такого количества людей, что она ничего не помнит из-за волнения, я больше не чувствовала настолько остро своей вины перед Анной и остальными девочками.       Оказалось, родителям Яр всё-таки позвонил. Объяснил в двух словах, что случилось, заверил, что я в порядке, оставив мачеху и дальше разбираться с приезжими итальянцами. Вернувшись, она сначала поговорила с сыном и только потом поднялась ко мне. Мягко выпроводила за дверь отца, который молча стоял на пороге комнаты и смотрел на меня.       — Ты, Витя, не стой столбом, смущая Машу. Всё хорошо с твоей девочкой. Разберемся! Лучше принеси-ка нам чаю с молоком и что-нибудь к нему, посытнее. Мы здесь поужинаем, а вы с Яром давай уж по-мужски на кухне. И не вздумай Ольгу Ивановну тревожить, а то не миновать ей нового приступа! Так что случилось, Маша? — спросила тихо, спокойно, прежде плотно закрыв дверь, присев рядом на постель, но я всё равно не смогла обо всем рассказать мачехе. Я помнила о том, что Катя дочь её близкой подруги и появилась в этом доме гораздо раньше меня. Не могла не помнить. Если бы не Яр, мой рассказ для мачехи так и прозвучал бы — рвано и скомкано.       — М-да, всего я могла ожидать от дочери Лены, и смешков, и упреков, не зря подругу предупреждала, просила поговорить с детьми на твой счёт, уж больно они с Колькой избалованы. Но чтобы Катя настолько тебя невзлюбила — не ожидала.       — Может быть, она случайно?       — Ох, девочка. Сыну я верю, как себе. Он у меня видное скроет, но не соврет. А отношение Кати к тебе я ещё в магазине заметила, никудышная из неё актриса. Догадалась, что нет дружбы у вас, вот только понять не могу: что за злость такая лютая? Ну не из-за Ярика же? Чего вам ещё делить?       — Что?       — Ай! — Людмила Николаевна легко отмахнулась, предлагая не брать её слова во внимание. Сказала хмуро: — Лене я, конечно, скажу, Маша. Не оставлю поступок Кати без внимания. Не нравится мне все это.       — Но…       — И доказывать мы ничего не будем. Себя надо уважать. Знаю, что Мизулины не поверят и, скорее всего, от моих слов будет мало толку, но картина рисуется куда как серьёзная. Ты пострадала, и прежде всего для тебя все могло обернуться нешуточной травмой. В этой ситуации для нас с Витей здоровье и благополучие наших детей важнее добрых отношений со старыми знакомыми. Если для них важна справедливость, они спросят с дочери. Если нет, я потребую у дирекции школы предоставить видеосъемку праздника, и будем вместе разбираться с произошедшим инцидентом.       Слова мачехи о том, что из-за меня она готова рассориться с лучшими друзьями и дирекцией школы, прозвучали настолько убедительно, что я не на шутку расстроилась, пожалев о том, что в раздевалке и после, уже дома, не позволила Яру усомниться в поступке девушки. Это было почти страшно — стать причиной такого большого конфликта, и я попыталась заверить мачеху, что мне могло показаться и Катя просто себя плохо чувствовала.       — Я знаю! Людмила Николаевна, девочки говорили с ней!       Но попытка оправдать одноклассницу прозвучала столь неубедительно, что мачеха, пожалев падчерицу, обняла меня за плечи. Притянула к себе, сказав в макушку:       — Ничего, Машенька, нога заживет, обида пройдет, а ты ещё научишься бороться за место под солнцем. Я тебе помогу, обещаю!       Но как бы утешительно ни прозвучали слова женщины, всё равно о завтрашнем празднике можно было забыть. А значит, и о том, чтобы впервые в жизни увидеть настоящий Зимний бал и надеть самое красивое на свете платье.       Мы просидели с мачехой до поздней ночи, я слушала её рассказы о маленьком Ярике, о работе, о том, как здорово отец помогает ей с бизнесом, и даже не заметила, как уснула. И только увидев бьющий в окно солнечный свет, поняла, что наступило утро.

***

POV Ярослав.

      Чёртов телефон не замолкал. Прихлопнув его подушкой, поймав ухом настойчивую вибрацию, я всё же сдался.       — Да, — прохрипел в трубку, уже зная, что звонит Сашка. Отвернувшись к стене, натянул одеяло на лицо — не по-зимнему яркий свет из окна больно резанул глаза: — Савельев, какого хрена? Что ты забыл по этому номеру в такую рань?       Сашка рассмеялся. Сказал весёло:       — Дрон, вы с Коляном сговорились, что ли? Ты время видел? Два часа дня! Хорош спать!       Да, я спал. В первый раз за последнее время достаточно крепко, чтобы выбросить из головы скелетину и не видеть вконец измучившие меня сны. И сейчас ещё не вполне был готов проснуться — эта ночь, проведенная за игрой в Counter-Strike, закончилась лишь под утро. Что же касается Коляна… в последние дни наша дружба вконец разладилась. Кажется, мне вообще было плевать на то, что он существует.       — Савельев, или говори, что хотел, или…       — Или что? — снова заржал Саня, громко ответив кому-то рядом, что занят.       — Или отвали нахрен, пока я добрый, — я знал, что терпение — не его конёк. Впрочем, как и мой.       — Ладно, говорю, — согласился друг. — Ты же, придурок, трубку бросишь, а мне потом отдувайся. Максим Аркадьевич просил передать, что срочно хочет тебя видеть. Хорошо бы ты в школе до вечера показался. Желательно с объяснительной на стол директора, иначе физрук пообещал нарисовать тебе такую семестровую, что взвоешь. Он вчера с твоим уходом совсем взбесился.       — Да пошел он…       — Да не в нем дело, Дрон! В справедливости! Я бы тоже взбесился! Скажи, ты совсем охренел у Максима посреди матча уйти? Нет, мы, конечно, замяли. Выехали на замене в последнем тайме, но, Яр…       — Саня, давай короче.       — В общем, на тебя не похоже, и Макс обижен. Да и ребята не поняли, если честно.       — Всё сказал?       — Всё.       — Тогда до вечера.       — Постой, Дрон…       Но отключенный телефон вместе с рукой уже нырнул под подушку, и я вновь попытался уснуть. Тщетно. Пролежав без движения минут пять, сдавшись, отбросил одеяло прочь. Если Саня рассчитывал меня разбудить — у него получилось.       Я знал, что скелетина в своей комнате, наверняка нянчится с ногой или сидит в кресле в обнимку с книгой, и спустился в кухню в одних боксерах, босиком, как любил расхаживать по дому всегда до её приезда и замечания матери. Увидев на кухне отчима, поздоровался и только после того, как налил себе кофе и сел за стол, сообразил, что так и не услышал ответ.       — Привет, Батя. Чего один? Где наш директор? Что, снова без тебя умчала в магазин?       Я спросил это достаточно громко, чтобы быть услышанным, но отчим продолжал хмуро смотреть в окно, сунув руки в карманы брюк, кажется, заблудившись в собственных мыслях. Сообразив, что вряд ли получу от него ответ, — отвернулся. Иногда на Зотово находил вот такой необъяснимый логике ступор. В такие моменты и я, и мать старались не трогать его. Я часто замечал, что он не слышит нас, но ему всегда удавалось вовремя очнуться. Только однажды он ушел из дому без вещей, в чем был, чтобы через несколько дней вернуться пьяным и грязным — мать простила, а остальное меня не касалось.       — Ладно, проехали, — я включил телик, бросив рядом пульт. Отвел от отчима косой взгляд. — Не маленькая, сама отыщется. Надеюсь, на работе ничего не случилось и итальянцы живы-здоровы, иначе ты бы точно знал.       Ещё тёплый обед для сына директор оставила на плите, но аппетита на рыбу не было. Вместо неё я прикончил три бутерброда с ветчиной и выпил две чашки кофе, заканчивая поздний завтрак, прежде чем отчим наконец отозвался. Заметил мое присутствие, тяжёло опустившись на стул, положив на колени сжатые в кулаки ладони крепкого ещё мужчины, уставившись в меня пустым взглядом. Своим неожиданным признанием заставив горячий глоток кофе колючим комком войти в горло.       — Если бы я мог точно знать. Если бы мог предвидеть, она бы сейчас была со мной. Иногда мне кажется: я ненавижу её за то, что ушла. Так далеко, не оставив даже надежды. Не оставив ничего.       — Кто, мать?.. Батя, ты чего?       — Нет, Женя. Моя Женя. Была рядом, и вдруг её не стало. Мелькнула вспышкой, как будто и не была моей никогда.       — А-а, — я отер рот, отставляя чашку. Ответил отчиму осторожным взглядом — я почти ничего не знал о его прошлой жизни. До этого момента он никогда не искал откровенности.       — Тогда я думал, много раз думал — сразу после аварии и потом, — что если бы у меня был выбор, если бы смерть дала мне право выбрать между женой и дочерью — я бы выбрал Женю. Мою синеглазую девочку. Вместе мы смогли бы всё забыть. Мы могли ещё быть счастливы столько лет, могли бы иметь детей… Каждый раз, когда я об этом думал, когда понимал, что её больше нет, той жизни рядом с ней нет, воспоминания сжигали меня. Я бежал от них всю жизнь, пытался забыть, и вот они снова со мной. Здесь. Те же глаза. Те же волосы. Даже голос. Ничего моего. Так не бывает. Если бы я сам не оказался отцом Маши, пусть редко, но видел, как она росла, я бы никогда не поверил, что такое возможно. Не могут люди быть настолько похожи, и всё же это так. Я знал, что однажды ещё раз увижу Женю, но не думал, что снова переживу страх потери. Маша — вылитая мать, а я очень любил её.       Отчим даже не заметил, как смял скатерть под легшими на стол пальцами. Опустил глаза, словно вел разговор сам с собой.       — Я люблю дочь и вместе с тем боюсь подпустить близко. Больно сердцу — видеть эту улыбку, эти глаза… они снятся мне всю жизнь. И помнить, снова помнить о ней… Нет, легче не видеть и забыть.       — А как же мать?       Что-то скребло в душе и ныло от признания отчима. Что-то похожее на ревность, а возможно, обиду. Что не имело права быть здесь, сейчас, в этом миге обнажения чужой души, и всё же звенело на осторожном нерве, натянутом ожиданием. Не думал, что всегда тихий Зотов способен на подобные чувства.       Отчим словно очнулся. Провел тяжёлой ладонью по лицу, стряхивая морок, взглянул осознанно, принимая мой вызов как должное. Ответил спокойно, со знакомой теплотой в голосе, не сожалея о словах, не оправдываясь, как человек, который просто не в силах что-либо изменить.       — Я люблю твою мать, Яр. По-настоящему люблю. Всё это наваждение в прошлом, я справлюсь. Люда мой друг… моя жена, человек большой души. Я не представляю своей жизни без неё. Если она от меня не отвернется, я буду предан ей всегда. И тебе тоже. Мне больше нечего желать.       — Не продолжай, Батя, — я встал из-за стола, чтобы уйти. Этот неожиданный разговор оказался слишком откровенным и серьёзным для не обещавшего ничего подобного дня. — Не нужно. Я всё понял.       — Ничего ты не понял.       Он всё же обронил вслед негромко, но я услышал:       — Извини.       Вот только не был уверен, у кого именно Виктор Зотов просил прощения.

***

      Сашка позвонил снова, обозвав меня дураком и зазнавшимся чёртом, напомнил о школьном бале, пронесенной выпивке и нашем общем уговоре насчёт новогоднего спора. Напрасно он сомневался. Сегодня девчонки обещали сами лететь в руки, и я был не против, чтобы друзья развлеклись за мой счёт, да и за свой — тоже. Идти на бал совсем не хотелось, но после вчерашнего приключения со скелетиной меня ждало одно незаконченное дело. Один долг, который я совсем скоро собирался взыскать, а значит, школа получит своего короля. Как и будущая королева внимание. Пусть Колян вчера сдержал меня, если сегодня он захочет поговорить — мы поговорим, но только после того, как я оставлю за собой последнее слово.       Когда мать через время заглянула ко мне в комнату, она порадовалась, глядя на то, как тщательно её сын собирался на грёбаный школьный вечер, после душа наголо выбривая щеки и шею. Недовольно нахмурилась, увидев мой выбор в пользу чёрной рубашки, но сдалась, зная, что я давно привык в одежде сам решать, что и когда надеть. Выбрав к тёмным джинсам узкий пиджак, зачесал длинную чёлку гелем, и это было всё, на что я оказался сегодня готов. Остальное и так всегда было при мне.       Ах да, парфюм! Девчонки это любят.

***

POV Маша.

      С утра пошел снег — рыхлый, пушистый, в безветрии дня мягко засыпающий двор и дорогу сонмом махровых снежинок. Солнце показалось и пропало, снова выглянуло из-за низкого просвета туч, чтобы засеребрить верхушки елей во дворе и крыши соседних домов, скользнуть лучом по виднеющемуся вдалеке густому лесу и отразиться в стеклах пригородных коттеджей, украшенных новогодними гирляндами.       Сегодня Людмила Николаевна обещала поставить ёлку. «Ярик вырос, ему всё равно, а тебя и себя порадую, — сказала мачеха за утренним чаем. — У нас знаешь сколько игрушек — тьма! В прошлом году дизайнера приглашали, не знала, куда эти новомодные украшения вешать, а в этом, думаю, сами справимся. Ведь справимся, Маша? Вот в холле второго этажа и поставим. Здесь окна панорамные, места много, пусть всё увидят нашу красоту!»       Смешно. Как будто я маленькая. Хотя настоящей ёлки у меня никогда не было. Только сосновые ветви в любимой бабушкиной вазе, игрушки, вата и серпантин. И подарок от отца. Каждый год то полезное и нужное, что присмотрела для меня бабушка. Я всегда делала вид, что верю ей.       Я вздохнула и отвернулась от окна, отложила в сторону книгу, — читать о приключениях пиратов совсем не хотелось. В который раз с сожалением взглянула на шкаф. Туда, где за раздвижной дверью в неприметном сером чехле висело новое платье, а в коробке стояли самые красивые туфельки, что в сегодняшний праздник так и не станут по-настоящему моими.       Позвонила Надя, с надеждой в голосе спросила насчёт Зимнего бала, и я пожелала подруге хорошего вечера. Сегодня нога уже не так болела, как вчера, но всё равно было ощутимо больно ступать на неё. Я ещё раз прошла по комнате на носочках, осторожно ступая на пальцы, стараясь не тревожить пятку…       Зимний бал. Настоящий Зимний бал. В новом городе Новомосковске, в новой школе, в большом красивом зале, наверняка убранном по-праздничному нарядно. С настоящей школьной коронацией короля и королевы, с красивыми платьями, поздравлениями, ёлкой и, конечно же, танцами. Жаль, что благодаря Кате мне уже не попасть на него и не увидеть всё своими глазами. А так хотелось, очень хотелось. Сегодня Надя пообещала, что пригласит Ромку Морозова на танец. И, может даже, если он не окажется таким бабуином, как кажется, на каникулах согласится сходить с парнем в кино.       Хорошо бы у них с Ромкой получилась дружба. Ведь сразу видно, что они друг другу нравятся. Хотела бы и я нравиться кому-то вот так же открыто, чтобы без сомнения и обидных слов. Без одолжения родителям, без ненависти… Я бы очень хотела нравиться ему. Тому, для кого была лишь тощим хрупким Эльфом. Навязанной сводной сестрой, которую он желал никогда не видеть.       Дверь соседней комнаты захлопнулась, и по холлу раздались уверенные шаги, чуть замедлившиеся у моей спальни. Через секунду стихли на лестнице…       Я достала из коробки нежно-лавандовые туфельки и прижала к груди. Постояв с ними в обнимку, села на кровать, со вздохом опустила голову и закрыла глаза, чтобы не заплакать. Я не хотела думать, какой красивой сегодня для Яра будет его королева и как он спешил к ней. Не хотела видеть одиноко лежащее на столе приглашение на Зимний бал для Марии Зотовой. Я больше не хотела ничего, даже праздника.       Зачем, ну зачем приехала сюда! Здесь я стала только несчастнее.       — Маша, а вот и я! Как у тебя дела?       Мачеха открыла дверь моей комнаты, перешагивая порог. Я медленно распрямила плечи и подняла голову.       — Хорошо, Людмила Николаевна, спасибо, — на пол со стуком упали туфли. Мне пришлось поспешно спрятать их обратно в коробку и убрать на тумбочку. — Извините, — опустила глаза, не зная, что сказать, — я просто хотела ещё раз посмотреть. Они такие красивые.       Но мачехе не нужно было ничего объяснять, она всегда видела меня насквозь.       — Как же, — и в этот раз не поверила мне, — вижу я, как ты просто хотела.       Женщина подошла и села рядом. Опустила руки на колени, глядя на меня.       — Лена сожалеет, что ты осталась сегодня дома, но уверена, что её дочь ни при чем, — сказала нерадостно. — Пришлось выслушать, какая она у неё умница и красавица, под стать Ярику, и только потом сообщить, что я была у директора и не намерена оставить твое падение безнаказанным. Не думаю, что она по-настоящему меня услышала, но наш диалог с Мизулиными ещё впереди. Вите не говорила пока. Расскажет матери, а Ольга Ивановна только почувствовала себя лучше после болезни. Не на пользу ей такие новости.       — Бабушка правда завтра уже приедет?       — Да, — улыбнулась мачеха, мягко касаясь моего плеча. — И будет жить с нами, пока мы с твоим отцом не решим, как нам всем быть дальше. Так что тебе больше не будет здесь одиноко.       — Мне не одиноко.       — Ох, Маша. Не думай, что не понимаю.       Видимо, я поставила коробку с обувью на самый край тумбочки или зацепила нечаянно, потому что туфли вдруг снова упали, оказавшись у наших ног.       — Надо же, — удивилась женщина, — как будто требуют, чтобы их надели. Машенька, это всего лишь школьный бал, — заметила, поймав мой взгляд. — У тебя ещё будет в жизни настоящий праздник, и не один. Будет, девочка, обязательно!       Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.       — Да, наверно.       — И платье наденешь, и туфли! Ты у меня такая красивая, и без наряда светишься! — прижала мою голову к своей груди, обняла, не дав крупным горошинам слёз вслед за лавандовым чудом упасть на пол. — Я тебе ещё куплю, разве мне жалко! Куда Ленкиной Катьке до тебя! Правда, девочка, верь мне!       Я верила мачехе, верила, только ответить не могла. Сейчас, когда она находилась рядом, когда согревала теплом своего тела, позволив обнять в ответ, горло словно перехватило рукой.       — Боже, Витя меня убьет.       — Нет, ему всё равно.       — Значит, я сама себе не прощу. Не прощу, но раз уж для тебя так важно…       — Очень!       — Посиди-ка, попробуем сделать звонок. Не обещаю, Маша, ничего не обещаю, ты же понимаешь.       — Да, — ответила, но надежда уже ожила, забилась мотыльком в сердце, закружила ожиданием голову, заставив подняться с кровати вслед за мачехой.       — Арсений Дмитриевич? Здравствуйте! Эта Людмила Дронова. Нет, ничего не случилось. Точнее, случилось, но у меня к вам весьма деликатное дело. Очень деликатное! Настолько, что я хочу просить вас срочно приехать в Лесной и готова заплатить. Что нужно? Поставить болевую блокаду. Локальную или нет — это вам лучше знать. Да, такую, как вы делали мне прошлой зимой в район позвоночника. Нет, сегодня не мне — падчерице. Ушиб пятки, а нам хоть убей нужно попасть на бал. Сумасшествие, понимаю, но выхода нет. Да, конечно, без вопросов под мою ответственность, мы ждем.       Мачеха отключила телефон и скомандовала:       — Машунь, марш в душ, быстро! — помогла проскакать в ванную комнату на одной ноге и даже раздеться. До начала бала оставалось не так много времени, и мы обе спешили.       Врач приехал быстро, едва я успела обсохнуть и высушить волосы феном. Я ожидала увидеть убеленного сединами старика, но Арсений Дмитриевич оказался мужчиной молодым и спортивным. Всё время подмигивал и шутил, обкалывая пятку шприцем с такой тонкой иглой, что было почти не больно, накладывая тонким бинтом под цвет кожи эластичную фиксирующую повязку, и когда уехал, я смогла самостоятельно пройти по комнате на радость мачехе. Ну, разве не чудо?       Волосы у меня всегда были послушными, мамиными. Если я хотела, я пружинила локоны, и они вились у шеи мягкой шелковой волной. Вот и сейчас я просто подколола невидимкой прядку у виска, расчесала волосы до блеска щеткой, оставив их свободно лежать на плечах. Надела туфли-лодочки и самое красивое на свете платье… Такое нежное, что сразу же почувствовала себя принцессой. И неважно, что на самом деле я скорее была Золушкой. Сейчас надо мной колдовала самая добрая на свете фея.       — Вот, держи, Машенька. Я тебе тут кое-что купила вчера утром, задолго до того, как Яр позвонил. Хотела сделать сюрприз, а потом решила не расстраивать. Подарить позже. Всё равно для тебя куплено.       На шею легла тонкая серебряная цепочка с жемчужиной в небольшом кулоне в форме стекающей капли, к которой прилагались аккуратные сережки.       — Спасибо, Людмила Николаевна!       — Я не дока в художественном макияже, прости, девочка. Всё, что умею, — это нарисовать с утра лицо, чтобы рабочие не забыли, как выглядит их директор. Но раз уж положение мачехи обязывает, попробую забыть о собственной криворукости. Думаю, легких стрелочек в уголках глаз и прозрачного блеска на губы будет достаточно. Постой! Ещё реснички…       Боже, до чего же ты у меня хороша, Маша!