Я без тебя не – я.

POV Ярослав.

      Я словил пас, сделал шаг и подпрыгнул — мяч легко с навеса вошел в корзину.       — Отлично, Дронов! Есть второй трёхочковый! — свисток тренера остановил игру, и мы все выдохнули, хлопая друг друга по плечам.       — Неплохая игра, ребята, но можно лучше. Гораздо лучше! — недовольно заметил Максим Аркадьевич. Чем ближе была дата соревнования, тем строже тренер спрашивал с нас, регулярно загоняя в пот. Вот и сейчас мы все порядком вымотались, второй час кряду гоняя мяч по баскетбольному полю, но я был не в претензии, отдаваясь игре. В отличие от взвывших ребят, мне нужна была хоть какая-то разрядка. — Надеюсь, в конце следующей недели вы покажете отменный результат! Помните: лучшие игроки школы примут участие в областном чемпионате уже в марте! А там и до региональных московских соревнований дойдем! Так что завтра к трём чтобы все как один были на тренировке! А сейчас, орлы, по домам, живо! И чтоб через минуту в зале никого не видел!       Я стянул майку и вытер лицо. Бросил на плечо, направляясь к выходу. Где-то на балконе второго этажа взвизгнули девчонки, наблюдавшие за игрой, но мне было плевать. Одной из них я сегодня уже отмерил щедрую порцию своего внимания, хватит. Я не намерен был отрывать от себя ещё кусок.       В памяти всплыло бледное холодное лицо Кати. Как наклонился к ней и поцеловал, вот только вкуса поцелуя не почувствовал. Ничего не почувствовал, только чужой рот и отчаянное движение своих губ, которые захотелось тут же вытереть. Грубо. Сплюнув на пол солёную слюну.       Такую же вязкую и горькую, как сейчас.       Я снова машинально отер рот и негромко выругался, злясь на себя за подобную глупость. Чёртов дурак! Гораздо больше поцелуев мне нравилось продолжение, и чем смелее, тем лучше, которое заканчивалось удовольствием — острым, необходимым как воздух. Спасибо моим взрослым подругам, что понимали это и не настаивали. Всё остальное было пустой тратой времени.       — Стой, Дрон! Надо поговорить. Наедине.       Колян нагнал меня уже у раздевалки, положив руку на плечо. Я легко стряхнул её, даже не глядя на друга. Всю игру я держался с ним холодно, да и сейчас мне всё ещё хотелось ударить его. Гораздо больше, чем ответить:       — Хорошо. Где?       — За школой.       — Можно и поговорить…       …Я редко когда обходил его вниманием, но сейчас не дал прикурить. Чиркнул у лица зажигалкой и выдохнул перед собой дым, пряча её в карман. Если Колян и удивился, то вида не подал. Не обломался, щелчком выбил из пачки сигарету и прикурил сам.       — Так о чем ты хотел поговорить со мной, Колян? Надеюсь, не о Соколовой? Скажешь Ренатову: пусть подкатывает, мне она не интересна.       — Да мне тоже насчёт Дашки как-то фиолетово. Нет, не о ней, о Кате.       Мне нелегко далось удивление, но я постарался.       — И? Что тебя смущает, Колян?       — Дрон, ну ты даёшь! Не прикидывайся! — Колян осторожно улыбнулся, напряженно всматриваясь в мое лицо. — Знаешь ведь, что Катька по тебе с детства сохнет. Помнишь, в десять лет она как дура письма писала, а я носил. Мы ещё ржали над ними как кони. Если бы не знал, что сестра сама не против, уже бы морду тебе набил, а так…       — А что так? Жалеешь или боишься?       — Брось, Дрон! Скорее, не пойму. Неужели ты решил ответить взаимностью? Серьёзной взаимностью?       Это был тот самый вопрос, которого я ждал, и я легко ответил на него встречным, волновавшим меня сейчас куда больше симпатии сестры Коляна.       — А ты?       Мы смотрели друг на друга прямым взглядом, и мне хотелось верить, что он поймет. Догадается сам, о ком именно идет речь.       Колян понял. Отвел на миг глаза, закусил губы, перекатив сигарету в зубах, чтобы вновь с упрямством поднять голову и посмотреть на меня.       — Она мне нравится. Очень. С первой встречи.       Что ж, неприятно, зато честно. Руки снова сами собой сжались в кулаки, а кровь помчалась по венам, горяча кожу. Я тоже не собирался юлить перед другом.       — А мне — нет. Плевать я на неё хотел.       Колян рассмеялся. Глухо, натянуто, скорее бравируя смехом появившееся между нами напряжение.       — Не вижу проблемы, друг! Не понимаю, почему это должно тебя касаться?       Кажется, он действительно не понимал.       — Зато тебя — очень даже.       — Каким боком? Мне нравится, тебе — нет. Наплюй, Дрон! Жизнь хороша, когда её живешь! Смирись, я всё равно не отступлюсь. Но обещаю не мозолить глаза и быть с девчонкой осторожным.       Его веселье уже порядком раздражало, как и непроходимая тупость.       — Ты не понял, Колян, — смятая сигарета полетела прочь, а рюкзак взлетел на плечо, я нахмурился. — Мне не нравится твоя сестра. Никогда не нравилась.       — Катя?       — Совершенно верно.       — Но…       Я не хотел демонстрировать, но он сам вынудил меня. Подняв к лицу руку, я брезгливо отер кулаком рот.       — Глупая девчонка. Да, я могу поспорить и на неё тоже.       Вот теперь то самое молчание и понимание в глазах. Наконец-то. И ни следа смеха на обмякших губах.       — Ты не сделаешь этого.       — Почему, Колян? Чем она лучше других? До сих пор тебе нравились наши забавы.       — Нет.       — Да.       — Нет!       — Да, твою мать! Да, Колян! Или мы отступимся оба!       Злость клокотала в горле, пульсировала в висках, зудела в руках. Мы готовы были схватиться, но я всё равно сказал, уже тише, но не менее яростно, впиваясь злыми пальцами в воротник друга:       — Никогда не подходи к моей сводной сестре, иначе пожалеешь. Я, и только я буду решать, с кем ей быть! Кому её, нахрен, лапать! Ты меня понял?!       Он понял. С не меньшей злостью отбросил руку, но отступил. Процедил сквозь зубы, сплевывая горький ком обиды себе под ноги.       — Неожиданно, Дрон. А помнится, ещё недавно ты говорил совсем другое. Что, зацепила сестрёнка мажорчика Яра? Жалкая бедная родственница?       Я всё-таки ударил его, заставив заткнуться. Глядя, как друг утирает разбитые губы, приготовился ударить снова. Что я чувствовал — это было не его долбаное дело, и я не собирался держать перед ним ответ.       — Я ненавижу её, и это всё, что тебе стоит знать.

***

POV Маша.

      — Люда, перестань. Ярослав уже не маленький. Я к нему дозвонился, у него всё хорошо, слышишь? Он на даче у друзей, здесь недалеко. Отмечали день рождения, вот и остался. Ну чего ты завелась? Не первый же раз.       — Ах, на даче…       — Люда…       — Щенок малолетний! Дожили! Уже мать ни в грош не ставит! Витя, клянусь, если этот раздолбай ещё раз выкинет нечто подобное, я его сама собственноручно вышвырну из дома на вольные хлеба! Пусть помытарствует, хлебнёт с моего, может быть, хоть тогда родителей ценить начнет!       — Ну, зачем ты так, Мила? Знаешь ведь, что не вышвырнешь. Парень взрослеет, это неизбежно. Всё равно вечно у юбки не удержишь. Да и с характером он у нас…       — Не рано ли, Вить, характер показывать?       — А чего ты удивляешься, ему почти восемнадцать? Весь в тебя! Сама говорила, что тебе никто был не указ, вот и он такой же.       — Да знаю я! Хотя ты и сравнил несравнимое. Да уж, воспитала обалдуя на свою голову. Чувствую, напляшемся мы ещё с ним.       Людмила Николаевна нервничала. Сидя ранним утром в столовой между мачехой и отцом за чашкой чая, я старалась казаться ещё незаметнее, чем обычно, понимая без слов их настроение. Разделяя беспокойство за судьбу сводного брата, но не имея возможности ничем помочь.       Прошлым вечером Яр не пришел домой. До позднего часа не отвечал на звонки, а к полуночи стало ясно, что ночевать дома он и не собирается. Не знаю, как и когда отец дозвонился до пасынка, но в сравнении с мачехой он казался намного более спокойным. На следующий день родителям предстояла важная поездка на рабочий объект в соседнюю область, и он как мог старался успокоить жену.       — Да придет, Люда, не волнуйся. Какой бы ни была причина, здесь его дом и семья. Перебесится и прибежит, по себе знаю.       — Ладно уж, Вить, не успокаивай…       Школьные занятия прошли как обычно. Со вчерашнего дня меня не покидала непонятная грусть, и, глядя на счастливую Катю Мизулину, без умолку трещавшую на переменах с подружками, вспоминая её вчерашний поцелуй с Яром, я почему-то чувствовала себя ужасно глупой и смешной. Как будто снова стояла в красивой прихожей незнакомого дома мачехи в своем стареньком поношенном пальто и шапке. Не смея поднять глаза от стыда и страха.       Могла ли такая уверенная в себе девчонка, как Катя, ревновать меня? К чему? К кому? Говорю же: смешно и глупо. Тем глупее сейчас ощущалась тоска в сердце, а глаза осторожно искали сводного брата. В столовой, в многолюдных коридорах, в шумной толпе школьного двора. Высокую светловолосую фигуру уверенного в себе, красивого парня, которая притягивала девичье внимание.       Но в школу Яр так и не пришел. Наверно, о причине его отсутствия Кате сообщил её брат Коля, потому что с тренировки по чирлидингу Мизулина ушла в слезах, а я понадеялась, что с Яром всё хорошо.       Иначе бы мне позвонил отец.       Ведь позвонил бы?       Когда сводный брат появился в моей комнате вечером, я сидела за его столом и делала уроки. Было уже поздно, но спать не хотелось, и я читала Булгакова, вписывая в тетрадь заметки для школьного реферата. Две минуты назад я слышала, как мачеха внизу громко распекала вернувшегося домой сына, и вот теперь он стоял на пороге моей спальни… его спальни, и смотрел на меня. Тяжёло, хмуро, молча, после долгой минуты этого тягостного молчания так ничего и не сказав.       Сначала у меня покраснели щёки, а потом и шея. Не знаю, почему я встала, но взглянуть на него так и не смогла. Зато смогла сказать, хотя голос, как всегда в присутствии сводного брата, прозвучал слабо и тихо:       — Хочешь, я уйду прямо сейчас. Я могу спать в гостиной или где-нибудь ещё, никто ничего не узнает…       Но он уже громко хлопнул дверью, заставив вздрогнуть от удара, как от пощёчины. Сказав этим хлопком гораздо больше, чем словами. Он продолжал ненавидеть меня, так же глубоко и упрямо, как дышал, и мои подачки были ему не нужны.       На следующее утро я убежала в школу ещё раньше обычного (родители уезжали в командировку, и я неловко поцеловала мачеху в щёку, смутив её своим вниманием и неожиданно смутившись сама), уже привычно пробежала по красивой, заснеженной улицей Лесного и смело запрыгнула в первый автобус. Яр сам нашел меня у школьной раздевалки, загородив путь широкими плечами и легко оттеснив в сторону. Сказал бесцветно, словно обращался к невидимке, даже не дождавшись, когда я подниму на него удивленный взгляд:       — Сегодня ко мне придут друзья. Надеюсь, скелетина, ты не будешь дурой и забьешься куда-нибудь мышью. И только попробуй хоть слово о вечеринке вякнуть отцу с матерью, пожалеешь…       — Что этот павлин хотел от тебя, Маш? Ты видела, как важно развернулся? Чуть на Ромку не налетел. Дронов что, совсем ослеп?       От Нади мало что удавалось скрыть, вот и сейчас, собираясь на урок, подруга хмуро смотрела в спину Яра, не представляя, какая паника поднялась в моей душе с его словами. Какой ненужной и нежеланной я вдруг себя почувствовала. Словно песчинка, что снова угодила с берега в море и сейчас медленно опускалась на дно.       Вечеринка? В доме мачехи? Но ведь родители обещали приехать к ночи, если их ничего не задержит. Людмила Николаевна сама утром сказала, что постарается вернуться! Что на Яра надежды нет, пусть он и обещал взяться за ум. Обязательно вернутся, осталось только запустить поток с новым дорогостоящим оборудованием и получить на выходе первую партию изделий… А отец промолчал.       — К-кажется, он меня с кем-то спутал, — соврала я Нади, отводя взгляд.       Врать я никогда не умела и чувствовала себя ужасно. Вместе с подругой отправилась на урок, за собственными переживаниями едва ли заметив, как получила «отлично» за реферат и «хорошо» по английскому и как странно смотрела на меня Катя, снова шушукаясь с девчонками. На тренировке ей никак не удавалось поймать меня за колени, когда из мостика я становилась в стойку «на руках», и я снова и снова больно ударялась пятками о пол, не сумев удержать равновесия.       — Терпеть не могу эту зазнайку Мизулину. И чего она на тебя взъелась?       — Не знаю, Надь, но мне всё равно.       — А мне нет! Она тебя, Маша, покалечит, а Анна Сергеевна со своей неуёмной фантазией даже не заметит! Придумала тоже! Что мы ей тут, гимнастки, что ли?! Пусть в своем хореографическом отрывается, а мы на такое не подписывались!       — Так ведь она как лучше хочет. Это же её работа.       — Она — да, а вот Мизулина — не уверена. Той только первые роли подавай, а тут ты со своей гибкостью.       Мы уже выходили из школы, и Надя, сбегая по ступенькам крыльца, как всегда спросила, невзначай поглядывая в сторону топчущегося на аллейке Морозова:       — Домой, Маш?       Я не собиралась домой и не собиралась больше врать подруге, поэтому честно ответила:       — Нет, в больницу к бабушке. Папа её не сможет сегодня навестить, вот и проведаю сама.       — Ну, пока! До понедельника! Передавай привет бабушке!       — Пока! Обязательно передам!       На календаре была пятница, и школа быстро пустела. Ещё раз помахав на прощание Наде и Морозову, я поправила шапку, затянула шарф и направилась к проспекту. Больница, где лежала бабушка, находилась на расстоянии в две автобусные остановки. Несколько раз после занятий отец встречал меня у школы, чтобы навестить мать, и я решила, что запросто смогу пройтись знакомым маршрутом. Тем более что время только-только перевалило за три часа дня, улица оживленно шумела, а после предупреждения сводного брата идти домой совсем не хотелось.       — Нет, девонька, тебе не сюда. Сегодня Ольгу Зотову перевели в другое отделение, спустись-ка этажом ниже…       — Спасибо…       Из отделения кардиологии бабушку перевели в терапию. Я осторожно прошла коридором и отворила дверь незнакомой палаты. В последние дни бабушке стало значительно лучше, но она всё равно казалась больной и слабой.       — Ну как тебе у отца, внученька?       И так не хотелось её огорчать.       — Хорошо.       Я сидела у больничной кровати и держала бабушку за руку. Мы болтали о том о сём, но больше смотрели друг на друга и улыбались.       — Витя говорит, что Люда тебя не обижает и приняла, как родную дочь. Вон даже одежду новую купила и учебники. Дай ей Бог здоровья! А я так боялась, что невзлюбит. Всё же ты чужая кровь для неё…       — Да, Людмила Николаевна очень добрая. Очень-очень!       — А ещё говорит, что вы подружились с Ярославом. Видный парень у Людмилы, я фотографии смотрела. Красивый. Небось, в школе от девчонок отбоя нет? Поди важничает на каждом углу? Знаю я таких красавчиков. Смотри, Машенька, не влюбись, ты у меня девочка домашняя. Влюбишься, что делать будем?       Этот разговор был необычным для нас, и я смутилась. Пожала плечами, застенчиво пряча глаза, чувствуя вдруг, как заливаюсь румянцем.       — Бабушка, перестань. Я ему даже не нравлюсь. Мы почти не разговариваем, у Яра в школе свои друзья. Если честно, он мне не очень рад, но я не обижаюсь.       — А и правильно! И не надо! У тебя Дениска есть. Хороший парень растёт! Вот вернемся в город, расскажешь ему, как ты здесь жила-была и что видела. Соскучилась, наверно, по Денису-то?       — Очень! — это была правда, и я широко улыбнулась, вспомнив симпатичное кареглазое лицо своего соседа и товарища по детским играм. Тощую, нескладную фигуру, смешливые губы и торчащие тёмным ёжиком волосы. — Ещё как соскучилась!       Бабушка вдруг погрустнела. Иногда на неё накатывала минутная хандра, и я покрепче сжала тёплые сухие пальцы, не желая её ничем расстроить.       — Ну чего ты, ба? Ведь всё хорошо! Я здесь, с тобой, и папа обязательно к тебе придет, вот увидишь! Он просто сегодня не может!       — Да знаю я. Не о том грущу, Машенька. Вот смотрю на тебя, а вижу Женечку. Маленькой была похожа на мать, а теперь и вовсе одно лицо вы с ней. У Женечки были такие же живые глаза — большие, синие, лучистые. Вот как у тебя, внучка. И волосы необычной красоты. Мягкие, вьющиеся, спадающие к талии тёмной волной, все мальчишки засматривались. Эх, зачем я позволила тебе их остричь? Вот дура старая.       — Ба, а расскажи о маме, я её совсем не помню.       — Машенька, так ведь сколько рассказывала уже.       — Всё равно. Ещё раз расскажи! Я без неё так скучаю.       — Детка моя…       — Ну, пожалуйста! Вот как с папой познакомились, расскажи! Это правда, что они ходили в одну школу?       Конечно, я знала ответ. Но так хотелось услышать обо всем ещё разок!       — Правда. И жили с нами по соседству в новом заводском доме. Точнее, переехали, когда Витька в десятый класс перешёл. Отец у Женечки был главным инженером завода, его к нам из столицы командировали, а мать — вроде как художница. Женщина молодая, видная и редкой красоты. Женечка говорила, что до замужества мама работала актрисой в каком-то драмтеатре, но я уже не помню подробностей. А вот пару эту примечательную помню и сыночка их старшего, Михаила — дядю твоего, как сейчас вижу. Гордый был, с отцом работал. Не чета они были нам, а мы — не ровня им, потому и не знались.       Я в этом месте вздохнула, как вздыхала много раз прежде под рассказ бабушки, и она привычно погладила мое плечо.       — Как было, Машенька, так и говорю, из песни слов не выкинешь. Я-то Витьку своего сама воспитывала, без отца, в коммуналке, а тут семья с положением да с почётом. Одна Женечка у них тихоней была, уж и не знаю, в кого такой удалась. В общем, как увидел её мой Витька, так с ума и сошел. Тенью за ней ходил, под окнами дома торчал. И подойти не решался, и без неё не мог. Я всё надеялась, что пройдет эта запойная любовь у него. Куда там! Дважды его, дурака, с крыши стаскивала. Первый раз, когда друг старшего брата Женечке предложение сделал, сразу после выпускного, а второй… А во второй раз-таки спрыгнул. Хорошо, что балконные веревки спасли, да сугроб, навернутый дворником, под окнами оказался. Чудом Витька живой остался. А вот я поседела. В один день могла обоих детей лишиться. Ох, внучка, не люблю я о том трудном времени вспоминать. Такое горе. Одна ты отрада у нас с сыном и осталась. Как две капли воды Женечка, ни дать ни взять.       Вошла медсестра измерить давление и сделать бабушке укол, и я тихонько отошла в сторону. Спустилась в буфет за кефиром, позже перестелила постель. Мы ещё немножко посидели у окна, поглядывая на опускающийся вечер, я рассказывала бабушке о школе и новых друзьях, пока заглянувшая в палату санитарка не напомнила о времени. О том, что пришла пора закрывать отделение для навещающих.       — Ох, Машенька, засиделись мы с тобой! Счёт времени потеряли! Ну, беги домой, внучка, совсем стемнело уже! Отец будет беспокоиться.       Не знаю, почему я сказала? Наверно, потому, что бабушка была самым близким человеком, и слова сорвались с языка сами.       — Не будет. Он меня совсем не любит. И никогда не любил.       — Не говори так, Маша! Конечно, любит. И всегда любил. Что за глупости?       — Нет.       Но мы обе чувствовали и знали ситуацию глубже, чем отражалось на поверхности, и бабушка устало вздохнула.       — Ему всё ещё трудно смириться со смертью Жени. Столько лет прошло, а Витя, как приезжает, так каждый раз на кладбище цветы несёт. Простить не может ни себе, ни семье её родителей. Первая школьная любовь так просто не забывается.       — Но я? В чем виновата я, бабушка?..       Больницу закрыли, и я снова вышла к проспекту, где уже зажглись фонари. Влившись в поток прохожих, пошла вдоль улицы, решив немного прогуляться. Мне никогда прежде не приходилось так поздно бывать одной в незнакомом городе, но я понятия не имела, во сколько начнется и когда закончится вечеринка сводного брата. Злить его совсем не хотелось, и оставалось надеяться, что смогу уехать последним автобусом. Или предпоследним. А там и родители вернутся. Ведь вернутся же?.. Интересно, до которого часа работает маршрут и где можно узнать расписание?       — Вы случайно не подскажете, где автобусный вокзал?       — Который из них тебе нужен? Южный?       — Н-наверно.       — Поднимешься вверх на квартал, там сядешь на двенадцатый трамвай и сойдешь за две остановки до конечной.       — Спасибо.       — Ты проехала, девонька, придется вернуться.       — Спасибо.       — Нет, здесь не ходит маршрут в Лесной, это другое направление.       — Извините…       Я заглянула в карман — денег осталось совсем немного, только на обратный автобусный билет. Выйдя из здания вокзала, огляделась. Сколько я ехала на трамвае? Кажется, не так чтобы очень долго. Если буду торопиться, то обязательно успею вернуться к школе, а там и домой. Вот только бы ещё дорогу найти.       Время на телефоне показывало девять часов вечера, надо было спешить.       Я шла долго. Так долго, что руки и ноги замерзли, зубы стучали, а язык почти не слушался. Сворачивала на центральные улочки, более светлые, стараясь не потерять трамвайную линию, но всё равно не заметила, как заблудилась.       — Вы не подскажете, где находится сто седьмая школа?       — Это что, шутка? Неудачная, надо сказать…       — Скажите, пожалуйста, в какой стороне Лесной?       — Без понятия.       — А вы не знаете…       — Шла бы ты домой, девочка! Ночь на дворе! И куда только родители смотрят!       — Извините, а…       — Ты одна, малышка? Что, серьёзно совсем одна? Я бы мог тебя проводить, какая ты худенькая. Да стой ты, куда убегаешь!.. Стой!       Я не хотела звонить отцу, никак не хотела. Он никогда не показывал, что ждет моего звонка, и было почти страшно вот так вот неожиданно беспокоить его, сознаваясь в собственной глупости. Тем более когда он далеко и почти наверняка слишком занят, чтобы мне помогать. Но кроме номера телефона отца, я знала только телефон бабушки, а для неё новость о том, что я заблудилась, означала верный сердечный приступ…       — Да, Маша? Что? Плохо слышно. Извини, мы тут с Людой немного заняты. У нас на предприятии крупная производственная поломка! — я услышала на заднем плане стук, мужские голоса и громкий властный голос мачехи. — Поговорим позже, дочка, хорошо? Спокойной ночи.       — Спокойной… Папа… Папа! — но старенький телефон последний раз мигнул экраном и погас.       Слёзы покатились из глаз. На улицах было тёмно и одиноко, и я совсем не знала, куда идти. Только снег всё сыпал и сыпал, занося город Новомосковск белой крупой.

***

POV Ярослав.

      — Фу, Яр, как ты это пьёшь? Дешёвка!       Музыка орала так, что в такт ударным вибрировали стекла и дрожал пол. Дашка отставила банку с коктейлем, улыбнулась и снова прильнула ко мне. Обвив руками шею, потянулась к губам. Чё-ерт.       — Детка, не сейчас. Курить хочу.       Курить не хотелось, но чувствовать чужие губы на своих — не хотелось больше. Я прикурил хмуро сигарету, запрокинул голову и мягко выдохнул дым. Дашка тут же наползла на бёдра и нашла губы. Заерзала на мне призывно, забираясь пальцами под расстегнутую рубашку. Пришлось ответить. Нехотя, но сегодня она заслужила свою порцию нежности.       — Ну, хватит, малыш, — я улыбнулся, легко отталкивая её. Отвернулся к друзьям, оставив сигарету в зубах. — Не люблю этого.       В комнате стоял полумрак и было полно народу. Кого-то я знал, кого-то видел впервые, но Рыжему доверял как себе, поэтому не переживал на чужой счёт. Кто-кто, а Бампер умел заводить друзей, и плевать, скольких сегодня он притащил за собой. Два дня мы развлекались на даче его родителей, сегодня тусовка переползла ко мне, и я не имел ничего против.       Заиграла новая композиция рок-старичков Lynyrd Skynyrd «Low Down Dirty», и Дашка потрусила танцевать. Оглянувшись на меня, сложила обиженно губы. Дура. Не помню, чтобы я что-нибудь ей обещал. Она с самого начала знала, зачем сюда шла.       — Эй, Дрон! В этом доме есть что пожрать? Хорошо бы разбавить выпивку, а то, чувствую, заблюю твой семейный коврик! Бли-ин, братан… Как меня мутит…       Я встал и направился к выходу, цепляя пьяного Ваньку за шею. Выйдя в коридор, втолкнул друга в туалет. Чёрт, и когда он успел набраться? Водки было всего ничего, большей частью догонялись коктейлями.       — Проблюешься, Савельев, дуй на кухню, там сориентируешься. Можешь кефирчиком подкрепиться, только не подохни.       — Ну, спасибо, придурок!       — И тебя в то же место.       — Да пошел ты…       Дверь за спиной хлопнула, я растолкал народ, набросил на плечи куртку и вышел на улицу. Огляделся по сторонам, спрыгивая с крыльца.       Прошел уже час с тех пор, как я последний раз выходил сюда в надежде найти девчонку. Где же скелетина? Уже поздно, слишком поздно для того, чтобы прятаться на улице. Шутки закончились, а вместе с ними пропала и злость: где бы ни скрывалась сводная сестра, ей пора было вернуться в дом. В сумасшедший дом, где гремела музыка и слышался смех. Где каждая вторая парочка плевать хотела на предрассудки и нравы, и мы с Дашкой не были исключением. Где было тепло, сыто и где такому хрупкому существу, как Эльф, стоило сейчас находиться.       Одной, в комнате, за надёжно закрытой дверью.       Я снова обошел дом и осмотрел гараж. Вернувшись в шум вечеринки, прошел по комнатам, бесцеремонно открывая двери.       — Эй, Дрон, давай к нам! У меня подружка скучает!       — Зашибись! Хата что надо!       — Надеюсь, утром родители не прибьют тебя за яйца к потолку? Лесной им наш дебош не простит.       — Ты, Хомяк, за свои яйца переживай. Целее будут!       Где ты, скелетина? Твою мать, где ты?!       — Яр, ты что, обиделся? — выпавшая из толпы подруг Дашка повисла на моем плече. Заныла, обнимая за шею. — Я же только с тобой так себя веду, ты знаешь! Ярик, пошли наверх, а? Я так устала, — разобрал невнятное у лица, прежде чем отцепил её от себя и забыл за спиной.       — Уезжай домой, Соколова. Закругляемся!       — Но, Яр…       — В следующий раз!       Пора завязывать с этой долбаной вечеринкой!       Я снова вышел на улицу, чтобы забраться в первую попавшуюся машину. Захлопнув за собой дверь и тем самым отрезав звуки, набрал знакомый телефонный номер…       — Батя? Привет. Ты давно звонил Маше?.. Да нет, всё нормально. Я здесь у Коляна Мизулина задержусь на час, матери только не говори. Игрушку новую на комп установим, и вернусь. Да, хочу Маше позвонить, предупредить, что скоро буду, всё же сестра она мне, пусть и сводная. Нет, не нужно звонить, я сам. Да, скинь сообщением…       — Извините, на данный момент абонент не может принять ваш звонок…       — Извините…       — Извините…       — …вы можете оставить голосовое, смс-сообщение или попробовать позвонить позднее.       — Морозов? Это Яр Дронов. Слушай, Морозов, есть телефон Самойловой? Да, твоей одноклассницы Самойловой! Что значит не дашь? Совсем, салага, страх потерял?! Да не нужна мне твоя Надя! Узнай только: ночует с ней кто-то из подруг или нет? Сделаешь?..       — Алло?! Нет, не ночует? Чё-ерт. Ладно, пока.       — Телефон абонента недоступен…       — Извините, телефон абонента временно недоступен…       И так ещё тридцать грёбаных раз. Тридцать звонков девчонке, оставшихся без ответа. Канувших без следа в тишине подступившей ночи.       Я уронил трубку, чувствуя, как на горло опустилась холодная рука страха. Обхватив ледяными пальцами глотку, сдавила кадык, перехватив дыхание. Беспокойство — чистое, неприкрытое, жалящее, до сих пор незнакомое мне — ударило в грудь, обожгло затылок, едва не поставив на колени… Чужой голос, шелестя, прошептал в ухо, словно предвкушая веселье: «Ты не должен был так поступать со скелетиной. Со своим трусливым, молчаливым эльфом, чьи глаза умеют смотреть в душу и кому сегодня ты хотел сделать особенно больно. Что ж, у тебя получилось, парень. У тебя получилось…»       Я вспомнил, как затащил Дашку в свою комнату и раздел на постели, где спал Эльф и где витал её нежный запах. Где всё было знакомым и моим. Мне почти хотелось, чтобы она вошла. Истово хотелось испачкать мир, не принадлежащий мне — пугающий и вместе с тем манящий, в котором жила худенькая, как тростинка, синеглазая девчонка. Задушить то, что мучило меня, когда я видел её, когда представлял, как касаюсь её, сжимая в руках другую. Чувствуя от разочарования злость и обиду. И ненависть. На неё, на себя, на весь сволочной мир, что посмел обыграть меня. Отнять то, что мне никогда не принадлежало и не могло принадлежать. Тогда мне и вправду хотелось сделать ей больно. Тогда, но не сейчас.       Распахнув ворота, я выскочил на улицу и побежал. Куда — не знаю, подальше от никчемной вечеринки и друзей, от того, что ещё минуту назад казалось настоящим и необходимым, живым, но вдруг поблекло, обратившись в пыль. Остановила меня тишина. Заснеженный проулок, спящие за высокими заборами окна домов и что-то ещё. Незнакомое, острое чувство, отозвавшееся уколом в сердце, заставившее, напоровшись на него, повернуть обратно.       Я вбежал во двор и схватил упавший в снег телефон. Оставив без внимания голоса, окликнувшие меня с крыльца, стал снова и снова набирать неотвеченный номер, надеясь сам не зная на что.       Пожалуйста, ответь мне, Эльф, пожалуйста!       Пожалуйста, слышишь!       Есть! Я даже дышать перестал, полагаясь на чудо.       — Алло! Кто это?.. Папа, это ты?! Папа!       — Скелетина?! Слава богу! Это я, Яр! Ты где?!       Сердце заполошно билось в груди, кровь стучала в висках, мне казалось, что всё происходит недостаточно явно.       — Яр! Яр!       — Не кричи! Динамик рубит!       Чёрт! Батя что, не мог девчонке телефон нормальный купить?       — Только не отключайся, слышишь!       — Яр, это правда ты?! я Яр!       — Я.       Она плакала, это было слышно даже сквозь шум помех.       — Яр…       — Что случилось? Почему ты не дома? Где ты вообще находишься?!       — Я не знаю. Я заблудилась! И у меня сейчас, кажется, снова отключится телефон.       — Не смей отключаться, Маша, слышишь! Не смей! Скажи хоть какой-нибудь ориентир!       — Я в магазине «Весёлая трой…» — но телефон уже отключился.       Тройка. Весёлая тройка.       Бесполезный телефон врезался в бетонный забор, разлетевшись на части.       Твою мать! Долбаный ты придурок, Дронов!       Я влетел в дом, расталкивая гостей, путавшихся сейчас под ногами, раздражая своим присутствием. Рыжий стоял в компании друзей возле бара, лениво обнимая за шею девицу, что ещё вчера на его даче обучала меня искусству любви, и не сразу понял мое настроение.       Девушка первой меня заметила.       — Привет, красавчик! Как ты? — на миг оторвавшись от парня, приложилась губами к щеке. Затем снова уверенно обвила рукой талию Бампера. — Надеюсь, не остыл после вчерашнего? А? Молодой и рьяный? Будет время, звони, пересечемся.       — Обязательно, — я всё же заставил себя улыбнуться, хотя улыбка больше напомнила оскал, но мне было плевать. Сейчас меня волновал друг.       — Рыжий, нужны ключи от машины. Срочно!       — Держи…       Я поймал связку на лету и выбежал из дома. Серый «Мерседес» Бампера стоял недалеко от ворот, и я с ходу завел его.       — Стой! — опомнившийся Рыжий вломился в салон за секунду до того, как машина сорвалась с места. Толкнув меня на соседнее сиденье, сам забрался за руль. — Яр, какого чёрта вытворяешь? Может, объяснишь?       — Мне нужно в Новомосковск, быстро.       — Я понял, что не за резинками в аптеку. Куда?       — Не знаю!       Глаза Рыжего сузились, он ударил по рулю и выругался.       — Дронов, или говори куда, или катись нахер! Это отцовская тачка! Узнает, оторвёт яйца нам обоим! Отсыпет и за «мерс» и, за дачу по самое не балуйся.       — Да не знаю я! — я тоже орал, и голос мой был ещё как серьёзен. — Нужен магазин «Весёлая тройка»!       — Так их штук пять по городу! Какой именно?       — Не знаю, — откинувшись на сиденье, я закрыл глаза, нахмурился и сжал ладони в кулаки. Надо было хоть немного успокоиться. — Она сейчас там одна, и если я её оттуда не заберу… Я тебя прикончу, Вася, понял?!       — Ого! — Рыжий отвернулся и заржал. Сунул сигарету в зубы. — Ясно. Подружку потерял, да? Мне казалось, ты с той тёмненькой вдоволь накувыркался, нет?       Если кому и было сейчас весёло, то точно не мне.       — Чёрт, Рыжий, не твое дело. Или вези, или…       — Или что?! — хитрые глаза сощурились, но «Мерседес» сорвался с места и развернулся. Хотел бы и я так водить, как Бампер. — Или помалкивай, да? Как вчера, когда ты мялся с Инкой?       Я отвернулся. Мне было противно вспоминать вчерашний день.       — Да не переживай, Дрон! У неё на всех зудит. Забыли.       — Пошел ты…       Но лицо Бампера уже стало серьёзным.       — Сначала права получи, умник, а потом посылай.       Супермаркетов «Весёлая тройка» в городе оказалось шесть штук. Четыре из них, расположенные в людных местах, работали круглосуточно. Не знаю, каким макаром Эльфа занесло в самый дальний, расположенный от Лесного в противоположной стороне города, но когда я, наконец, влетел в последний из них и увидел девчонку, присевшую на корточки у стены и склонившую к коленям голову в белой шапке, — я уже едва не поддался отчаянию.

***

POV Маша.

      — Послушай, дочка, это магазин, а не зал ожиданий городского вокзала. По инструкции я уже должен напрячься, учитывая, что ты стоишь в вестибюле который час, привлекая к себе внимание.       — Извините. Но я же не всё время. Я выходила.       — Понимаю, но через десять минут магазин закроется на ночной переучёт. Исключений для покупателей нет. Тебе придется выйти.       — Пожалуйста, ещё пять минут! Он обещал прийти! Пожалуйста!       Взгляд мужчины-охранника угрюм, равнодушен и раздражительно хмур. Я зашла в магазин так давно, что, кажется, сама потеряла счёт времени.       — Хорошо, ещё пять минут, или я звоню в полицию. Ты не похожа на бродяжку, и хорошо бы родителям тебя найти.       — Да, спасибо. Он обещал…       Он ничего мне не обещал и не мог обещать. Ещё утром он ненавидел меня так сильно, что не хотел смотреть в мою сторону. Не знаю, почему я продолжала держать телефон в руке, глядя на чёрный экран? После разговора со сводным братом старенький гаджет заглох окончательно.       Ноги устали и спина тоже. Школьный рюкзак, полный книг, после всех скитаний по городу казался неподъемной ношей. Из-за страха я перестала чувствовать: замерзла я или нет. Голодна ли? Сейчас мне хотелось только одного: верить, что я не ошиблась и Яр действительно звонил. Что его голос не причудился. Ведь кто-то же должен вспомнить обо мне! Хоть кто-то.       Но ночь была так же пуста, как и десять-пятнадцать минут до этого. Так же снежна и холодна. Где-то далеко спала бабушка, чинил крупную производственную поломку отец с мачехой, весёло проводил вечеринку сводный брат…       Зачем он позвонил мне? Почему спросил про ориентир? Он не придет. Он никогда не найдет меня. Зачем я ему? А утром? Куда я пойду утром?       От понимания этого стало так страшно и одиноко, что я закрыла глаза и опустила голову на колени, про себя умоляя время растянуть эти пять минут до бесконечности.       «Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом».       Но я не вспомнила. Я так обрадовалась голосу сводного брата, что на миг охватившей меня радости забыла о его ненависти ко мне и о вечеринке.       — МАША!       — ЯР!       Он стоял на пороге магазина, взъерошенный, с горящим, прищуренным серо-голубым взглядом, в распахнутой куртке и расстегнутой на груди рубашке… и тяжёло дышал. Как будто внезапно остановил бег. Но это был он, родной человек в этой одинокой до ужаса ночи, и он пришел! Ярослав и правда нашел меня в огромном городе!       Я вскочила на ноги так стремительно, что едва не упала, споткнувшись о школьный рюкзак. Не в силах сдержать радостной улыбки, кинулась навстречу сводному брату, который широко шагнул ко мне, и замерла на месте за миг до того, как уже готова была поймать крепкие запястья и прижать к себе. Словно снова напоролась на его слова.       «Никогда не касайся меня! Кажется, я просил тебя держаться подальше…»       — Яр…       Мне так хотелось обнять его, быть нужной хоть кому-то, что я почувствовала боль в озябших пальцах. Мне стало стыдно, что не смогла сдержать чувств, и я расплакалась, стоя у его груди. Закрыла лицо руками, пряча взгляд от серо-голубых, прожигающих насквозь глаз.       — Скелетина, ты опять ревёшь.       — Да. Я думала, ты пошутил. Ты не придешь. Думала, что меня никто и никогда не найдет.       Пальцы Яра коснулись моих плеч, и мы оба вздрогнули. Он тут же, словно ожегшись, отдернул руки, а я подняла на него глаза. Посмотрела в растерянное, раскрасневшееся на скулах лицо, оказавшееся вдруг так близко.       — Но я нашел. Ты здорово напугала меня.       — Я не хотела.       — Я знаю. Пошли домой.       Он забрал рюкзак и взял меня за руку. Выпустил запястье сразу же, как только подвел к красивой, уютно урчащей машине, возле которой курил незнакомый парень.       — Садись! — скомандовал коротко и грубо, словно под чужим взглядом смутился своего прикосновения. Закрыв за мной заднюю дверь, забрался на переднее сиденье, бросив под ноги школьную сумку с книгами.       Высокий парень тоже сел в машину. Обернувшись, взглянул насмешливо, заставив сжаться в комок под любопытным взглядом. Он был старше и крепче, но рядом сидел Яр, а я так устала сегодня бояться. А ещё в машине было тепло и чисто. И очень хотелось домой.       — Твою ж мать, Дрон! Детский сад. А я-то думал, что ты с некоторого времени повзрослел…       — Рыжий, ещё хоть слово…       — Да ладно тебе, школота! У каждого свои недостатки. Бывает.       — Она — моя сводная сестра и ничего больше!       Яр снова хмурился и сердился. Я испугалась, что незнакомый парень сейчас обидится, но он лишь тихо рассмеялся, тронув машину с места.       — Как скажешь.

***

POV Ярослав.

      Она по-особенному поднимала глаза — как будто с поволокой. Сморгнув дымку с густых ресниц, доверчиво распахивала синий взгляд — открытый, кристально чистый, и хотелось смотреть в её глаза и видеть свое отражение. Всё время, пока она смотрела на тебя.       Я боялся её взгляда. С тех самых пор, как впервые увидел девчонку. Мне нравилось быть сильным, уверенным в себе, независимым, она же делала меня уязвимым. И за эту слабость я тоже ненавидел её. За то, что появилась в моей жизни и забралась в душу. Незаметно прокралась туда, куда я никого и никогда не намеревался пускать. Только не Ярослав Дронов. Не тот, кто привык играть чужими чувствами и находить в этой игре удовольствие. Короткое удовольствие с очередной девчонкой и ничего больше. Я собирался стать мужчиной, а не половой тряпкой. Я собирался остаться хозяином самому себе.       Так почему руки до сих пор дрожали, а голос охрип? Сердце, не унимаясь, стучало в груди, не остывая от обжигающего кожу холода. Кажется, вламываясь в магазины в поисках скелетины, я совсем забыл, что на дворе зима. Что рядом Рыжий. Не замечая вопросов друга, просил гнать машину быстрее, всматривался в зимнюю ночь, надеясь в свете мелькающих вдоль обочин фонарей увидеть знакомую тонкую фигурку девчонки в светлой куртке.       Я вёл себя как дурак в своем страхе.       Кривая ухмылка Рыжего только подлила масла в огонь. Таким одержимым он меня ещё не видел. И таким слабым — тоже.       — Как скажешь, — весёло огрызнулся друг и перевел взгляд на дорогу. Ну и хрен с ним! Кроме сказанного, мне нечего было добавить.       Я посмотрел в зеркало заднего вида и снова встретился с распахнутыми глазами Эльфа. Сцепив зубы, отвернулся, не понимая себя. Не принимая того, что чувствовал, когда страх, наконец, отпустил. Что сейчас в горле стучало от радости, что нашел девчонку. Нашел, когда почти отчаялся найти. Что она рядом. И что сейчас я изо всех сил старался удержать под контролем, как тогда, когда хотел обнять её, но испугался своего желания.       Нет, это не было ненавистью. Ненавидеть легко, это чувство всегда делало меня сильней, сейчас же я чувствовал боль. А ещё злость на друга за то, что был рядом. Что видел меня таким. Что узнал о моей слабости раньше, чем я догадался сам.       Рыжий разогнал народ ночным звонком, и когда машина его отца остановилась у открытых ворот в Лесной, — дом оказался пуст. Лишь следы вечеринки, укатанная шинами дорога и по-прежнему орущая из динамиков музыка говорила о том, что ещё совсем недавно здесь весёло проводили время.       Сводная сестра никак не могла открыть дверь машины, и Бампер со вздохом перегнулся через сиденье, чтобы помочь девчонке. Внимательно посмотрев в лицо, криво усмехнулся, когда она отпрянула.       — Как зовут тебя, найденыш? — спросил он, и услышал в ответ тихое и осторожное:       — Маша.       — В кого ж ты такая хилая, а, Маша? Не кормят тебя, что ли?       — Отвали.       Это сказал я, а девчонка промолчала. Выскользнув из машины, оглянулась и побрела к дому.       — Ну и зачем ты, Вася? Она и без тебя замерзла и устала.       — Вижу, — Рыжий закурил. Щёлкнул возле лица зажигалкой, открывая окно. — Причина, видимо, не моего ума дело?       Мне по-прежнему нечего было с ним обсуждать.       — Не твоего.       — Да, Яр, не в аптеку сгоняли. С резинками у вас ещё долго не заладится. Детский сад, твою мать…       — Заткнись.       — Ладно, поехал я. Сводная так сводная. Машину у отца без спроса взял, придется выкручиваться.       Рыжий был моим другом, лучшим другом, и я сказал:       — Спасибо.       Хлопнув дверью «Мерседеса», остался стоять, сунув руки в карманы брюк, глядя вслед скрывшемуся в ночи автомобилю…       Я выключил музыку и закрыл окна. В доме было грязно и холодно, как всегда после вечеринки, и пахло травкой. Определенно, мать ожидал сюрприз, но я не хотел сейчас об этом думать. Ни о чем не хотел думать. Сейчас ноги несли меня к Эльфу, и я ничего не мог с собой сделать.       Я нашел её на кухне. Не знаю, почему она не включила свет. Он мягко падал из холла в открытую дверь, освещая щуплую спину девчонки, что стояла у плиты с чайником, пытаясь зажечь конфорку. Она сняла верхнюю одежду, оказавшись дома, но ей всё ещё было холодно и хотелось тепла. И в том виноват был я.       Мне ничего не стоило отодвинуть её в сторону, чтобы помочь, но, клянусь, она занимала так мало места! И была слишком трусливой, чтобы убежать, почувствовав меня за своей спиной. Так близко, что, последний раз всхлипнув, замерла не дыша, когда я забрал из её рук чайник и зажег огонь.       — Такая худенькая… Скелетина, ты что, недоедала? Ты же с бабкой жила. Пироги, щи, блинчики с творогом и всё такое, — прошептал хрипло в её затылок, понимая, что говорю ерунду. Дурея от того, что могу касаться носом её волос, чувствовать нежный запах и смуглое тепло кожи.       — Она… Она не очень умеет, а я не прошу.       — Ясно.       Она всё-таки вздохнула, но не отошла, греясь у моей груди. Склонила голову, опустив руки. Спросила так же тихо:       — Почему нет родителей?       — Когда дело касается работы, мать никогда не следит за временем. Она сумасшедшая в этом плане. Ты… ты всё ещё боишься?       Мы находились в доме одни, я вёл себя с ней достаточно жестоко, ей было чего бояться. Я вспомнил, как её пальцы осторожно касались моих губ, испачканных кровью. Как будто ей было не всё равно.       — Нет.       В кухне стоял полумрак, в доме звенела тишина… Мое сердце в близости от Эльфа билось как безумное, тело горело. Хорошо, что она не могла видеть моего лица, сейчас оно лишилось холодной маски. Мне так давно хотелось до неё дотронуться.       — Стой, скелетина. Не шевелись.       Волосы оказались мягкими. Такими же шелковистыми и послушными под пальцами, как я представлял. Худенькое плечо под моей рукой неловко вздрогнуло, но тут же опало. Я боялся сделать девчонке больно, но отпустить от себя не мог. Потребность чувствовать Эльфа захлестнула меня, я наклонился и коснулся губами шеи…       Подумать только, я ведь мог её не найти.       — Ты… — прошептал у подбородка, не понимая, что хочу сказать. Не находя нужного слова. — Эльф, ты…       Ладонь медленно скользнула вдоль руки и обхватила тонкое запястье. В пальцы тут же ударил пульс: её сердце билось так же стремительно, как мое, а тело больше не дрожало от холода. Закрыв глаза, я снова коснулся нежной шеи. Осторожно провел губами к уху, боясь спугнуть девчонку. Боясь нечаянным, непрошеным прикосновением лишить себя новых неясных ощущений, что одновременно вливали в кровь жизнь, но забирали дыхание. Что делали меня таким слабым рядом со сводной сестрой. Открытым и уязвимым. Но этим ощущениям я больше не мог сопротивляться.       Это не был просто поцелуй. Он не был тем, чего я обычно избегал с девчонками — необходимой прелюдией удовольствия. Я познавал своего хрупкого Эльфа почти со страхом, впитывая тепло её кожи, запах волос каждой клеточкой, запоминая с каждым громким биением сердца. Крепко сжимал её руку, с новой секундой всё сильнее пугаясь растущего в груди желания обладать чем-то очень важным, что было спрятано в ней. Только в ней. В моей юной сводной сестре. Внезапно осознавая, что хочу большего. Ответа в синих глазах, такой же неясной боли, что сейчас сжигала меня изнутри. Я не знал. Только чувствовал, что мне мало, мало, мало… Что мне так хочется… Чего? Сжать её в руках, как куклу? Мучить, как она мучила меня или…       Я не помню, чтобы когда-то так задыхался от мысли о близости с девчонкой. От того, что можно увидеть, дотронуться… Больнее этого лишь представить её с другим.       Горло свёл болезненный спазм. Я должен отпустить её, должен. Это просто наваждение, испуг, жалость, чёртов страх! Пальцы медленно разжались, отпуская запястье, но ноги отказались отступить. Не знаю, сколько мы простояли так, громко дыша, чувствуя близость наших тел, не замечая, как пронзительно на плите свистит чайник. И как громко из прихожей раздаются голоса родителей…       Мы всё же успели отпрянуть друг от друга.       — Маша! Маша, дочка, где ты?! Ты дома, Маша?! Маша!       Батя влетел в кухню, включил свет и остановился как вкопанный, хватая ртом воздух.       — Господи, дочка… — увидев нас, тяжёло привалился плечом к дверному косяку и скользнул дрожащей ладонью по бледному лицу. — Слава Богу, ты дома. Слава Богу…       — Конечно, Маша дома, где ей ещё быть? Я говорила тебе, что с ней всё в порядке. И чего ты, Вить, в одну секунду как с цепи сорвался?       В кухню вошла мать, бросила сумку на стул. Поездка была ночной, трудной… Сейчас я молился, чтобы она обратила свое внимание на дом, а не на сына с падчерицей, что стояли одни в полутёмной кухне.       — Ты же знаешь. Показалось что-то.       — Твое «показалось» будет стоить нам новой поездки и рабочих выходных.       — Извини, Люда, нервы ни к чёрту. Мать наконец огляделась. Медленно стянула с шеи платок. Я знал, что пройдет всего пару секунд, и она увидит следы вечеринки.       Осмотрелась. Увидела. Выйдя из кухни, уже через полминуты вернулась, чтобы поднять на меня хмурый взгляд.       — Объясни-ка мне, Ярик, что здесь происходит? Точнее, происходило без нас? — спросила грозно, по-директорски. Сделав шаг к столу, сняла с него недопитую бутылку пива, протягивая перед собой. — Что это?       Плевать! Я с самого начала знал, приглашая в дом друзей, что мне придется за это приглашение ответить.       — Ничего, мам. Вечеринка, как видишь. Была.       Она видела. И сына своего видела насквозь. Это был первый случай, когда я привел в дом такое количество молодежи, не ограничившись лимонадом и конфетами. Не спросив разрешения. Открывал двери спален старшим друзьям, предвкушая, как досажу скелетине. Досадил, твою мать…       — Вечеринка? Видимо, поэтому ты не отвечал на Витины звонки?!       Из кармана джинсов торчала пачка сигарет и, подойдя ко мне, мать достала её твёрдой рукой. Вместе с сигаретами под ноги упала разорванная упаковка презервативов. Я не привык ни от кого прятать взгляд, поэтому и сейчас смотрел выжидающе, кусая губы. Чувствуя стыд лишь за то, что их видит не только она.       Мать не сразу нашлась что сказать. А когда нашлась… Добытые трофеи полетели в мусорное ведро, а дверца шкафа оглушительно хлопнула.       — Не рано ли ты заигрался во взрослого, Ярослав? Кого ты привел в дом? Что за друзья?       Не самая ужасная реакция родителя, но матери не было нужды обманывать себя: я никогда и не походил на пай-мальчика. У нас был договор об учебе, обо всем остальном ей стоило подумать раньше.       Какая-то мысль мелькнула в её голове, прокрутились нужные шестеренки, и она тяжёло сглотнула.       — Почему Маша плачет? — спросила просевшим голосом, удивленно взглянув на падчерицу. И вдруг требовательно схватила меня за плечо, чего раньше никогда не делала. — Почему она плачет, гаденыш, отвечай! — встряхнула с силой. — Ты что, ты… Твои друзья, они… Маша! — обернулась к скелетине. — Они тебя обидели? Яр тебя обидел?! Господи, девочка…       Слова ударили больнее пощёчины, отрезвляя и возвращая силы. Может быть, я и был сволочью, но никогда до этого монстром в глазах матери. Я заметил, как Батя вскинул голову.       Мне казалось, что скелетина промолчит. Спрячется в панцирь, как делала всегда, когда кто-либо в её присутствии повышал голос, но она ответила. Негромко и взволнованно, как будто боялась стать причиной нашей ссоры.       — Нет. Всё хорошо, Людмила Николаевна, правда! Он не обидел!       — Почему же ты плачешь?       — Я… я просто испугалась, вот и всё. А Яр, он… он попросил друзей уйти.       Лгунья. Трусливый Эльф. Я и сам на месте матери не поверил бы её словам. Я посмотрел на девчонку, и мы встретились взглядами. Зацепились друг за друга, глядя исподлобья, при свете точечных ламп отмечая все изменения, произошедшие с нами.       Её щёки горели, а глаза блестели. Растрепанные моей рукой волосы обрамляли худенькое лицо. Она так же, как я, переживала случившееся, — уверен, что сейчас сам выглядел таким же взволнованным и оторопевшим. Я только что пережил сильные чувства, испугавшие меня, показал слабость и всё ещё не мог взять себя в руки. Не мог, но момент отрезвления уже наступил. Если бы мать сейчас спросила меня: сошел ли я с ума? Я бы ответил, что да.       Мне нужна была ещё одна пощёчина, и я её получил, перехватив тяжёлый взгляд отчима. Сейчас Батя смотрел на меня так, как будто хотел ударить. А затем мать окончательно выбила дурь из головы. Госпожа директор всегда была прямолинейна, и как только увидела злую усмешку, вернувшуюся на мое лицо, врезала по шее. Сильно, больно, так, что захотелось провалиться сквозь землю под испуганным взглядом Эльфа.