Задержаться

      Сидит на полу средь гроздей ярко-фиолетовой пахучей сирени, оборванных зеленых листьев и обломанных веток. Старательно собирает букет, нещадно кидает на пол то, что ему не нравится. Сосредоточенный и спокойный. Толя глядит на него, не скрываясь. Замирает, дышит тихо, улыбается снисходительно, косо, одной стороной рта. Отвлекается от написания текста и просто смотрит. Они поняли, что совместный альбом им удобнее и быстрее писать вместе, оттого решили съехаться на мгновенье. Он приехал в Иркутск лишь на пару дней, на недельку. Более пяти с половиной тысяч километров просто чтобы… возиться с сиренью?       — Дай мне еще пару минут, — просит Дмитрий, белой тонкой лентой перевязывая крупный букет сиреневой сирени. Пахнет резко, сильно. Обилие приятного запаха душит, кружит голову. Толя закатывает глаза, терпит. Крутит ручку в руке и покорно ждет. Слова не складываются в текст, да и музыка к тексту тоже не написана. Вряд ли они успеют что-то за неделю. Синергис писался около восьми месяцев, а они намереваются что-то выдумать за пару дней.       Дима уносит букет на кухню, затем возвращается в комнату и открывает окно. За такое Толя мысленно благодарит. Потянуло мокрым ночным воздухом. Дышать стало проще.       Обычно спокойный, неподвижный… сейчас же суетливый, бегающий по дому туда-сюда то с веником и остатками цветов, то со свечами.       — Сядь уже! — требует Толя. Ногой под столом осторожно пинает ножку противоположного стула, отодвигая его специально для Димы, а Дмитрий зажигает небольшую черную свечу и ставит на стол. Потом еще и еще. Огонь потрескивает, подрагивает от ветра. Запаха нет. Дип вздергивает бровь.       — Давай сделаем вид, что свечи помогут нам сосредоточиться и настроиться, — просит Рачинский и наконец-то садится.       Свечи только мешают, трещат, теплым светом отчего-то раздражают глаза. Толя смотрит на пламя; на белый лист бумаги; на паркер, зажатый в руке Дмитрия; просто на руки Димы.       Он опять вскакивает.       — Ты чего сегодня такой беспокойный? — вздыхает Анатолий, поднимая сосредоточенный взгляд голубых глаз.       — Я просто очень рад, что ты наконец-то приехал, — бархатно произносит, признается. Сказал так просто и быстро, что Толя верит и улыбается. Ему рады. Его ждали. Как приятно.       — Так что ты там хотел писать?.. — забегает за его спину, через плечо заглядывает в бумагу. Шесть неаккуратных зачеркнутых строк. Седьмая недописанная.       — Не знаю. Идей нет, — отрезает Дип. Дмитрий всматривается в строки. Что-то горькое и с примесью мата. В стиле Deep-ex-sens’а. Вырывает лист из его рук. Ненавязчиво укладывает теплую ладонь на чужое напряженное плечо и подносит лист на уровень глаз, чтобы прочесть еще раз.       — Предлагаю пойти от обратного, начать с музыки и уже на нее писать текст, — хмыкнул, вернув лист.       — Это уже по твоей части. Да и какая музыка, если нет даже идеи? — они переглядываются. Хмурятся. Толя тарабанит пальцами по столу, Дима задумывается и неосознанно сжимает чужое плечо. Дипу такое даже нравится. Он выпрямляется, как бы выпрашивает больше.       — А если что-нибудь про сансару, про карму? — рассуждает он, покачивая свободно ладонью.       — Весь альбом про карму? Да мы столько не напишем, — отрицает Дип. Свечи мешают, за окном шумит дождь, сиренью тянет с кухни. Его отвлекает вообще все, хотя раньше он мог сосредоточиться в любой ситуации, тем более, когда рядом был Дима. Кстати сейчас Дмитрий отвлекает особенно. Его ладонь на плече, строгий взгляд кофейных глаз… Толя злится, но не поймет с чего.       — Мне кажется, ты просто устал с дороги, — констатирует Рачинский, будто читает его мысли и чувствует эмоции. Толя кивает, соглашается. Он устал. Дмитрий зачеркивает седьмую строку и тянет его за плечо, призывает встать.       — Пойдем. Пора спать…       Улыбается.       — Я знаю что-то лучше, чем просто спать, — воркует Анатолий и будто бы уже не злится.       — Никаких лучше. Спать и точка, — отрезает Дмитрий. Голос звучит не бархатно, а грубо, сурово.       — Конечно, спать… — он мурчит, гнется в его руках подобно голодной до ласки кошке. Высокий голос приятно дребезжит. Дмитрий глядит надменно сверху вниз.       — Мы виделись лишь на стримах… Недавний концертный тур был настолько активным, что у нас едва ли хватало времени друг на друга. Сегодня ты весь день чем-то занимался вне дома, а потом потащил меня за сиренью, — ухмыляется, прижимаясь к нему бедрами и животом. Медленно очки снимает, оставляет их на столе, хлопает яркими голубыми глазами.       Дмитрий неумолим. В глубине души он соглашается с каждым словом и видит явный намек, но не может принять. Думает, что они оба устали.       — Ди-им… — голос звучит глубоко, игриво. С нотками обиды из-за отказа. Дмитрий отворачивается. Руки на груди складывает и пытается не поддаваться на провокацию.       — Ди-и-им, — мурлычет, медленно поднимаясь на носочки и наклоняясь к его лицу. Вот это его «Дим»… наглое, скулящее, требовательное и нежное одновременно. Произносит так сладко, что Дмитрий никогда не может этому сопротивляться. И сейчас тоже не получается. Поднимает взгляд.       Толя сосредоточен. Голова немного наклонена к плечу, взгляд голубых глаз опущен на собственные руки, вредно блуждающие по чужому телу. Сквозь темную одежду гладит грудь. Плавно поднимается, сминает ладонями плечи.       — Я преодолел несколько тысяч километров, а ты отказываешь мне сейчас? — опускается до шепота. Дмитрий сдался еще пару секунд назад, а это так и вовсе его добило. Он не вздрогнул. Лишь спокойно прикрыл глаза, наконец-то расслабил челюсти и опустил руки.       — В душ. Пока я не передумал, — приказал, в очередной раз глянув на него горделиво. Но он любил. Любил и очень ждал его. Просто не знал, как выразить свою любовь, чего-то стеснялся и боялся, оттого предпочитал приказывать, отказывать и ломаться, нежели признаваться, целовать и просить больше. Толя любил его таким — холодным и зажатым, сконцентрированным на правильности действий. Толя любил и знал, что его можно расколоть. Можно смутить, заставить прятать взгляд и покрасневшее лицо.

      Ему это нравилось.

      Им обоим это нравилось.

      Он ушел молча. Уже знал, какое полотенце можно взять. Одежду начал снимать еще до того, как зашел в ванную. Рачинский вздохнул. Правильно ли все это?

      Правильно.

      Он взял одну из черных свечей и понес в собственную комнату. Сегодня будут спать вдвоем. Они всегда спят вдвоем, иначе не получается.       Дима не думает, просто ждет. Смотрит на дрожащее пламя свечи, забывает моргать. Кажется, Толя медлит, хотя так спешил. Не терпит больше, заявляется к нему в ванную. Влажно и душно. Горячо. Широкое зеркало над белой раковиной запотело, покрылось каплями. Бежевый пушистый ковер измочен до невозможности. Полупрозрачная штора прячет, демонстрирует лишь изящный силуэт.       — Дверь закрой. Холодно, — дребезжит, возмущенно выглядывая из-за шторы. Командует в чужом доме. Командует в почти что своем родном доме.       Покорно закрывает дверь.       — Никакой аккуратности… — ругается. Снимает рубашку, медленно расстегивает маленькие бесцветные пуговицы. Толя делает вид, что не смотрит, на деле то и дело выглядывает из-за шторы, любопытно задерживая взгляд на чужих плечах, груди и торсе. Рисунок паука чужеродно смотрится на светлой шее. Ладонью потирает свою. У него такой же рисунок. Они набивали вместе.       Рубашку небрежно бросает на раковину.       — «Никакой аккуратности», — передразнивает Толя, кривляется, пищит особенно сильно и прячется за шторой. Дмитрий молчит. Терпит. Раздевается полностью и спешит залезть к нему. Хватает за бедра. Горячая вода струями бьет по лицу и телу. Тянет к себе. Дип охает тихо, изгибается, прижимается к нему безропотно.       — Неужели чтобы раззадорить тебя… нужно сделать так мало?.. — шепчет он, улыбаясь. Выпрямляется гордо. Телом — спиной и ягодицами — жмется к его груди и бедрам. Стало жарко, но не из-за горячей воды.       — Всего лишь задержаться в ванной… — пальцы ползут по его груди.       — Всего лишь намочить ковер… — пальцы оглаживают бока, затем опускаются на живот.       — Всего лишь передразнить… — улыбается шире. Дима устраивает подбородок на его плече. Пальцами давит на живот, прижимая к себе сильнее. Еще один вздох. Пальцы ползут ниже. Толя гнется в пояснице, закрывает глаза, стыдливо отворачивает голову, но улыбаться не перестает.       — Я возьму тебя прямо здесь, если ты не прекратишь ерничать… — говорит возмущенно, пальцами массируя мышцы пресса. Смотрит внимательно. Губами прижимается к рисунку паука. Беззвучно и нежно. Толя посмеивается.       — Ты ведь знаешь мою натуру… — мяучит сладко. Предложение его более чем устраивает. Он качает бедрами, чувствуя, как в него уже упирается постепенно твердеющий член.       — Обычно именно я выдвигаю самые странные и безбашенные идеи… — делает короткую паузу. Разворачивается рывком, робко прижимается горячей спиной к холодному кафелю. Подбородок поднимает гордо, глядит глаза в глаза, дышит глубоко и тихо.       — Мне нравится твоя задумка. Бери, — голову любопытно наклоняет в сторону. Дмитрий усмехается. Льнет к нему, одной рукой упирается в его грудь, сильнее прижимая к холодной плитке, другую укладывает на шею и слабо сжимает. Хватается за его запястья, имитирует сопротивление. Позволяет себя целовать грубо и долго. Отпускает нехотя. Глядит не в глаза, а на зацелованные губы.       — Жесткая плитка не сравнится с мягкой постелью, — отклоняет предложение. Оставляет еще один, на этот раз ужасно скупой, поцелуй.       — Не любитель ты экспериментов… — вздыхает Толя. Кончиками пальцев блуждает по его груди, выводит странные узоры, дразнит.       — Тогда пойдем? Но я хочу, чтобы ты нес меня на руках до самой постели, — требует, пальцем надавливая на мышцы.       — Наглеешь…       — Уже как несколько лет наглею, а ты только заметил? — смеется довольно. Ему не отвечают, кутают в полотенце, несут на руках. Бережно и быстро. Дип покачивает ножкой.       На постель опускают осторожно. Он отбрасывает сырое полотенце в сторону, оставаясь нагим. Вытягивает руки, раздвигает ноги, зазывает. Дмитрий отвлекается и отходит в сторону, чтобы повесить полотенце сушиться. Толя охает возмущенно, отворачивается, падает на подушки.       — Какой же ты… чопорный… — бесится и не замечает, как над ним уже нависают, властно вдавливая в постель и целуя пылко, жарко, часто. Он только и успевает подставлять под губы шею и плечи. С удовольствием всхлипывает от таких поцелуев.       — Но ты ведь любишь меня именно таким? Не так ли? — шепчет на ухо, вызывая мелкую дрожь.       — Люблю любым… — соглашается. Цепляется за его шею руками, притягивает к себе, запрещая отдалиться. Угораздило ведь им влюбиться…       Первый смазанный палец ощущается странно. Слишком мало, чтобы сделать больно или приятно, но он хрипло стонет, прогибаясь под ним. Мучительно долго. Член болит и течет от возбуждения и предвкушения. Порой Дима… слишком осторожен в момент, когда эта осторожность вовсе не нужна. Скулит звонко. Смотрит нежно и влюбленно.       — Еще… — требует и лезет целовать. Заигрывает, кусает его губы и нарочно оттягивает. Дмитрий хмурится, но позволяет.       Пропихивает еще палец. Сгибает, надавливая на стенки. Нарочно разводит пальцы в стороны. Толя вздыхает. Робко, нежно. Сначала сжимается, но потом опять разводит ноги в стороны. Постанывает, втягивает живот, поглаживает его шею и плечи руками. Пока что не царапается, но очень хочет.       — Ди-им?.. — воркует. Его глаза кажутся ярче обычного. Дмитрий в них засматривается и не слышит, но понимает. Он останавливается, убирает пальцы. Этого мало, им будет больно. Осознавая это, он все равно торопится, стараясь угодить чужой просьбе.       Рывком подхватывает под бедра. Сдавленный выдох. Толя упирается согнутыми ногами в постель, чтобы было удобнее. Член проникает медленно и тяжело. Больно. Он непослушно выгибается в его руках, стонет зажато, но даже не думает отдалиться или оттолкнуть. Принимает, терпит жжение и последующие осторожные плавные толчки. Дима не дает возможности привыкнуть. Заставляет вздрагивать и всхлипывать, принимать покорно и глубоко. Как только напряжение уменьшается, он позволяет себе толкаться быстрее и грубее. Одной ладонью придерживает его за бедро, другой властно хватается за шею чуть ниже кадыка, сжимает легко.       — Люблю, — повторяет и наслаждается удушьем. Дмитрий настолько часто хватает его за шею, что это стало приятным, даже необходимым.       Стонет от каждого толчка. Звонко и громко. Ноги скрещивает за его поясницей, не разрешая отдалиться. Мечется по постели, цепляется дрожащими пальцами за черные простыни, а потом опять укладывает ладони на чужие плечи. На этот раз царапается. Больно, но не до крови. Рачинский душит сильнее, двигается быстрее, будто пытается выбить из него все попытки сопротивления, пытается лишить звонкого голоса.       — Ди-им… — шепчет. Изгибается, носом тычется в его шею. Дышит горячо, тяжело, задушено. Пошло вылизывает кожу и кусается, оставляя нестойкие следы.       — Помоги мне… коснись… меня, — просит. Говорит с паузами, глотает стоны. Горячая ладонь упирается в его грудь, давит, заставляет лечь обратно. Толя падает на подушки, шепчет смущенное «Господи» и дрожит под ним. Член неаккуратно и быстро прошелся по простате. А потом еще и еще, вынуждая ерзать, стонать и жмуриться.       Дима касается, но лениво. Вредничает, заставляет умолять. Не в его стиле. Толя хнычет.       — Пожалуйста… — распахивает покрасневшие голубые глаза. Дмитрий не в силах сопротивляться его взгляду. Обхватывает твердый, обильно истекающий смазкой член. Надрачивает в такт своим быстрым ритмичным движениям. Буквально за пару минут доводит до исступления. Толя охает. Безмолвно и задушено открывает рот, пытаясь застонать или хотя бы вдохнуть немного воздуха. Ладонь на шее сжалась бесчеловечно сильно, но лишь на пару секунд.       Отпустил. Дип рефлекторно закашлялся, но успокоился через пару секунд. Прижался к нему трепетно и благодарно.       — Но ведь ты еще не закончил? — протараторил хрипло. Дмитрий улегся на него, нагло придавил к жаркой постели всем своим разгоряченным телом.       — Это не так важно, — отмахнулся Дима. Толе такое не понравилось. Он нашел в себе силы скинуть с себя расслабленного Рачинского, чтобы через пару секунд оказаться над ним.       — Вообще-то я против… — Дима выглядел слабо смущенным, но как всегда серьезным. Щеки едва заметно зардели, но брови были привычно нахмурены, а челюсть напряжена.       — Вообще-то меня это не волнует. Уткнись носом в подушки и получай удовольствие, — приказал, отдаляясь от него, чтобы тот мог перевернуться. Дмитрий силился выдумать в ответ что-нибудь колкое, но все же принял предложение и перевернулся на живот, круто прогибаясь в пояснице и выставляя обнаженные бедра напоказ.       — Так лучше, — промурчал звонко. Нагло прижался бедрами к чужому телу, надавил ладонью на область лопаток, вдавливая в постель. Дима прогнулся еще больше, голову повернул в сторону и принялся внимательно наблюдать.       — Закрой глаза, — попросил ласково, улыбнулся хитро. Он доверился и медленно закрыл. Звонко щелкнула крышка лубриканта.

***

      Свечи догорали на столе, с кухни тянуло приевшимся ароматом сирени. Полумрак. За окном начинает светать. Они обнимались. Раздетые и зацелованные, нежно касающиеся друг друга. Дима хотел что-то сказать, но уперто молчал, кусал внутреннюю сторону щеки, чтобы не проговориться.       — Ты правда рад, что я приехал? — молчание нарушил Анатолий. В ответ негромкое «угу» и опять тишина.       — Я так подумал… — начал Дмитрий. Голос хриплый, немного уставший. Толя, нежно жмущийся к нему, любовно вырисовывал круги-линии на его груди и внимательно слушал.       — Недели как-то мало. Мы ничего не успеем… — он сделал паузу. Толя молчал.       — Оставайся? Я ведь знаю, что ты еще не купил билет обратно.       — Дим! — серьезно и колко. Одно имя, один звонкий голос, но сколько интонаций. Толя смотрит на него возмущенно. Голубые глаза отливают холодным синим. Дмитрий, лежащий рядом, напряженно посмотрел в его сторону. Затем приподнялся на локтях, напрягся всем телом и постарался понять, что он сказал не так.       — У тебя какие-то планы? Я не задерживаю, — протараторил, нахмурившись.       — Дим, — заткнул его, нахмурившись в ответ.       — И на сколько ты предлагаешь мне задержаться? — немного смягчился. Приподнялся, подобно Дмитрию. Потом и вовсе сел в постели, но для того, чтобы усесться на чужие бедра, в очередной раз прижать к постели, нависнуть опасно сверху.       — Настолько, сколько ты можешь себе позволить, — отвел взгляд. Голос звучал немного расстроено. А ведь они оба не хотели расходиться.       — Я не об этом, Дим… — он улыбнулся, продолжая глядеть в упор. Ласковые пальцы пробежались невесомо по груди и до живота. Склонился, опалил горячим дыханием зацелованную шею, осторожно укусил. Дима вздохнул тихо, изящно. Впервые вздрогнул за эту ночь. Обвил руками его шею и прижал к себе крепче.       — Когда ты предложишь задержаться мне навсегда? — спросил надтреснуто. Ему надоело метаться по поездам и вокзалам, ждать встречи, как манны небесной, и улыбаться друг другу лишь на стримах и видеозвонках.       — То-оль… — протянул нежно. Ладонями медленно огладил его плечи и пополз ниже. Уместил руки на талии, сжал, прижал к себе. Анатолий вздохнул, устало поерзал на его бедрах, затем остановился.       — Оставайся.