(За)пара на Рождество

***

— Джулс, я надеюсь, что ты придешь. — За сладким как глазурь голосом мамы явно притаились металлические нотки. — Будет Мэри-Энн с семьей. Я тебе про нее рассказывала, помнишь? Делала ремонт в ее офисе. У нее в этом году родились двойняшки, представляешь? А Джонатан буквально на прошлой неделе сделал предложение своему… Я вполуха слушаю ее речь и уже с ужасом предвкушаю рождественский вечер. Во-первых, я совершенно не горю желанием проводить его в компании подобных снобов. А во-вторых, с каждым годом я все сильнее ощущаю, как все присутствующие пялятся на меня со все большим и большим снисхождением. «А как у тебя дела на любовном фронте? Все еще один? Не волнуйся, ты непременно кого-нибудь найдешь» и все в таком духе. Уверен, будь я девушкой, еще бы непременно добавляли что-то про часики, которые тикают. Я потерял всякую надежду донести до всех, что я бы с радостью кого-то и нашел, но почему-то подходящая пара не валяется под моей елкой в ожидании скорой распаковки. — Конечно, мам, я буду. — И все должны быть в новогодних свитерах. Сейчас так модно. Лет двадцать назад — возможно. Хотя ей лучше знать. Как мама любит говорить, «мода циклична». — Ммм… — тянет она, и я предчувствую, что сейчас она скажет что-то, что мне не понравится. — А ты не хочешь позвать Кенеди? Хмурюсь. Возможно, в мире существует какой-то закон, о котором меня не уведомили, согласно которому в Рождество все матери хотят выставить своих отпрысков перед своими друзьями в самом выгодном свете. — Мам… — Я едва сдерживаюсь, чтобы не наговорить лишнего. — Кенеди проводит праздник со своей семьей. — Да, да, точно, ты уже говорил. Я просто подумала, что ты захочешь позвать ее… — На другом конце трубки слышится неловкое шуршание. — Чтобы, ну… Ты не чувствовал себя… одиноко. Укол вины попадает прямо в сердце. — Мне не будет одиноко, мам, — тут же стараюсь убедить я. — К тому же… у меня кое-кто есть. Твою мать. И зачем я только это ляпнул?! — О! — Она тут же оживляется. — Джулс, это же просто изумительно! Мне не терпится увидеть, кого ты приведешь! Черт. Черт. Черт. — Да он… тебе понравится. — Жду! — Она вешает трубку, оставляя меня гореть в аду собственной глупости. — Идиот, — шиплю я сам себе, борясь с желанием схватиться за голову. — Непроходимый клинический идиот. Теперь вариантов нет. Либо я привожу на ужин хоть кого-то, либо мамино разочарование достигнет таких пределов, что на следующее Рождество она пришлет мне открытку, на которой будет запечатлена счастливая она в обнимку с новым сыном. Так что теперь мне срочно нужен кто-то, кто выступит живым щитом, которым я буду обороняться от всяких там Мэри-Энн с двойняшками и Джонатами со своими дурацкими кольцами. А для этого нужен кто-то идеальный… Хендрикс. Его образ всплывает в голове сам собой, я даже не успеваю себя остановить. Сразу же чувствую жар во всем теле, как начинает кружиться голова, а фантазия уже транслирует изображение Тобиаса за маминым рождественским столом. С прямой спиной, в твидовом пиджаке, он со всей серьезностью рассуждает о вреде сладкого и почти скромно замечает, что каждый год по крайней мере несколько человек травятся глазированной ветчиной и поступают в наше отделение. Но при этом его ладонь находит под столом мою, сжимает и… Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится этот образ эфемерного Хендрикса, но… Реальность окатывает меня ледяным душем. Даже если я вдруг и сойду с ума настолько, чтобы осмелиться пригласить его, я тут же получу от него если и не предложение написать заявление на увольнение, то как минимум направление на КТ. Я вздыхаю, пытаясь сконцентрироваться на мысли, что Хендрикс какой угодно, но не идеальный. К тому же за столом его бы явно все боялись, и я в первую очередь. А это такой себе вариант… Для моего плана нужен кто-то другой. Кто-то, кто сможет сыграть роль с блеском и не задаст лишних вопросов. Кто-то, для кого это станет развлечением, а не обузой. Мозг лихорадочно прокручивает варианты. Глаза сами собой закатываются к потолку, где в нейрохирургии над нами как раз раздается эхо чьих-то шагов. Я замираю, и в памяти всплывает другое имя, причем всплывает настолько отчетливо, будто сам Гринч нашептывает его. Кэмерон Букер. Вот кто идеален. Нет, даже не так. Совершенен. Он практически создан для того, чтобы быть центром всеобщего внимания. Можно сказать, Букер — это феррари в мире подержанных машин. Не удивлюсь, если мама придет в восторг от его карьеры, Мэри-Энн, став свидетельницей его безукоризненных манер, — или их безупречной имитации, — сразу же запишет своих двойняшек к нему на осмотр, а Джонатан отнимет кольцо у своего жениха и передарит ему. Более того, самому Букеру это явно должно понравиться. Решено. Не откладывая на завтра то, чтобы надо было сделать еще вчера, я ловлю его в коридоре, где он весь сияющий, будто сошел с обложки глянцевого журнала, дает советы Дельгадо о… выборе вина к утке?.. Неважно. — Доктор Букер, — прокашлившись, зову я. — Можно вас на минуту? — О, Джулс! — Он оборачивается, и его улыбка становится еще шире, будто он только меня и ждал. — Чем могу быть полезен? Я отвожу его подальше от посторонних ушей. Мы подходим к окну, выходящему на пустынную зимнюю парковку. Почему-то только в этот момент до меня доходит, что надо было продумать план разговора заранее. Начинаю издалека: — Ты… свободен в Сочельник? Он поднимает бровь, и в его глазах загорается искорка интереса. — Честно говоря, планы были. Мое сердце падает, но он тут же продолжает: — Но, думаю, для тебя, Джулс, все же смогу выкроить часок-другой в своем плотном графике спасения человечества. А какие предложения? От его предварительного согласия учащается пульс. В какой-то момент даже приходит абсурдная мысль не вываливать на него весь план, а просто позвать его с собой, но я быстро отгоняю ее — хочу быть максимально честным, когда лгу. Потому, краснея и запинаясь, начинаю раскрывать ему всю подноготную про маму, про гостей и про острую необходимость замаскировать одиночество. Он слушает молча, периодически кивая, хотя при этом у него вид человека, у которого впервые заговорил немой с детства пациент. Когда я заканчиваю, он тихо присвистывает: — Понял. Мне предлагается сыграть роль твоего неотразимого парня, чтобы спасти тебя от жалости окружающих. — Да. — И что же я получу за сей акт благотворительности? — интересуется он, играя дорогой ручкой. — Если не считать уникальной возможности улучшить твое социальное положение? Пу-пу-пу. Кажется, придя на сделку, я забыл об условиях. Или надеялся на чье-то благородство. — Готов заполнить твой пятничный отчет… — Я не успеваю договорить — уже вижу, как кривится уголок губ. Спешу исправиться: — Все пятничные отчеты до конца года Попал точно в цель. — Идет! — Он радостно хлопает меня по плечу. — Но у меня будет парочка условий. Этого еще не хватало. — Конечно. Каких? — Ты представишь меня не иначе как завом отдела. — Так. — И если какая-нибудь леди изволит заполучить бесплатную консультацию касательно мигрени, я вежливо вручу ей визитку. Впрочем, в этом случае можем обсудить скидку. — Идет. А, вот еще что. Все гости должны быть в праздничных свитерах. — Джулс, друг мой, о таких вещах принято сообщать заранее! Тогда в этом случае добавлю еще кое-что. Я сглатываю. — Т-а-ак? — Я имею полное право на импровизацию. Не к добру. — Справедливо. Что ж… По рукам. Мы пожимаем руки, и я вновь чувствую легкое головокружение — смесь облегчения и предчувствия надвигающейся катастрофы. Я так поглощен заключением этой сомнительной сделки, что не сразу замечаю, как мимо нас абсолютно бесшумно проходит Тобиас Хендрикс с бумагами в руках. Его взгляд — быстрый, как вспышка скальпеля, — скользит по нашим соединенным рукам и по моему лицу, все еще пылающему от смеси стыда и азарта. В неясном порыве я хочу убрать руку, но Букер, как нарочно, держит ее крепко, не давая возможности вырваться. Тобиас тем временем исчезает в своем кабинете, не издав ни звука, только дверь закрывается с тихим, но многозначительным щелчком. — Что ж, Джулс. — Букер наконец разжимает кулак и отпускает меня. — Уже предчувствую дивный ужин в Сочельник. Он удаляется тем же легким пружинистым шагом, оставляя меня стоять у окна. На ладони, которую он только что пожимал, будто осталось неприятное покалывание. Я глотаю воздух, пытаясь вернуть спокойствие. Все идет по плану. Через несколько дней у меня будет самый впечатляющий гость за всем столом. Мама будет счастлива. Все придут в восторг. Проблема решена. Так почему же в груди сверлит это странное тяжелое чувство? Почему образ Хендрикса — его мимолетный, ничего не выражающий взгляд и тихий щелчок двери — преследует меня навязчивее, чем любая мысль о предстоящем ужине?.. Я возвращаюсь к своим обязанностям. Заполняю карты, беседую с пациентами, но все — словно через толстое стекло. В голове снова и снова прокручивается тот самый момент: я и Букер, наши соединенные руки, и Хендрикс, проходящий мимо. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к звукам из его кабинета. К скрипу стула, к шагам. Но там тишина. Настолько гробовая, что давит сильнее любого шума. «Он просто прошел мимо, — пытаюсь убедить себя я. — Он ведь вечно куда-то торопится. У него своих проблем по горло. Ему нет дела до меня и моих проблем». Но это не срабатывает. Потому что я помню этот взгляд. Холодный. Отстраненный. Он так сильно въедается в память, что к концу смены приходит понимание: я не хочу, чтобы Тобиас так на меня смотрел. Это осознание обрушивается на меня с такой силой, что я замираю посреди коридора с пустой чашкой из-под кофе в руке. Все переворачивается с ног на голову. Уговорить Букера теперь внезапно кажется не гениальным ходом, а самой глупой, самой постыдной вещью на свете. И вовсе не потому, что я солгу маме. А потому что… потому что это как-то неправильно по отношению к Хендриксу. Хотя я даже не могу объяснить, почему. Каким-то образом я оказываюсь у его кабинета. Рука сама тянется выше, чтобы постучать. Мне нужно… не знаю, что мне нужно. Объясниться? Сказать, что это не то, что он подумал? Но что он подумал? И с какой стати я должен ему что-то объяснять? Кулак замирает в сантиметрах от древесины. Внутри меня идет война между паникой и какой-то новой, незнакомой решимостью. Но в конце концов, паника побеждает. Я отвожу руку и быстро ухожу, чувствуя себя трусом. Весь вечер я провожу в своей квартире, нервно перекладывая предметы с места на место и украдкой поглядывая на аквариум. Хендрикс-младший, кажется, наблюдает за моими метаниями с еще большим скепсисом, чем обычно. — Молчи, — призываю я. — На моем месте ты бы поступил точно так же. На следующее утро в больнице я стараюсь избегать как Букера, так и Хендрикса. Первого — потому что одно его присутствие теперь напоминает мне о надвигающемся безумии. Второго — потому что я все еще не могу расшифровать тот взгляд и боюсь увидеть его снова. Но избегать Хендрикса в его же отделении — задача невыполнимая. Мы сталкиваемся у кофемашины. В горле пересохло, но я ощущаю острую необходимость что-то сказать. Открываю рот… — Томпсон, проверили пациента в третьей смотровой? — Что?.. Да, да, у мистера Маккаллистера все хорошо. Просто как оказалось не любит оставаться один дома на Рождество. Но мы провели беседу, и он согласился выписаться. На самом деле, беседу в итоге провела Кенеди, но это к делу не относится. Хендрикс кивает, но как будто самому себе. — Хорошо. Он делает глоток эспрессо, и я уже готов сбежать, как вдруг он произносит: — И, Джулс… — Его голос вдруг звучит тише и… мягче? От этого у меня едва не перехватывает дыхание. — Небольшой совет. Если вам когда-нибудь еще понадобится чья-то помощь, обращайтесь к человеку, который не превращает все вокруг своей персоны в фарс. На этих словах он разворачивается и уходит, оставляя меня стоять с открытым ртом и с чашкой уже холодного кофе. В этот же момент в кармане загорается экран телефона — пришло сообщение от Букера.

«Не забудь, партнер. Сочельник, 18:00. Подарю тебе звезду, которую ты заслуживаешь. К.Б.»

Странное необъяснимое чувство, будто я совершил ужаснейшую ошибку, скребется внутри, но я подавляю его. «Ты просто перенервничал, Джулс. Просто. Перенервничал». Сочельник. Я стою перед зеркалом, оценивая себя в новом вязаном свитере и чувствую себя полным идиотом. В животе мечется стая бабочек, но появились они там не от волнения, а от предчувствия падения с высоты. В 17:30 я отправляю первое сообщение Букеру:

«Ты в пути?»

Тишина. В 17:45 второе:

«Может, заедешь за мной?»

Тишина. В 17:55 я решаюсь набрать номер, но абонент оказывается недоступен. Лед начинает медленно ползти от кончиков пальцев к сердцу. «Нет, нет, нет… Он ведь не мог так поступить!» В 19:10, когда мама позвонила в третий раз спросить, не заблудились ли мы, я в полной мере осознаю глубину собственной наивности: Букер в последний и самый ответственный момент бросил меня на растерзание рождественским гусям — или что там заготовила мама — и жалостливым взглядам. — В пути, — сиплю я в трубку. — Чудовищные пробки. Дорога до родительского дома пролетает в тумане стыда. Я паркуюсь и несколько минут сижу в машине, уставясь на уютно светящиеся окна, за которыми слышится приглушенный смех. Больше всего мне хочется развернуться и уехать. Но не могу подвести маму. Опять. Дверь открывает мама, облаченная в яркое и, видимо, новое платье. Ее глаза сразу же заглядывают за мое плечо. — А где же?.. — Не смог, — перебиваю я. — Экстренный вызов. Сама понимаешь. Ложь, наложенная на другую ложь, горьким комком застревает в горле. Но кажется, маму удается убедить. На ее лице мелькает разочарование, но она быстро прячет его за дежурной улыбкой. — Ну разумеется, вы, врачи, все такие. Заходи, все уже собрались. Но почему ты так одет? Только сейчас я в полной мере осознаю, в чем она сама. — Потому что все должны быть в новогодних свитерах? — напоминаю я. — Ох, я уже давно поменяла концепцию. Флинт не сообщили тебе об этом? Я даю себе обещание: прежде, чем помру со стыда, задушу Флинт собственными руками. Стоит мне появиться в столовой, как все замолкают и поворачиваются ко мне. Чувствую себя Золушкой, которая опоздала на бал и которой фея-крестная забыла наколдовать красивое платье. Флинт едва не прыскает со смеху, но вовремя скрывает это за глотком вина. «Мелкая подлючая скотина». В другой раз я бы, может, даже и посмеялся, но сейчас мне точно не до смеха. Под аккомпанемент абсолютного молчания и неловких шепотков я усаживаюсь на свое место. Внезапно заговаривает какой-то парень. Если не ошибаюсь, это тот самый Джонатан, который не мог подождать со своим предложением хотя бы неделю. — Ох, подумаешь, все все понимают. Медики — народ подневольный. Но как же жаль, что мы не увидим твоего доктора! Миз Томпсон уже столько всего успела нам про него рассказать. Я кошусь в ее сторону. Что, интересно, она могла такого всем наплести, если я успел рассказать ей ровным счетом ничего?.. — Да, жаль, — бормочу я, чувствуя, как горит лицо. Минут через пять сомнений не остается: я угодил в свой персональный ад. Флинт то и дело бросает в мою сторону многозначительные взгляды, набирая что-то в телефоне. Рядом со мной как бельмо пустует заранее заготовленный стул, который всем и каждому напоминает, что с ними оказался не просто «одинокий тридцатилетний сын хозяйки», а «тридцатилетний сын хозяйки, которого кинули в канун Рождества». Пока я борюсь с индейкой, которая никак не желает проваливаться в желудок, Флинт звонко стучит ножом о бокал, призывая к вниманию. Мама бросает на них убийственный взгляд, но Флинт его будто не замечает. Они встает, поправляя пиджак, и их лицо озаряется улыбкой, в которой явно плещется дьявольское веселье. — Раз уж мы все здесь собрались в этот чудесный волшебный вечер… — они делает многозначительную паузу, обводя взглядом стол, — мне хочется сказать пару слов о том, что же, собственно, делает этот вечер волшебным. Семейные ценности. Они делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Кто-то уже обзавелся полноценной семьей, — они кивает в сторону Мэри-Энн, ее супруга и других пар. — Кто-то — только на пути к этому. А кто-то… Их взгляд скользит по столу и останавливается на мне. Ехидная улыбка становится чуть шире, чуть сочувственнее. — А кто-то проводит этот день с мамой. Я чувствую, как под столом сжимаются кулаки, но мама даже не замечает, что творит Флинт, считая, что это комплимент. — …что, безусловно, тоже прекрасно, — с мнимой сердечностью заключает Флинт, поднимая бокал. — Поэтому предлагаю выпить за семью в самом широком смысле этого слова! Гости радостно подхватывают тост, звенит хрусталь. Кто-то поздравляет маму не пойми с чем. Все улыбаются. Флинт, гордые произведенным эффектом, садится. Я особенно крепко сжимаю бокал, не заботясь о том, разобьется тот или нет. Ставлю десятку, что Флинт рассчитывали, что я приду один. Мы встречаемся взглядами, и я отчетливо вижу, что они готовы праздновать победу. Но в этот самый момент раздается звонок в дверь. — Кто бы это мог быть? — удивляется мама, уже вставая, чтобы впустить неожиданного гостя. Стоит ей открыть дверь, как в помещение врывается поток холодного зимнего воздуха, а вместе с ним… Тобиас Хендрикс. Даже не так. Тобиас Хендрикс в вязаном свитере. В самом ужасном и нелепом вязаном свитере, который я когда-либо видел. Цвета сочной клюквы, с зеленой елкой вдоль торса и какой-то неразборчивой надписью, которую я так и не смог прочитать (возможно, потому что она на датском). Этот свитер настолько несовместим с самим понятием «Тобиас Хендрикс», что у меня отвисает челюсть. Пожалуй, единственное, что все еще походит на реальность, это виднеющийся под свитером воротник безупречно белой рубашки. Но основной вопрос… что он здесь делает?.. В гостиной воцаряется гробовая тишина. Хендрикс, держащий в руках подарочную бутылку явно недешевого вина, так и стоит на пороге. В его волосах тают снежинки, но даже в этом нелепом одеянии с кричащей елкой и нечитаемой надписью он выглядит… безупречно. Его глаза, холодные и ясные, медленно скользят по комнате. Они мимолетно задерживаются на Флинт, чья самодовольная ухмылка застыла, выдав очевидное недоумение. Затем на моей матери, которая явно не знает, что и сказать. Затем на одетых с иголочки гостях. И наконец на мне в проклятом свитере. Он делает шаг внутрь, захлопнув за собой дверь. Я почти физически ощущаю, как мама пытается проанализировать, в какой момент Хендрикс затесался в списке гостей. — Прошу прощение за опоздание, Аннетт. Задержался из-за… некомпетентности третьих лиц. Он невозмутимо передает ей бутылку. — Тобиас, ты… — она запинается, после чего произносит: — В свитере? Он вновь осматривает окружающих и достаточно быстро приходит к правильному выводу. — Как я погляжу, планы изменились. Странно, что нас с Джулсом об этом не предупредили. Выглядит вопиюще непрофессионально. Флинт поджимает тонкие губы, а Хендрикс заходит в зал. Ботинки тихо стучат по паркету, и весь его вид пышет таким непревзойденным авторитетом, что Джонатан инстинктивно отодвигает свой стул, чтобы освободить для него проход. Я все еще в неверии наблюдаю, как Тобиас подходит ко мне. Одна его рука ложится на спинку моего стула, после чего он наклоняется ко мне и, понизив голос почти до шепота, который все слышат, произносит: — Надеюсь, ты на меня не сердишься. Время вдруг замедляется. Его лицо оказывается в сантиметрах от моего, и я чувствую холод, исходящий от его кожи, запах морозного воздуха, кофе и чего-то еще — теплого, пряного… его. А когда я окончательно теряюсь в происходящем, его губы неожиданно накрывают мои. Кругом исчезает все — дурацкие свитера, напичканная специями индейка, ухмылка Флинт и даже мама. Остается только он, Тобиас. Мои губы сами открывается под его напором, и на неуловимую долю секунды его язык касается моего — влажный, обжигающе теплый на фоне холода, который Тобиас принес с улицы. Тобиас целует меня так, как будто повторяет хорошо знакомый ритуал, который давно отточен до совершенства. Будто мы целовались так уже сотню раз в тиши его кабинета или у меня на кухне, и сейчас он просто напоминает нам обоим, как это бывает. Проходит вечность. — или мгновение, — и он отстраняется. Кажется, теперь единственное, что я помню, это мягкую шерсть его свитера под моими ладонями (когда я успел вцепиться в него?) и тепло его губ. Он невозмутимо усаживается рядом и осматривает стол. Его бедро то ли случайно, то ли намеренно, прижимается к моему. — Индейка выглядит изумительно. Он расстилает на коленях салфетку так чопорно, будто это стерильная простыня. Побледневшие Флинт наблюдает за нами, и я даже не могу их за это винить. Мама медленно опускается на стул, ее взгляд, полный немого вопроса, смешанного с зарождающейся надеждой, мечется между мной и Тобиасом. Джонатан и Мэри-Энн переглядываются, но уже без тени снисходительной жалости, а с явно возрастающим любопытством. Внутри же меня все горит. Мне хочется взять Тобиаса за грудки и заполучить ответ, что это вообще сейчас было, а затем поцеловать его с той же страстью, но уже без необходимости держаться в рамках приличий. — Простите, а вы… — робко подает голос Мэри-Энн. — О, Тобиас Хендрикс, — представляется он. — И вы… врач? — Заведующим отделением скорой помощи, если быть точным, да. Наступает новая ступень удивления. Обычно Хендрикс терпеть не может этот статус, но сейчас зачем-то решил сделать на нем акцент. Как будто чтобы… предстать в лучшем свете? Ради меня?.. — Ничего себе. А вы… Я уже не слышу, о чем именно его спрашивают и что он отвечает. В голове гудит. Кровь стучит в висках. Вечер словно по волшебству превращается из унизительного испытания в сюрреалистичный триумф, где я из жалкого неудачника стал тем человеком, которого предпочел сам Тобиас Хендрикс. Тобиас никому не льстит, не пытается намеренно кого-то очаровать, как обычно делает Букер. — Да, неотложная помощь… Он буквально такой, какой есть всегда — немного сдержанный, неразговорчивый, но при этом абсолютно искренний. — Нет, сериалы не отражают реальность и вредны для общественного понимания медицины… Он лишь поддерживает беседу с легкой снисходительностью эксперта, которая парадоксальным образом вызывает еще большее уважение. — Если у вас болит спина, то могу порекомендовать отличный комплекс упражнений… Да он даже раздает медицинские советы без всяких там визиток! Его присутствие переписывает всю историю вечера. Моя репутация, еще недавно висящая на волоске, спасена, ведь у «одинокого сына хозяйки» обнаружилась весьма перспективная — и сексуальная — партия. Флинт больше не смеет проронить ни слова, а вскоре и вовсе покидает нашу компанию, сославшись на плохое самочувствие. В глазах мамы загорается неподдельная гордость, ну а остальные гости молча и не очень восхищаются солидным врачом. Время больше не тянется, как патока, а летит. И когда Хендрикс с извинениями просит ненадолго покинуть стол, я не выдерживаю и иду за ним. — Тобиас. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из грудной клетки и остаться наедине с ним в этом коридоре, пахнущем хвоей и мамиными благовониями. Хендрикс разворачивается ко мне. Его лицо в полумраке будто соткано из мрамора — такое же суровое и нечитаемое. — Что… Что это было? Он приподнимает одну бровь. — Насколько могу судить, не самый простой ужин среди семьи и женатиков? — Я не об этом. Вы… Ты… Ты поцеловал меня. Причем при всех. Я, конечно, не много знаю о субординации, но вроде начальники так не поступают. — Верно, — ответил он так просто, будто это было самой распространенной практикой на свете. — Посчитал, что полумеры в текущей ситуации будут неэффективны и введут присутствующих в заблуждение. Щеки защипало от одного только воспоминания, хоть это и не ответило на мой вопрос. Поэтому я немного сменил вектор темы: — Но как ты узнал, что мне нужна… Что ты мне нужен? Хендрикс помедлил, словно взвешивал ответ: — Вы с доктором Букером не очень-то умеете хранить секреты. К тому же стоило догадаться, что он изначально никуда не собирался. А сегодня я и вовсе встретил Букера в больнице, что лишь подтвердило мои опасения. — И ты решил приехать и поддержать меня? — Прежде всего ты мой сотрудник, Джулс. А в Сикресте так принято. Принято совать языкы в рот подчиненным?.. Что-то я сомневаюсь. — А еще… Мне возмутительно давно хотелось это сделать. Хендрикс стоял, не двигаясь, будто и сам был ошеломлен тем, что только что произнес. Его лицо, освещенное мягким светом ночника в коридоре, казалось застывшей маской, но в глазах бушевала буря — смущение, вызов, досада и что-то еще, хрупкое и нежное. И вдруг приходит догадка. Тот поцелуй… Возможно ли, что в своих мыслях Хендрикс действительно целовал меня уже множество раз?.. Что, если все это время он старался держать дистанцию там, где ее уже давно не существовало?.. — Мне тоже, — выдыхаю я и приближаюсь к нему. Прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю, касаюсь пальцами его скул и уже сам с силой прижимаюсь к нему в поцелуе. Тобиас тут же отвечает с жаром, который мгновенно испепеляет все остатки моих сомнений. Это уже не тот сдержанный поцелуй за столом — теперь мы целуемся рьяно, ненасытно, выражая то, что, как оказалось, оба уже давно прятали в себе, боясь правды. Его руки, которые секунду назад висели как плети, впиваются в мои бока, прижимая меня к стене рядом с вешалкой, отчего старомодное зеркало в резной раме дрожит от удара. Мои пальцы в его волосах сминают безупречную укладку, и он этому даже не сопротивляется. Он отрывается на секунду, чтобы перевести дух, и его дыхание, сбивчивое и горячее, смешивается с моим. — Только пообещай мне кое-что, Джулс. — Да? — В следующий раз, когда тебе понадобится помощь, обращайся сразу же ко мне. — С удовольствием. Из гостиной доносится взрыв смеха. Мы замираем, прислушиваясь, лбы соприкасаются. Он прикрывает веки, будто хочет запомнить себя в этой узкой темной щели между мирами. — Нам пора возвращаться, — мучительно констатирую я. — Да, — рвано соглашается он. — Ты первый. Я скоро буду. Я киваю, как бы невзначай проводя рукой по его шее и ткани уродливого свитера, который уже и не видится таким уродливым. Теперь кажется, что своими нитями эти свитера связали нас вместе. Хендрикс быстро приводит себя в порядок, о случившимся напоминает только играющий на его щеках румянец. Я, последовав его примеру, приглаживаю волосы, после чего первым возвращаюсь за стол и неловко пытаюсь вклиниться в разговор, сути которого не понимаю. В кармане весьма удачно пищит телефон, и я проверяю сообщение. Стоит увидеть адресата, как на меня накатывает злость. Повинуясь порыву, я все же открываю сообщение.

«Джулс, дружище! Прости, что не пришел. Но надеюсь, тебе понравился мой скромный презент? Уверен, Тоби справился с поставленной задачей гораздо лучше меня, учитывая, насколько он был на меня зол. Не серчай. Хо-хо-хо! Твой К. Санта Б.»

Что?.. Я собираю мысли в кучу, пытаясь осознать написанное, но буквы только расплываются перед глазами. И тогда онемевшим пальцем я вывожу короткое:

«Понятия не имею, о чем ты. Но спасибо, что не пришел. Д.»