Дерзость и философия

Секретарша деканата, Наталья Петровна, женщина с глазами бухгалтера и сердцем, отзывчивым к сладкому, стала ключом к сокровищу. Фагот подкараулил её в пятницу после обеда, когда бдительность притупляется. Коробка дорогого бельгийского шоколада и бутылка игристого «просто для настроения» сделали своё дело. Наталья Петровна, покраснев, прошептала адрес, оглядываясь по сторонам: «Только ради Бога, никому, Фагот! И чтобы ничего криминального!» Адрес был у него в телефоне. Цифры пылали, как угли. ____ Комната погрузилась в сумерки. Фагот сидел за столом, при свете настольной лампы, окружённый грудой смятых бумажных шаров. Каждый из них был свидетельством провала. На единственном чистом листе пока красовалось только обращение: «Профессор Воланд...» Дальше — пустота, которую он не мог заполнить уже больше часа. Он взял новый листок, сжал в пальцах ручку так, что костяшки побелели. «Профессор, я пишу, чтобы извиниться за ту нелепую сцену...» — Слишком сухо, официально. Будто объяснительная записка декану. Он скомкал листок и отправил его в дальний угол комнаты, где уже лежала дюжина таких же неудачников. «Воланд, послушай...» — Вообще ни в какие ворота. Панибратство, которое сейчас точно добьёт остатки его репутации. Ещё один шар полетел к стене. «Я знаю, что вы сейчас обо мне думаете. И вы, наверное, правы. Но та девушка...» — Начало звучало как оправдание, попытка переложить вину на Геллу. Он не хотел оправдываться. Он хотел... что он хотел? Объясниться. Вернуть всё назад. Чтобы Воланд снова смотрел на него с тем хищным интересом, а не с ледяным презрением. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожь в пальцах усиливается. Казалось, каждое слово, которое он пытался написать, было не тем. Слишком жалким, слишком напыщенным, слишком глупым. Он представлял, как Воланд читает эту записку, и его тонкие губы кривятся в брезгливой усмешке. Эта картина заставляла сжиматься сердце. Он встал, прошёлся по комнате, закурил у окна. Холодный ночной воздух немного прояснил голову. Он вспомнил их первые диалоги, ту острую, как лезвие, игру слов. Воланд ценил остроумие. Ценил смелость. Значит, и в извинении должна быть не унизительная мольба, а... вызов. Попытка парировать. Вернувшись к столу, он схватил ручку почти с отчаянием. «Профессор Воланд. Тот инцидент с рыжей пиявкой в коридоре был чудовищным недоразумением. Это Гелла, моя придурковатая подруга детства, у которой, между прочим, есть жених (не я, к всеобщему облегчению), и которая выражает эмоции исключительно методом удушающих захватов. Видеть, как Вы проходите мимо, стало для меня хуже, чем слушать двухчасовую лекцию о диалектике Гегеля в вашем исполнении (а это, поверьте, высшая мера наказания). Прошу прощения за нелепую картину. Моя вина лишь в том, что я не смог отбиться с должной грацией. С надеждой на возвращение к нашим интеллектуальным баталиям, Ваш недотепа-стоик, Ф. Коровьев». Да. Так лучше. Он писал быстро, почти не задумываясь, словно слова сами рвались на бумагу. Юмор, лёгкая самоирония, намёк на их прежние баталии — всё смешалось в одном порыве. Рука дрожала, но почерк вышел размашистым, энергичным, выдавшим его нервное напряжение. Когда он поставил последнюю точку, он откинулся на спинку стула и выдохнул. Записка была готова. Она не была идеальной, но она была его. Искренней и рискованной, как и всё, что он делал. Осталось самое страшное — отправить это в мир. Он аккуратно сложил листок, сунул его в конверт и посмотрел на часы. Магазины ещё работали. Пришла пора прощаться с последними деньгами и, возможно, с последними иллюзиями. Но между решением и действием зияла пропасть — поход в цветочный магазин. Фагот оттягивал момент до последнего, до того времени, когда магазины вот-вот должны были закрыться. Он сидел на кровати, обхватив голову руками, и его разум устроил настоящую гражданскую войну. Остановись. Просто выбрось эту записку. Завтра на паре веди себя как ни в чём не бывало. Он профессор. У него своя жизнь, свои заботы. Ты для него — шумный студент, не более. И этот жест... этот жест он сочтёт за сумасшествие. Навязчивость. Его это не растрогает, это его оттолкнёт окончательно. Он возненавидит тебя. И будет прав. Здравый смысл говорил чётко и ясно. Но тут поднималось другое, иррациональное чувство — воспоминание о том, как Воланд смотрел на него до. С тем интересом, с вызовом. Как уголок его губ дёргался в сдержанной улыбке. Эта потеря была слишком болезненной. Он не мог просто смириться. А если... если он поймёт? Если он увидит за этим не панибратство, а попытку извиниться? Попытку вернуть тот самый разговор на равных? Сердце бешено стучало в унисон этой надежде, такой хрупкой, что от одного неверного взгляда она могла рассыпаться в прах. В конечном счёте, именно эта надежда, смешанная с отчаянием, заставила его подняться. Он схватил куртку и почти выбежал из комнаты, пока не передумал. Цветочный магазин встретил его душным, густым воздухом, насыщенным ароматами сотен растений. Фагот замер на пороге, сбитый с толку этим буйством красок и жизни. Пожилая женщина за прилавком посмотрела на него с вопросом. — Молодой человек, вам помочь? — Мне... цветы, — выдавил он, чувствуя себя полным профаном. Что еще можно купить в цветочном магазине? Колбасу? — Кому? По какому поводу? — Уточнила она мягко. Фагот растерялся. Как сказать? «Профессору, которого я довёл до белого каления своими дурацкими намёками и которому теперь пытаюсь объясниться, потому что иначе сойду с ума»? — Просто... чтобы извиниться, — пробормотал он, глядя в пол. Женщина кивнула, как будто такие запросы были для неё обычным делом. — Розы — классика. Белые символизируют чистоту намерений, новое начало. Она подвела его к холодильной витрине, где стояли розы всех оттенков. И там, в самом углу, были они — белоснежные, идеальные, с плотно сжатыми бутонами, будто вырезанные изо льда и мрамора. Они были поразительно красивы и так же недосягаемо холодны, как взгляд самого Воланда. И в этом была странная, болезненная поэзия. — Сколько?.. — Осипшим голосом спросил Фагот, указывая на них. Продавщица назвала цену. Фагот внутренне ахнул. Это были почти все остатки его стипендии, которую он и так растянул до следующей получки. Он мысленно попрощался с кофе на неделю, с пиццами и с любыми развлечениями. Но отступать было уже нельзя. Лучше прожить на одной лапше и дешевом чае, стоявшим в шкафчике бог знает с каких времен, чем с этим холодом в тревожащих душу глазах. — Давайте... вон те, — он кивнул на белоснежные розы. Пока женщина составляла букет, заворачивая его в шелестящую бумагу, он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это был не просто жест. Это была его последняя ставка. И ставка была очень высока.