Relovution

Они сели в машину. На этот раз Вилле за рулем чувствовал себя гораздо свободнее. Рядом с ним не было давящего присутствия Августа, а Симон, настроив радио на какую-то зажигательную испанскую волну, отбивал ритм пальцами по торпеде и комментировал улицы с легкостью местного. Он не флиртовал в прямом смысле, но в его улыбках, в его открытом, немножко вызывающем взгляде, в самой энергии, которой он был заряжен, был безошибочный флирт жизнью, и Вилле невольно попадал под его обаяние. Он тыкнул в навигаторе в первый попавшийся ресторан с хорошими отзывами, и вскоре они оказались в уютном, слегка затемненном месте с запахом чеснока, гриля и старого дерева. Официант принес меню, и Симон, оживленно болтая, открыл его. И тут Вилле заметил перемену. Глаза Симона, пробежав по ценам, на мгновение застыли. Его палец, только что весело барабанивший по столу, замер. Он не сказал ничего, но его плечи слегка ссутулились, а взгляд стал изучать меню с преувеличенной концентрацией, как будто искал не блюдо, а способ сохранить лицо. — Ммм... я, пожалуй, возьму салат и, может, пасту «Арабьята», — наконец произнес он, слишком бодро, чтобы это звучало естественно. — Она тут должна быть острой, я обожаю острое. Вилле понял. Понял все. Он видел разницу между стейком рибай с трюфельным соусом и простой пастой. Он видел этот мгновенный, едва уловимый щит, который опустился за глазами Симона. И ему стало до боли жаль, что этот яркий, свободный человек чувствует себя ущемленным из-за таких приземленных вещей, как деньги. — Я, кажется, перезанимался на солнце, — мягко сказал Вилле, откладывая свое меню. — Мне нужен совет. Я не очень разбираюсь в местной кухне. Что тут действительно стоит попробовать? Мне официант посоветовал стейк, но я в мясе не силен. Может, ты разделишь со мной? А то я один не справлюсь. И закажем еще пару закусок, чтобы попробовать разное. Он видел, как Симон смотрит на него, оценивая искренность предложения. В его глазах читалась борьба между гордостью и желанием расслабиться. — Ну... если ты не справишься... — снова улыбнулся Симон, но на этот раз улыбка была более настоящей, менее напряженной. Когда официант подошел, Вилле, не дав Симону передумать, сделал заказ: стейк, чтобы разделить, закуски, которые он выбрал сам, и ту самую пасту «Арабьята» для Симона. — И, пожалуйста, принесите счет мне, — добавил он, когда официант уже собирался уходить. Симон поднял на него взгляд. Удивление в его глазах было неподдельным. — Эй, нет, Вильгельм, зачем? Мы можем пополам. — Не стоит, — мягко, но твердо сказал Вилле. — Во-первых, это я тебя пригласил. А во-вторых... — он сделал паузу, глядя Симона прямо в глаза, — считай это компенсацией за тот хаос на въезде. Надеюсь, инцидент исчерпан? Симон рассмеялся, и этот смех был легким, как пух. — Да брось ты! Я уже и думать забыл. С Маркусом мы всегда... — он запнулся, и тень снова мелькнула в его глазах, но он тут же отряхнулся. — В общем, всегда 50/50. Так что спасибо. Неожиданно, но приятно. — Пожалуйста, — Вилле почувствовал странное тепло в груди. Ему нравилось делать ему приятно. — И, кстати... — он немного помялся, — можешь называть меня просто Вилле. Мне так... комфортнее. Теплее. Он произнес это почти шепотом, как будто выдавая большой секрет. Симон посмотрел на него с новым интересом. Он видел не принца, пытающегося быть простым, а человека, который искренне хочет сбросить тяжелую мантию формальностей. — Хорошо, — кивнул Симон, и в его улыбке появилась капля нежности. — Вилле... А я — Симон. Но ты, кажется, уже в курсе. Атмосфера за столиком была настолько густой и теплой, что ее можно было резать ножом. Они закончили есть, отодвинули тарелки и просто разговаривали. Вилле рассказывал о забавном случае на королевском приеме в Японии, где он перепутал значение двух почти идентичных поклонов, и это вылилось в комедию ошибок. Симон слушал, подперев голову рукой, и смеялся таким открытым, грудным смехом, что Вилле чувствовал, как его собственная грудь расширяется от непривычной легкости. Он заботился о Симоне незаметно: пододвинул ему графин с водой, когда тот закашлялся, остротой пасты, поймал его взгляд и улыбнулся, когда тот с удовольствием откусил кусок стейка. — Спасибо, — сказал Симон, откровенно сияя. — Я, честно, не думал, что сегодня так... хорошо закончится. — Закончился только обед, — искренне ответил Вилле. И затем, осторожно, как бы проверяя лед, спросил: — Может, тебя забросить куда-то? Или... Маркуса забрать? Вы же вместе. Имя прозвучало как щелчок выключателя. Улыбка Симона не исчезла, но стала механической, натянутой. — Нет, — ответил он слишком быстро. — С Маркусом... у него свои дела. Он сам доберется. Вилле кивнул, не настаивая. Но его внутренний радар, годами настроенный на считывание скрытых настроений на дипломатических приемах, уловил фальшивую ноту. Что-то было не так. И это «что-то» вызвало у него знакомую, нервную реакцию. Его взгляд упал на его собственные руки, лежащие на столе. Правая рука непроизвольно потянулась к левой, и указательный палец начал теребить крошечный, почти невидимый заусенец на большом пальце. А потом, совсем по-детски, палец потянулся ко рту. Он даже не успел осознать это движение. Рука была уже на полпути. И тут случилось нечто совершенно непредсказуемое. Симон, не прерывая своего рассказа о разнице между шведским и испанским хором, на автомате, абсолютно рефлекторно, со всего размаха шлепнул его по тыльной стороне ладони. Удар был не болезненным, но увесистым, властным и оглушительно знакомым — точь-в-точь как делают матери, бабушки или самые близкие друзья, когда ловят на вредной привычке. — Ай! — вскрикнул Вилле больше от неожиданности, чем от боли, отдергивая руку. — Не совать в рот всякую дрянь! — отчитал его Симон с хмурым видом, все еще находясь в плену рефлекса. — Выдерни заусенец нормально или заклей пластырем. Руки у тебя красивые, нечего их портить. И тут наступила мертвая тишина. Симон замер. Его глаза, широко раскрытые, медленно перевели взгляд с руки Вилле на его лицо. Волна осознания накрыла его с такой силой, что он покраснел до корней волос. Он только что ударил по руке наследника шведского престола. Отчитал его. Как какого-то несмышленого пацана. — Я... — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. — Прости. Я не подумал. Это... привычка. С Сарой вот так же... Вилле смотрел на него. И вместо оскорбленного достоинства или холодности, его лицо озарила такая теплая, такая искренняя улыбка, что Симон на мгновение перестал дышать. Его сердце сделало странный, предательский толчок. — Ничего, — прошептал Вилле, и его голос звучал немного сдавленно. Он опустил руку на стол, но уже не трогал заусенец. — Ты прав. Это отвратительная привычка. Я... я не буду. В его тоне была такая покорность, такая готовность подчиниться этой внезапной, интимной заботе, что Симону стало еще более не по себе. И в то же время — чертовски приятно. Именно в этот момент, разрывая хрустальную пузырь их уединения, зазвонил телефон Вилле. На экране горело имя «Август». Вилле вздохнул, и тень вернулась в его глаза. Он поднес трубку к уху. — Август. — Где ты? — голос кузена звучал ровно, но в нем слышалась сталь. Фоном были голоса, шум города. — В городе. Закончил свои... дела? — Вилле старался, чтобы его голос не выдавал раздражения. — Да. Можешь меня забрать? Я у посольства. — Никаких извинений, никаких объяснений. Просто констатация факта и просьба, больше похожая на приказ. Вилле закрыл глаза на секунду. Он хотел сказать «нет». Хотел сказать «поймай такси». Но годами вымуштрованное чувство долга и странная, укоренившаяся связь с кузеном оказались сильнее. — Хорошо. Будем через десять минут. — Будем?…  Но Вилле не ответил, просто положил трубку. Он посмотрел на Симона с извинением в глазах. — Нужно... забрать Августа. — Понимаю, — Симон пожал плечами, уже приходя в себя, хотя легкий румянец все еще пылал на его скулах. — я тогда…  — В смысле? Ты «тогда» со мной едешь. Я свои предложения не отзываю по воле обстоятельств.  Они ехали в напряженном молчании. Радостная легкость испарилась, сменившись тяжелым предчувствием. Когда они подъехали к посольству, Август уже ждал на тротуаре, разговаривая с тем самым Киллианом Лайтвудом. Они о чем-то оживленно беседовали, смеялись, и Август докуривал сигарету, совершая изящные жесты свободной рукой. — А вам можно курить, разве? — с интересом спросил Симон. — Вообще - не желательно. Сам вижу в первый раз. Вилле притормозил. Симон, сидевший ближе к тротуару, открыл дверь и вышел, чтобы размять ноги, пока Август заканчивал разговор. Вилле тоже вышел, чтобы перейти на пассажирское место. И именно в этот момент, из-за угла соседнего здания, появился Маркус. Он возвращался с долгой, успокаивающей прогулки, пытаясь переварить произошедшее в музее. Его взгляд автоматически выхватил знакомую фигуру Симона, выходящую из темного внедорожника. А следом за ним — Вильгельма. Они стояли рядом, у машины, в том самом месте, где элитный район города граничил с дипломатическим кварталом. Картина была красноречивой и абсолютно ложной: Симон и принц, только что приехавшие вместе, в то время как он, Маркус, слонялся по городу один, с разбитым сердцем и чувством вины. Он не видел уютного ужина, не видел заботливого жеста или смущенной улыбки. Он видел только результат: его парень, сияющий и явно довольный, выходит из машины с тем самым человеком, который с первого дня вызывал у Маркуса глухую неприязнь. И этот человек — принц. Он остановился, чувствуя, как по его жилам разливается ледяная волна обиды и горького подтверждения своих самых худших подозрений. Все его попытки, все сомнения в себе мгновенно испарились, сгорев в огне простого и ясного вывода: его заменяют. И заменяют на того, кто обладает всем, чего нет у него, Маркуса, — титулом, деньгами, положением и этой аристократической легкостью. Он даже не попытался подойти. Он просто развернулся и пошел прочь, в обратную сторону, его мощная спина была напряжена, как тетива лука. Момент был безвозвратно испорчен. Хрустальный шар их возможного будущего, только начавший наполняться теплым светом, треснул, и через трещину хлынул холодный, отравленный воздух ревности, недоверия и старых ран. Машина тронулась, и на секунду в салоне воцарилась неловкая тишина, густая, как испанский воздух после дождя. Ее разорвал Вильгельм, повернувшись к водительскому креслу. — Никогда не видел, чтобы ты курил, — произнес он, его голос звучал скорее с любопытством, чем с упреком. Август, не отрывая глаз от дороги, лишь пожал плечом. — Я и не курю. Это просто... ритуал. Жест. Иногда нужно держать в руках что-то, кроме телефона или руля. Создает образ. — Он коротко усмехнулся. — А у нас, аристократов, все построено на образах, не так ли, кузен? — Образ зануды, который портит воздух? — беззлобно уточнил Вилле. — Образ человека, который знает правила игры, — парировал Август, но в его тоне не было прежней язвительности. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, поймав взгляд Симона. — А ты, Эрикссон? Имеешь вредные привычки? Кроме той, что цепляться к королевским особам в неположенных местах? Симон, который смотрел в окно, повернул голову. Вместо того чтобы огрызнуться, он улыбнулся — открыто и немного вызывающе. — О, у меня их много. Танцую так, что люди начинают смущаться. Пою под душем, что соседи стучат по батареям. И да, иногда говорю то, что думаю. Даже принцам. Это самая вредная из всех, наверное. Август фыркнул, но это был звук, скорее, одобрительный. — Похоже, ты живешь по принципу приятеля Винсента. «Если жизнь — цирк, будь в нем тем, кто ходит по проволоке без страховки». — Винсент? — Симон поднял бровь. — Тот, что с девушкой, чьего имени не помнит? Звучит как надежный источник жизненных советов. — Странно, но часто именно такие люди дают самые дельные советы, — неожиданно вставил Вильгельм. Он откинулся на сиденье, выглядея более расслабленным, чем минуту назад. — Они не задумываются о последствиях, поэтому видят суть. — Ну, если Винсент увидел в тебе суть, то, наверное, это «человек, который нуждается в том, чтобы его отучили грызть руки», — парировал Симон, и в его глазах заплясали озорные искорки. Вилле снова покраснел, но на этот раз явно сдерживал улыбку. — Я же сказал, брошу. — Буду следить, — пообещал Симон, и его тон был настолько теплым и интимным, что Август почувствовал себя немного лишним. Но, к своему удивлению, это ощущение не было неприятным. Они выехали на скоростную трассу, и ветер, врывавшийся в открытые окна, развеял последние следы напряжения. — А вы, собственно, о чем так долго болтали? — спросил Август, меняя полосу. — Пока я развлекал дипломатов, вы, я смотрю, успели поужинать?.. — Да. Симон рассказывал о разнице между шведским и испанским хором, — ответил Вилле, привирая на ходу. — Оказывается, в Испании это... — Не просто скучное стояние в рядах и завывания Моцарта, — подхватил Симон, оживляясь. — Это страсть, драма! Танец, огонь в глазах! У нас даже бабушки в церковном хоре отбивают чечетку, пока поют «Ave Maria»! — Звучит жутко, — заметил Август, но уголки его губ дрогнули. — Звучит живо, — поправил Вильгельм. — В отличие от наших выступлений, от которых хочется уснуть стоя. — Ну, вам, аристократам, положено хранить традиции. Даже самые скучные, — сказал Симон, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Ты не представляешь, насколько, — тихо откликнулся Август. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, пальцы снова постучали по рулю. — Иногда кажется, что мы сами — просто экспонаты в музее под открытым небом. Двигаться нельзя, улыбаться — только по протоколу. В салоне снова повисла пауза, но на этот раз задумчивая. Симон смотрел на затылок Августа, и его выражение лица смягчилось. — Знаешь, — начал он, и Август в зеркале встретился с его взглядом. — Когда я впервые приехал в Швецию, я пытался стать тише, незаметнее... И чуть не сдох с тоски. Потом я просто плюнул. Стал самим собой. И нашлись люди, которым это понравилось. Он перевел взгляд на Вильгельма. — Ваш музей, может, и скучный, но, черт возьми, в нем тоже можно устроить танцы. Если очень захотеть. Август медленно выдохнул. Он свернул с трассы на знакомую дорогу, ведущую к вилле. — Возможно, — сказал он наконец, и это было больше, чем просто слово. Это было признание. Признание того, что этот шумный, «распущенный» испанец, возможно, понял что-то очень важное. Что-то, до чего он, Август, не мог додуматься годами. — Значит, Винсент был прав, — вдруг произнес Вильгельм, глядя на Симона с таким восхищением, что у того снова загорелись щеки. — В чем именно? — спросил Симон. — В том, что ты — душа компании. И что с тобой не соскучишься. — А Винсент, выходит, гений, — с пафосом заключил Симон. — Запишите это в исторические хроники. Август фыркнул, и на этот раз это был настоящий, неподдельный смех. Короткий, сдержанный, но настоящий. — Ладно, хватит. Вы сейчас заставите меня полюбить всю эту вашу... искренность. А это плохо для имиджа. Он затормозил у ворот виллы. Двигатель заглох. В салоне снова воцарилась тишина, но на этот раз она была теплой, почти дружеской. Август вытащил из кармана ту самую пачку сигарет, помял ее в руке и с отвращением швырнул в бардачок. Он вышел из машины, и Вильгельм с Симоном последовали за ним. Прежде чем разойтись, Август задержался на секунду, глядя на Симон. — Эриксон? — Да? — Симон вопросительно поднял бровь. — Твои танцы... — Август сделал паузу, подбирая слова. — Они, должно быть, и вправду что-то стоят, раз люди смущаются. Покажи что ли, как-нибудь. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел в дом, оставив Симона и Вильгельма на пороге их нового, хрупкого и такого многообещающего понимания. Впервые за всю поездку Август не чувствовал раздражения. Лишь странное, непривычное чувство... симпатии. И предвкушение того, что следующие дни точно не будут скучными. Кухня виллы погрузилась в предвечернюю суету. Солнечные лучи, уже теряющие ярость, косо падали на столешницу из темного дерева, освещая облачка муки и капли оливкового масла. Леннарт, Фелис и Мэдисон накрывали на стол в соседней столовой, их голоса и звон посуды доносились приглушенно. Август и Вильгельм куда-то исчезли, Алессандра – тоже. В воздухе витал аромат чеснока, помидоров и специй, который обычно действовал на Симона умиротворяюще, но сегодня был лишь фоном для внутренней бури. Они оказались на кухне вдвоем почти случайно. Маркус первым предложил помочь с ужином – возможно, чтобы загладить вину, возможно, чтобы просто быть рядом. Симон, не глядя на него, кивнул и последовал за ним, как автомат. Теперь они двигались по кухне, словно два заряженных шарика ртути, избегая столкновений. Симон, стоя у плиты, механически помешивал соус для пасты, его взгляд был устремлен в кипящую красную массу, но мысли витали где-то далеко. Он не слышал, о чем говорят в столовой, не чувствовал запаха еды. Маркус, в свою очередь, занялся салатом. Он тщательно, с почти хирургической точностью, резал овощи. Его мощные, обычно такие уверенные руки, сейчас двигались с непривычной осторожностью. Взгляд его постоянно, украдкой, скользил в сторону Симона. Маркус видел напряженную линию его плеч, неестественную скованность в позе. Ему хотелось подойти, обнять его сзади, прижать к своей широкой груди, как он делал это раньше после ссор, замять конфликт тактильностью, теплом. Но сейчас он понимал – этот жест будет неверным. Это будет еще одним способом заткнуть проблему, вместо того чтобы ее решить. Он глубоко вздохнул, заставляя себя сосредоточиться на зелени в своей тарелке. — Кажется, базилика маловато, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и спокойно. — Или достаточно? Вопрос повис в воздухе. Симон вздрогнул, словно разбуженный, и медленно повернул голову. — Что? — Базилик, — повторил Маркус, показывая на зелень. — Не переборщим? Симон уставился на пучок базилика, его мозг явно с трудом обрабатывал информацию. Он моргнул, пытаясь собраться с мыслями, оценивая базилик. — Да... нет... То есть, положи, сколько считаешь нужным, — наконец выдохнул он и снова уткнулся в свой соус, отрезав себя от диалога. Маркус почувствовал, как в груди заныла знакомая тяжесть. Раньше Маркус пытался пробить ее напором или, наоборот, уходом в себя. Сейчас он просто принял ее существование и продолжил резать овощи, давая Симону пространство. Именно в этот момент, когда Симон наклонился, чтобы проверить готовность пасты, свет от окна упал на него под новым углом. Маркус заметил крошечную серебряную серьгу в его мочке. Ее там не было днем. Небольшой, почти неуловимый акт самоутверждения, бунта или просто стремления к красоте после тяжелого разговора. Маркус почувствовал странный прилив нежности. Это было так по-симоновски – вместо долгих разговоров и выяснений просто сделать что-то маленькое, но значимое для себя. Украсить себя, как украшал бы свой мир. — Сережка, — тихо сказал Маркус, не в силах сдержать легкую, теплую улыбку. — Тебе идет. Очень. Симон выпрямился, его рука непроизвольно потянулась к мочке уха, касаясь холодного металла. Он посмотрел на Маркуса настороженно, почти подозрительно, ища в его словах скрытый укор или иронию. Но увидел лишь искреннее, хоть и грустное восхищение. — Спасибо, — коротко бросил он, снова отворачиваясь. Молчание снова стало давить на них, но теперь оно было не таким ледяным. Симон выключил огонь под соусом. Маркус закончил с салатом. Они стояли в центре кухни, и необходимость как-то взаимодействовать дальше стала очевидной. — Симон, — начал Маркус, тщательно подбирая слова. Он сложил свои большие ладони на столешнице, глядя на них, а не на парня. — Я... То, что ты сказал. В музее. Ты был прав. Симон замер, его спина оставалась к Маркусу, но по напряжению в его плечах было видно, что он слушает. — Я не должен был... использовать твои слабости. То, что тебя ранило раньше. Это низко. И это... это не та память о прошлом, которую я хочу хранить. Не та боль. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Симон медленно повернулся к нему. Его карие глаза были широко открыты, в них читалась усталость и смутное понимание. — Мне просто... — голос Симона дрогнул. — Мне нужно, чтобы некоторые вещи оставались неприкосновенными. Даже в гневе. Особенно в гневе. Это было самое откровенное, что он сказал с момента их ссоры. Не оправдание, не обвинение, а объяснение своей внутренней границы. — Я понимаю, — тихо ответил Маркус. Он поднял на него взгляд, и в его глазах читалось полное принятие. — Я испортил это. И мне жаль. Очень. Он сделал неуверенный шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась, чтобы коснуться руки Симона, утешить, замять остатки неловкости этим привычным жестом. Но Симон резко отшатнулся, как от огня. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то вроде паники. — Не надо. Маркус замер, рука повисла в воздухе. Мозг пытался обработать заданный тон парня. — Я... мне никогда не нравилось, — продолжил Симон, слова давались ему с трудом, он признавался в этом вслух, возможно, впервые. — Когда... когда прикосновениями пытаются заткнуть обиды. Или негатив. Потом... потом даже в хорошие моменты, когда ты касаешься меня, я помню не тепло, а ту злость, тот холод, который мы пытались ими скрыть. Пожалуйста, не сейчас. Это было откровением. Маркус всегда считал тактильность универсальным языком примирения. И только сейчас он осознал, что для Симона, с его обостренным восприятием и памятью на эмоции, этот язык мог быть отравлен. Он медленно опустил руку, кивнув. Не в обиде, а в понимании. — Хорошо. Я понял. Извини. Они стояли друг напротив друга в тишине кухни. Шаткое, хрупкое перемирие было достигнуто. Оно не было теплым и душевным. Оно было формальным, прохладным, как вечерний воздух за окном. Но оно было честным. Маркус искренне раскаивался и пытался понять. Симон искренне показывал свои границы. И в этой взаимной, пусть и болезненной, честности была крошечная, но твердая основа для того, чтобы когда-нибудь, возможно, построить что-то новое. Или просто тихо и достойно разойтись. — Паста готова, — тихо сказал Симон, отводя взгляд. — Да, — так же тихо ответил Маркус. — Позову остальных.