Омела сближает сердца

В паддоке Формулы-1 в Абу-Даби было напряжено и многолюдно не только от предстартового напряжения, но и от запаха хвои, имбирного печенья и дорогого парфюма. Стены были опутаны гирляндами, а в углу мерцала огромная искусственная ель — попытка PR-отдела создать праздничное настроение в середине пустыни, между двумя последними свободными практиками. Все люди Формулы, кажется, собрались здесь: пилоты в худи, майках и кепках, главные команды кучковались у своих столов, инженеры с бейджами на шеях обсуждали последние данные. Гул голосов напоминал гул моторов перед стартом, только вполсилы. Именно в этот момент на небольшую сцену у стены поднялась Моника из PR-отдела. Она щелкнула пальцами у микрофона, привлекая внимание. — Внимание, всем добрый вечер! Надеюсь, вы уже заряжены праздничным настроением, — ее голос прозвучал бодро, но в зале только стихли, с любопытством глядя на нее. — Мы знаем, что сезон был долгим и напряженным. И прежде чем мы разъедемся по домам праздновать, мы хотели бы устроить небольшую… предрождественскую активность для сплочения нашего большого коллектива! На лицах многих промелькнуло легкое опасение. «Активность» в понимании руководства редко бывала чем-то хорошим. — Традиция гласит, — продолжала Моника, и несколько помощников начали раздавать что-то маленькое и зеленое сотрудникам у стен, — что омела — это символ мира, радости и… сближения. Ландо, стоявший рядом с Оскаром у стойки с напиткам, тут же оживился. — О, слышишь, Оск? Сближения! — он подтолкнул локтем Оскара, который только что взял себе стакан воды. Оскар бросил на него предостерегающий взгляд. «Любая активность», которая веселила Ландо, обычно означала для него неловкость. — Мы развесили по всему помещению веточки омелы, — Моника показала на одну из них, уже висевшую в дверном проеме на ленточке. Она была небольшая, с крохотными ягодками. — И мы вводим веселое рождественское правило! Если двое людей одновременно окажутся под одной веточкой… они должны обменяться праздничным поцелуем! В зале на секунду воцарилась гробовая тишина. Затем ее взорвали смешки, возгласы и несколько откровенных стонов. Оскар почувствовал, как его уши начинают гореть. — В щеку, в лоб, в руку — решайте сами! — поспешно добавила Моника, заметив панику на лицах некоторых боссов. — Это просто игра, чтобы создать легкую и веселую атмосферу! — Боже мой, — прошептал Оскар, желая провалиться сквозь пол. — Это гениально! — Ландо, наоборот, загорелся, как рождественская гирлянда. Его взгляд уже метнулся к ближайшей омеле, а потом вернулся к Оскару с хищным блеском. — Давай проверим, работает ли она? Быстро, под ту! — Ни за что, — Оскар сделал шаг назад, будто Ландо предложил ему пройти сквозь стену огня. — Я лучше пойду… мм… проверю данные с пятницы. Он уже было развернулся, но его остановил спокойный, весомый голос у сцены. Тото Вольфф, стоявший рядом с Фредом Вассёром, скрестил руки на груди. — Позвольте уточнить, — произнес он с фирменной сухой интонацией. — Это обязательное условие для участия в дальнейших мероприятиях? Или, может быть, часть нового регламента, о котором мне стоит узнать заранее? Зал закопашился. Фред Вассёр, стоявший как раз под одной из только что повешенных веточек, поспешно отошел в сторону, будто от раскаленной сковороды, бросив на Тото быстрый взгляд. — О нет, нет, конечно! — засмеялась Моника. — Это сугубо добровольная праздничная инициатива! Но мы надеемся, что вы все поддержите дух Рождества! Дух Рождества, судя по взглядам, витавший в зале, был скорее духом легкой паники и любопытства. Шарль Леклер и Карлос Сайнс, мирно обсуждавшие траекторию на выезде с десятого поворота, решили синхронно двинуться к фуршету. Они подошли к самому оживленному дверному проему — тому самому, с первой омелой. И замерли. Их взгляды медленно поползли вверх. Зеленая веточка с ягодками болталась прямо между ними. — Oh, merde, — тихо выругался Шарль. Карлос обвел взглядом быстро собравшуюся вокруг них толпу коллег. Ухмылки, телефоны наготове. Отступать было некуда. — Ладно… — вздохнул Карлос. Он положил руку на плечо Шарля, наклонился и быстро чмокнул его в щеку. Зал взорвался аплодисментами и свистом. Шарль, покраснев, ответил тем же, и они, похлопывая друг друга по спине, поспешили прочь из-под роковой ветки, смущенно улыбаясь. Следующими попались Джордж Расселл и Алекс Албон. Джордж, пробираясь к столу с десертами, не глядя под ноги, налетел на Алекса, выходившего из-за угла. Они обернулись — и оба увидели над собой зловещий зеленый силуэт. — О нет, — пробормотал Джордж, и его щеки моментально окрасились в ярко-розовый цвет. Алекс только рассмеялся, его глаза добродушно сощурились. Он был явно более спокоен. — Ну что ж, Джорджи, — сказал он громко, так, чтобы слышали окружающие. — Не нарушать же традицию. Джордж, глядя в пол, быстро наклонился и коснулся губами щеки Алекса. Тот в ответ положил ему руку на затылок и ответил легким поцелуем в висок, прошептав что-то на ухо. Что бы это ни было, от этого Джордж вспыхнул, как новогодний фейерверк, и поспешно передвинулся к тортикам, под общий смех зала. Оскар наблюдал за этим, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Он чувствовал на себе пристальный взгляд Ландо, который, казалось, уже составлял план атаки. Омелы было развешано много, штук 40, и теперь все перемещались по залу с осторожностью саперов, высматривая зеленые ловушки. В другом углу молодые гонщики, Кими Антонелли и Олли Берман, стояли, прижавшись чуть ли не к стенам. Их взгляды, полные одинаковой застенчивой паники, встречались и тут же отскакивали друг от друга, будто их била током. Они оба внимательно следили за расположением каждой веточки, как будто это были не украшения, а мины на поле. Атмосфера в зале изменилась. Напряжение первых минут сменилось азартом, неловкостью и сгустившимся ожиданием. Игра началась. И где-то там, в море лиц, Ландо Норрис уже выслеживал свою цель, а Оскар Пиастри безнадежно пытался слиться со стеной, предчувствуя неминуемую катастрофу. Первые поцелуи были отыграны. Но главная омела — та самая, большая и пышная, висевшая в центральном проеме, — еще ждала своих жертв. Люди двигались причудливыми зигзагами, резко останавливались и пятились, как только их тень падала под подозрительную зелень у потолка. Смех стал громче, нервнее, а неловкие паузы перед некоторыми «традиционными жестами» — красноречивее. Центр внимания — буфет, под скромной омелой. К нему, как к оазису, стекались все, но подойти было сложно — нужно было рассчитать траекторию, чтобы не застрять с кем-нибудь в ловушке. Именно здесь судьба свела Пьера Гасли и Юки Цуноду. Они потянулись за одним и тем же канапе с мармеладом, их пальцы чуть не соприкоснулись, и они одновременно подняли глаза — сначала друг на друга, потом вверх. — Ну что ж, — вздохнул Пьер, с французской философской покорностью судьбе. Юки, никогда не отличавшийся излишней робостью, ухмыльнулся и, не мелочась, громко чмокнул его в обе щеки, а потом, для равновесия, в лоб. Гасли от неожиданности улыбнулся, и они, смеясь, разошлись, похлопывая друг друга по плечам. Это был хороший, дружеский тон. Но не всем везло на дружелюбие. У барной стойки, в облаке аромата дорогого виски, разворачивалась другая драма. Шарль Леклер, все еще слегка розовый от инцидента с Карлосом, пытался сосредоточенно обсуждать что-то со своим инженером. Сзади к ним, отступая от разговора с Кристианом Хорнером, спиной надвигался Макс Ферстаппен. Он отшатнулся, обернулся — и оказался нос к носу с Шарлем, ровно под ещё одной, до сих пор никем не замеченной омелой, прилепленной к абажуру маленький лампы. Хорнер замер с поднятой бровью. Инженер Шарля закашлялся. Шарль смотрел на Макса широко раскрытыми глазами. Он инстинктивно сделал шаг назад, но спина уже упиралась в стойку. Макс не смутился. Он не стал шутить или делать вид, что это нелепая случайность. Его глаза, холодные и оценивающие, как сканер, пробежались по лицу Шарля. Он видел панику, смущение, вызов. И, кажется, принял решение. Он медленно и неспешно, поднял руку. Не для похлопывания по плечу. Его пальцы легли Шарлю на подбородок, мягко, но твердо, фиксируя его на месте. Шарль замер, не в силах пошевелиться. — Правила есть правила, — тихо, но так, чтобы слышали оба, произнес Макс. И наклонился. Это был поцелуй. Быстрый, сухой, целенаправленный контакт губ с губами. Без сантиментов, без улыбки. Чистое, неоспоримое выполнение условия. Когда Макс отстранился, на его лице промелькнуло что-то вроде легкой, самоуверенной усмешки. Он кивнул Шарлю, будто только что обогнал его на треке, и развернулся, чтобы уйти. Шарль остался стоять, прислонившись к барной стойке, прикасаясь пальцами к своим губам с выражением полнейшего, абсолютного шока. Вокруг них взорвался шепот, но Макс уже растворился в толпе, оставив после себя бурю. Ландо тем временем вел свою партизанскую войну. Он, как тень, следовал за Оскаром, который выработал тактику гонки на выживание: он двигался строго по центру комнаты, подальше от дверных проемов и светильников, и никогда не останавливался. Он был подобен призраку, скользящему между группами людей. — Оскар, давай просто быстро! У той колонны! — шептал Ландо, пытаясь загнать его в угол. — У меня срочный эксперимент с балансом шин, — отвечал Оскар, не замедляя шага. — Мешать нельзя. — Ты трус, Пиастри! — засмеялся Ландо, но в его глазах горел азарт. Погоня становилась для него интереснее самой цели. Их погоню прервал новый взрыв смеха. Зака Браун и Андреа Стелла, мирно беседовавшие у карты трассы, вдруг обнаружили, что стоят под омелой, прикрепленной к рамке картины. Зак, всегда готовый к абсурду, расхохотался во весь свой голос. — Ну что ж, Андреа! Кажется, судьба! — он широко раскрыл объятия. Стелла не дрогнул. Он стоял, сохраняя свое ледяное, непроницаемое спокойствие, лишь одна бровь поползла вверх на миллиметр. Он посмотрел на Зака, потом на омелу, будто проводил моментальный анализ рисков. — Я предполагаю, это неизбежно, — произнес он ровным голосом. Зака, не смущаясь, шагнул вперед и, обняв застывшего, как статуя, Стеллу, звучно поцеловал его в макушку. — Поздравляю с сезоном, босс! Выглядишь потрясающе! — крикнул Ландо из толпы. Толпа зааплодировала. Стелла, выдержав паузу, кивнул, едва заметно тронув уголок губ. Это было максимальное проявление эмоций, на которое он был способен в данной ситуации. — Спасибо, Зак, — сказал он сухо. — Надеюсь, это не повлияет на бюджет на следующий год. А в самом тихом углу, за высоким растением в кадке, где не было омел, наблюдалась другая картина. Кими Антонелли и Олли Берман стояли, разделенные безопасным метром. Они не разговаривали. Они просто смотрели на вихрь вечеринки — на смеющихся, целующихся в щеки коллег, на розового от злости Ферстаппена, на охотящегося Ландо. Их взгляды иногда встречались, быстро, украдкой, и в них не было смеха. Было напряжение другого рода — тихое, тягучее, полное невысказанных вопросов и общего понимания всей нелепости и смущения происходящего. Олли перевел взгляд на одну из омел, потом снова на Кими, и быстро отвел глаза, сглотнув. Кими прикусил губу, изучая узор на ковре. Они были как два заряда, разделенные непроводящей средой, но готовые в любой момент замкнуть цепь. Хаос нарастал. Омела делала свое дело, безжалостно вытаскивая на поверхность смущение, азарт и давно скрываемые искры. Но самая большая, пышная, торжествующая ветка, висевшая в главном проеме между гостиной и зоной бара, все еще пустовала. Она ждала главных героев вечера. И они, сами того не ведая, уже двигались к ней, подгоняемые течением вечеринки, случайностями и собственным бегством друг от друга. Вечеринка достигла своего шумового пика. Гул голосов, смех и музыка слились в сплошной праздничный гомон. К этому моменту омела уже собрала обильную жатву: краснеющие инженеры, хохочащие механики, смущенно похлопывающие друг друга по спине менеджеры. Даже несколько журналистов, проникших на мероприятие, угодили в ловушку, обменявшись церемонными поцелуями в щёку под одобрительные крики. Но центральный проём — арка между главным залом и баром — оставался зоной повышенной осторожности. Прямо в её центре, как мишень, висела та самая омела. Не скромная веточка, а целый пышный куст, перевязанный алой лентой. Под ней образовалась невидимая, но чётко ощутимая граница. Люди проскакивали под ней поодиночке, ускоряя шаг, или обходили стороной. Оскар Пиастри чувствовал, как адреналин от постоянного маневрирования начинает сменяться усталостью. Он стоял у края зала, держа в каждой руке по бокалу — свой, с водой, и тот, с коктейлем, который он пообещал принести Шарлю. Сам Шарль куда-то запропастился, направившись в сторону туалета. И если Оскару не показалось, то вместе с Ферстаппеном. «Пять минут, — подумал Оскар, — и я с чистой совестью смогу улизнуть. Скажу, что у меня ранний вылет». Он взглянул через зал, пытаясь отыскать Шарля, и в этот момент его окликнул механик их команды, Том. — Оскар, ты не видел, где Зак и Андреа? — спросил Том с серьёзным видом. — Эм, нет, — честно ответил Оскар, на мгновение отвлекаясь. — Жаль. Спрошу у Ландо, — Том улыбнулся и скрылся в толпе. Оскар вздохнул и, решив не ждать, двинулся к тому месту, где десять минут назад видел Шарля. Самый прямой путь лежал через ту самую арку. Он сделал шаг под омелу, и мир замедлился. В ту же самую секунду с другой стороны арки, пробираясь сквозь толпу с двумя стаканами пунша и увлечённо рассказывая что-то случайному собеседнику, появился Ландо Норрис. Он шёл, не глядя под ноги, уверенный, что толпа расступится перед ним. Так и произошло. Но он не посмотрел вверх. — …и тогда я говорю: «Да это же преступление!» — весело выкрикивал Ландо, делая шаг вперёд. Их плечи едва не столкнулись. Оскар инстинктивно отпрянул, бокалы в его руках звякнули. Ландо, прервав рассказ на полуслове, поднял взгляд, чтобы извиниться. Он увидел Оскара. Потом его взгляд, почти механически, пополз вверх по косяку арки, к тому месту, где из темноты свисала знакомая зелёная громадина с белыми ягодами. Он замолчал. Полная тишина. Они оба стояли под ней. Вместе. Первой среагировала толпа. Кто-то из механиков McLaren, уже изрядно поддавший, увидел их первым. — ОООООО! — прогремел его голос, перекрывая музыку. — СМОТРИТЕ-КА КТО ТАМ! Десятки голов повернулись в их сторону. На лицах расцветали ухмылки. Крики и свист прокатились волной. — НОРРИС И ПИАСТРИ ПОД МИШЕНЬЮ! — ПРА-ВИ-ЛА! ПРА-ВИ-ЛА! — ЦЕ-ЛО-ВАТЬ-СЯ! ЦЕ-ЛО-ВАТЬ-СЯ! Звонкий хор нарастал, захватывая всё больше людей. Даже Зак Браун, стоявший у барной стойки, обернулся и улыбнулся, показывая большой палец вверх. Андреа Стелла лишь склонил голову набок, его лицо было нечитаемо. Оскар почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его ладони, обхватившие холодные бокалы, стали влажными. Кровь прилила к лицу, застучала в висках. Он видел только Ландо. Видел, как в его глазах мелькнуло то же самое ошеломление, замешательство, а потом — быстрое, почти незаметное вычисление. Он оценивал обстановку, толпу, Оскара. Ландо сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Шум вокруг немного стих, все затаили дыхание, ожидая спектакля. — Ну что, Пиастри, — произнёс Ландо. Его голос прозвучал беззвучно для толпы, но в нём была непривычная хрипотца. — Кажется, нам не отвертеться. Оскар не мог вымолвить ни слова. Он кивнул, едва заметно. — Мы можем… — Ландо понизил голос, теперь его слова были только для Оскара. — …быстро. В щёку. И все отстанут. Как Карлос с Шарлем. Это был разумный выход. Безопасный. Дружеский. Именно этого Оскар и хотел весь вечер — избежать этой ловушки. Но теперь, глядя в эти знакомые, вдруг ставшие серьёзными глаза, слушая этот тихий голос, он понял, что не хочет безопасного выхода. Не хочет притворства. Адреналин, который всё это время заставлял его бежать, внезапно сменился странной, хрустальной ясностью. Он видел капли пота на висках Ландо. Видел, как тот сглотнул. Видел отражение гирлянд в его широких зрачках. И Оскар понял, что весь вечер он бежал не от омелы. Он бежал от этого. От возможности. От правды, которая сейчас билась между ними, как птица в стекло. «Нет», — подумал он. — Нет, — сказал он вслух. Тихо, но чётко. Ландо замер. Непонимание, а потом лёгкая тень обиды мелькнули на его лице. «Нет»? Он предлагал почётную ничью, а Оскар… Но Оскар не отвёл взгляда. Он медленно, будто боясь спугнуть момент, опустил бокалы на ближайший высокий столик. Освободил руки. Его движения были обдуманными, точными, как настройка баланса. Он не стал ждать, пока Ландо что-то сообразит. Он сам сделал последний, решающий шаг, закрывая оставшееся между ними расстояние. И поцеловал его. Это не было похоже ни на что из того, что видели в этот вечер. Не дружеский чмок, не вынужденное прикосновение, не прямой напор, как у Макса. Это был тихий, вопрошенный, безгранично нежный поцелуй. Губы Оскара коснулись губ Ландо с осторожностью, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и невероятно ценному. Он длился всего несколько секунд, но в нём уместилась вся накопившаяся за сезон напряжённость, молчаливая поддержка, бессонные ночи в симуляторах, смех в гараже, взгляды, которыми они обменивались на подиуме, и то невысказанное «спасибо», что висело в воздухе после каждой трудной гонки. Когда Оскар отстранился, в зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Даже музыка, кажется, стихла. Все смотрели на них, заворожённые. Потом кто-то тихо присвистнул. И тишину взорвали неистовые, восторженные аплодисменты, крики, смех и рёв. Это было громче, чем всё, что было до этого. Но Оскар и Ландо почти не слышали этого шума. Они смотрели друг на друга, отдышиваясь, в каком-то другом измерении. На щеках Ландо играл румянец, его губы были слегка приоткрыты от удивления. Он смотрел на Оскара так, будто видел его впервые в жизни. — Вау, — выдохнул Ландо, и это было всё, что он смог сказать. Оскар ничего не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как бешено бьётся его сердце, но внутри царило небывалое, ясное спокойствие. Он не сбежал. Он принял решение. Главная омела, наконец, сделала своё дело. Она поймала не двух пилотов, выполняющих глупое правило. Она поймала момент истины. Аплодисменты и свист постепенно стихли, растворившись в привычном гуле вечеринки, но напряжение в воздухе не исчезло — оно преобразилось. Теперь это было плотное, тягучее поле между двумя людьми, стоявшими под омелой. Оскар и Ландо смотрели друг на друга, будто только что пересекли финишную черту неведомой гонки и не знали, кто же первый. Первым очнулся Ландо. Он провёл языком по губам, как будто пробуя на вкус остатки неожиданности. — Так это… — начал он, голос был хрипловатым. — …было «по правилам»? Или… — Заткнись, Норрис. Это было сказано без злости. С почти… нежностью. И от этого Ландо действительно на секунду заткнулся, лишь его брови поднялись вверх. Оскар выдохнул, снова взял свои бокалы со столика и, кивнув в сторону менее людного угла, двинулся туда. Он не оглядывался, но чувствовал, как Ландо, будто на верёвочке, послушно поплёлся за ним. Их путь лежал через полупустой коридор, ведущий к запасному выходу. И там, в уединённой нише у огромного окна, из которого был виден ночной огненный силуэт трассы, они увидели ещё одну сцену. Под маленькой, скромной омелой, прилепленной к светильнику, стояли Кими Антонелли и Олли Берман. Они были одни. Никакой толпы, никаких телефонов, только слабый свет и далёкий гул праздника. Олли что-то тихо говорил, смотря в пол. Кими слушал, обхватив себя за локти. Потом Кими поднял голову, посмотрел на омелу над ними, потом — прямо в глаза Олли. Он не стал ничего говорить. Он просто медленно, преодолевая невидимый барьер, наклонился и поцеловал его. Это был поцелуй, полный другой правды — не публичной дерзости, а тихой, украдкой смелости. Робкий, нежный, длящийся дольше, чем требовали правила. Когда они разошлись, не смущённо смеясь, а просто прижавшись лбами в молчаливом понимании, было ясно — для них игра закончилась, а что-то настоящее только началось. Оскар и Ландо прошли мимо, не нарушая момента. Они вышли на прохладную ночную веранду. Шум вечеринки стал приглушённым фоном. — Ну и денёк, — наконец выдавил из себя Ландо, прислонившись к перилам. Он не смотрел на Оскара, уставившись на огни пит-лейна. — М-м-м, — согласился Оскар, делая глоток воды. Потом добавил: — Ты… не против? — Что, того, что ты заставил меня выглядеть полным идиотом, промолчав как рыба? — Ландо фыркнул, но в его тоне не было злости. Была лёгкая, сбитая с толку нежность. — Нет. Того… что это было не в щёку. Ландо повернулся к нему. Его лицо в свете неона выглядело серьёзным и незнакомым. — А ты против? — спросил он вместо ответа. Оскар отрицательно покачал головой. Они стояли в тишине, которую не хотелось нарушать словами. Всё уже было сказано. Вернее, сделано. Внутри здания вечеринка пошла на спад. Стали раздаваться прощальные возгласы, смех, звук убираемой посуды. Через какое-то время Ландо оттолкнулся от перил. — Подожди тут, — бросил он загадочно и скрылся внутри. Оскар остался ждать, не задавая вопросов. Он чувствовал странную лёгкость, будто сбросил балласт, который таскал все эти месяцы. Ландо вернулся через пять минут. В его руке, победоносно сжатая, была та самая большая, пышная омела с алой лентой. Он оторвал её, просто подпрыгнув и дёрнув вниз. — Наш трофей, — заявил он, держа её перед собой, как кубок. — И на будущее. — На какое будущее? — Оскар смотрел на ветку, потом на Ландо. — Ну, знаешь, — Ландо сделал шаг ближе, и в его глазах снова появился тот самый озорной блеск, но теперь в нём была твёрдая, уверенная нота. — Чтобы правила больше не были случайными. Чтобы они были… нашими. И с шансом на повтор. И прежде чем Оскар успел что-то ответить, Ландо поцеловал его сам. Уже без омелы над головой. Без толпы. Без правил. Этот поцелуй был другим — уверенным, чуть дерзким, полным обещания и вопроса одновременно: «Ну что, продолжаем?» — Ты невыносим. — Зато теперь, — Ландо ухмыльнулся, помахивая омелой, как жезлом, — я твой невыносимый. Официально. По традиции. И, кажется, по факту.

***

У выхода, прощаясь с последними гостями, стояли Зак Браун и Андреа Стелла. Зак потягивал коньяк, наблюдая, как вдалеке, на парковке, две знакомые фигуры садятся в одно такси, а не в два разных. — Ну что, Андреа, — Зак обернулся к своему коллеге с довольной улыбкой. — Я же говорил, что это инициатива сплотит команду. Смотри, какая слаженность. Не зря дали идею пиарщикам. Андреа Стелла проследил за его взглядом. Его лицо оставалось непроницаемым. Он сделал последний глоток из своего стакана с водой. — Хм, — произнёс он наконец, ставя стакан на поднос. — В следующий раз, Зак, я настоятельно предлагаю ограничиться уродливыми свитерами. Это более предсказуемо. Но прежде чем развернуться и уйти, он всё же позволил себе едва заметный, почти человеческий вздох. И если бы кто-то присмотрелся очень внимательно, то мог бы заметить, как в глубине его строгих глаз мелькнула крошечная искорка чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворение. В конце концов, предсказуемость в Формуле-1 — понятие крайне относительное. А хорошая динамика в паре пилотов — бесценна.