Грани вечной ненависти

Империя Мести.

Как и предполагалось, под давлением утрат и слов Риккардо, Марк Эмилиан на время отказался от новых массированных залпов — запасы пороха и снарядов таяли на глазах. Однако это не означало, что его ярость утихла или планы изменились. Она лишь сменила форму, став ещё более бесчеловечной. Он издал новый приказ: все женщины, укрывавшиеся с детьми в подземных бункерах, должны были выйти и встать на службу Империи. Одним предстояло залечивать раны в импровизированных лазаретах, другим — в опасной близости от линий фронта заправлять орудия чёрным порохом, чей едкий дым разъедал лёгкие. Дети, включая самых маленьких, оставались в бункерах под присмотром лишь самых старых и немощных. Риккардо Бароне, едва услышав об этом, снова попытался встать на пути императора. — Это чистой воды издевательство, Марк! Ты обрекаешь детей на сиротство! Ты вырываешь матерей из семей, чтобы бросить их в самое пекло! Но император лишь отмахнулся. — Завтра решающий день. К нему должно быть готово всё. Не умеют воевать — научатся. Или умрут, принося пользу. Выбора нет. Его слова не остались без ответа. Из темных входов в бункеры начали выбегать подростки. — Мы не отдадим наших матерей! — кричал один паренёк, заслоняя собой женщину в поношенном платье. — Если умирать, так всем вместе! Их протест нашёл неожиданный отклик. Вскоре на пунктах сбора можно было видеть странное зрелище: рядом с закалёнными в боях ветеранами в поцарапанных доспехах, стояли мальчишки, едва достигшие пятнадцати лет. Им выдали не по размеру защиту, в руки всучили тяжёлое, незнакомое оружие. Рядом, в палатках, пропитанных запахом крови и антисептиков, трудились женщины. Девушки, чьи руки вчера знали только молитвенник, теперь ловко зашивали рваные раны. Матери, стиснув зубы, промывали ожоги и переломы своим детям, соседям, чужим солдатам, заглушая собственную боль тихими словами утешения. В уцелевших маленьких церквушках, куда не долетали прямые удары, царила иная атмосфера. Перед почерневшими от времени иконами, в трепетном свете лампад, на коленях стояли священники и матушки. Среди них был и Ренато. Он молился не только о победе, но и о том, чтобы невинные души нашли покой, чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился. Наблюдая за этим всеобщим сползанием в бездну, Риккардо схватил за рукав Идриса, когда тот проходил мимо. — Нужно что-то делать! — прошипел кардинал. — Он ведёт всех нас на убой! Но генерал лишь холодно посмотрел на него и высвободил рукав. — Вы слишком опрометчивы, кардинал. Если бы не воля и сила Марка Эмилиана, Империя Мести пала бы ещё десятилетия назад. Он знает, что делает. Ваша вера должна укреплять его, а не сеять сомнения. Риккардо отступил, поражённый не столько словами, сколько слепой, фанатичной преданностью в глазах Идриса. Он не понимал этого всеобщего безумия, этого поклонения человеку, который с холодным расчётом превращал своих подданных в пушечное мясо. Вера в Бога подменялась верой в тирана.

***

Империя Тени.

Аньес смотрела прямо в глаза Люсьена, в которых плелась привычная ей смесь нежности и скрытой тревоги. Он крепко обнимал её, пальцы впивались в ткань одежды, словно пытаясь удержать на месте. — Завтра, — его голос звучал мягко, но настойчиво, — никакого геройства. Пожалуйста. Женщина слегка отстранилась, чтобы лучше видеть его лицо. — Опять начинаешь? Люсьен лишь улыбнулся, наклонился и поцеловал её в макушку, вдохнув успокаивающий запах. — Я просто волнуюсь. Зная твой пыл, невозможно не волноваться. Аньес провела рукой по его щеке, прикосновение стало мягче. — Я понимаю. Но это не значит, что я буду отсиживаться в тылу. Мне тоже нужно размяться после стольких лет покоя. — Она сделала паузу. — И я буду волноваться за тебя не меньше. Люсьен, не в силах сдержать порыв, подхватил её на руки, легко приподняв над каменным полом их покоев. — Я буду рядом, — пообещал он. — Не упущу тебя ни на миг. В это же время на границе, где вечный туман сгущался ещё сильнее, Константино стоял неподвижно, наблюдая за работой молодых вампиров. Их движения были отточены до автоматизма. Они не обладали грубой силой, но их острота восприятия — зрение, пронизывающее мглу, и слух, улавливающий малейший шорох за версту — была безупречна. Они понимали друг друга без слов, с одного взгляда или кивка синхронизируя свои действия, помогая товарищам поддерживать и усиливать барьеры, замедляющие и разрушающие долетающие обломки. К Константино обратился низкий, властный голос. Генерал обернулся — и замер на мгновение. Перед ним стоял Лестат Нортман, но это был уже не иссохший древний скелет на троне. Перед ним был Дракула в своей истинной, маскированной форме — мужчина в расцвете сил, с гордым, властным лицом, тронутым благородной бледностью. Увидев своего Императора, молодые вампиры как один склонились в низком, почтительном поклоне, не смея поднять голов. Лестат медленно прошёл вдоль строя. Он останавливался перед каждым, поднимая рукой подбородок очередного вампира, давая разрешение выпрямиться. — Клан Аньес заслуживает высшей похвалы, — прозвучал его голос. — Отличная работа и безупречное обучение. Затем он положил руку на плечо Константино. — Пройдёмся. Они удалились от поста, углубившись в лес из высоких, тонких деревьев. — Я договорился с кланом Первородных, — начал Лестат без предисловий. — Именно они составят передовой ударный клин. В их силе и жестокости я не сомневаюсь. Ваша с Люсьеном задача — как только заметите малейшее замешательство, малейший сбой в рядах противника, навести густейший туман. И нападать. Резать, пока есть что резать. Константино нахмурился. — Битва будет на нейтральных землях, Ваше Величество. Там нет наших точек силы, нет преимущества. Как нам создать достаточно плотный туман на чужой территории? — Земля может быть ничьей, но ветер — наш союзник. Тень находится на севере. Мы займём северный фланг и ударим оттуда. Наша тьма пойдёт впереди нас. — А где будете находиться вы, Ваше Величество? — спросил Константино. — По древнему обычаю, императоры не участвуют в сече. Их дело — направлять. Дракула распрямился во весь рост. В этой форме он был воплощением легенды — длинное бархатное пальто, чёрная мантия с высоким воротником, тёмные волосы, уложенные волнами, ниспадавшие чуть ниже шеи. — Впредь я не буду оставлять своих вампиров одних на поле боя, — произнёс он. — Я появлюсь в нужный момент. Но, как и полагается, без необходимости я не стану врываться в схватку первым. Моё появление должно стать… финальным аргументом. Константино почтительно склонил голову, скрывая лёгкую улыбку. Он видел в глазах своего Повелителя того самого Дракулу, чьё имя наводило ужас ещё до Великой Войны. — Как будет угодно Вашему Величеству, так тому и быть.

***

Империя Вуали.

Жители собирались на площадях, в рощах, у реки. Одни молча и методично перебирали связки лечебных трав, их пальцы помнили каждое движение — годы мирной жизни не стёрли навыков выживания. Другие сидели в позах для медитации, пытаясь найти внутренний покой перед бурей. Третьи, молодые маги и ведьмы, в отдалённых уголках отрабатывали на партнёрах сложные заклинания, сдерживая силу в последний момент, чтобы не нанести настоящих ран. Обычно столь жизнерадостные и шумные, сейчас люди были темнее грозовой тучи; ни улыбок, ни смеха — лишь холодная необходимость делать то, что должно быть сделано. Кейн наблюдала за этой суетой со своего балкона во дворце. Рядом, прислонившись к балюстраде, стоял Шен, медленно потягивая сигарету. — Постарайся завтра сдерживать свою… гостью, — произнёс он наконец, не глядя на неё. — Это проклятие не разбирает друзей и врагов, просто рвёт без разбора. Веспер медленно выдохнула струйку дыма. — Я смогу направить её в нужное русло. А в целом… — она сделала небольшую паузу, — буду полагаться на свои знания, а не на её ярость. Пустить её в ход решусь только в одном случае: если всё пойдёт под откос. Если другого выбора не останется. Шен кивнул, понимающе. Он знал, что дальнейшие расспросы или, не дай бог, слова поддержки будут бесполезны. Она отмахнётся от них с насмешкой, посчитав слабостью. Вместо этого он просто протянул руку и на мгновение прикоснулся к её плечу. — Пойду проконтролирую, — сказал он, отводя руку. — Спасибо, — тихо ответила Веспер. — Я сегодня отправлюсь в Пустошь. Больше откладывать нельзя. Шен повернул к ней голову. — Что нужно передать Офелии? Веспер потушила сигарету, раздавив её с резким движением. — Передай, чтобы она не покидала пределов приюта ни при каких обстоятельствах. Пусть держит барьер на здании на максимуме силы. Подрастающее поколение не должно пострадать. Ни один ребёнок. Шен коротко кивнул, развернулся и бесшумно скользнул в полумрак дворца.

***

Нова и Оникс вместе с десятками других жителей переносили тяжёлые деревянные ящики в укреплённые подвалы и потайные хранилища. Внутри аккуратно уложены были связки целебных трав, баночки с мазями, свертки со стерильными бинтами — всё, что могло понадобиться для быстрого исцеления ран в грядущей мясорубке. Работа кипела, но Оникс всё чаще бросала тревожные взгляды на подругу. Она замечала лёгкую дрожь в её руках, когда та брала очередной ящик, едва уловимое замедление в движениях, которых раньше не было. Но больше всего кошку беспокоила неестественная, гнетущая тишина Новы. Та не шутила, не подбадривала остальных, просто молча выполняла свою работу, будто её мысли витали где-то далеко за пределами этого хаоса. Опустив последний ящик на положенное место, Оникс стряхнула пыль со своих чёрных кудрей и решительно подошла к Нове. — Эй, что с тобой? — спросила она тихо, чтобы не привлекать внимания других. — Ты будто не здесь. Нова подняла на неё взгляд, и Оникс увидела в её глазах мутную пелену непролитых слёз и глубокой, выстраданной тревоги. Не раздумывая, кошка обняла её, прижавшись щекой к её плечу. — Не надо так волноваться, — зашептала Оникс. — Вуаль сильна. Как бы цинично это ни звучало, мы всегда выстаивали до конца. И всегда найдётся кто-то, кто прикроет тебя спиной. — Я верю, — прошептала Нова в ответ, её голос дрогнул. — Я верю в душу Вуали. Но дело… дело не в этом. Оникс, не отпуская её, отвела подругу в сторону, подальше от чужих глаз и ушей. — Я чувствую это, — сказала она ещё тише, почти не шевеля губами. — Не забывай, мы связаны. Я почувствовала твой страх ещё вчера вечером — такой сильный, что у меня сам собой хвост сжался. Что происходит, мышка? Ловчая времени закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Она не могла рассказать правду, но могла задать вопрос. — Что бы ты сделала на моём месте? — начала она, подбирая слова. — Если бы знала, что другого выхода нет… что нужно совершить что-то ужасное, потому что так велят обстоятельства… но всем сердцем не хотела бы этого делать? Оникс отстранилась, чтобы лучше видеть её лицо. Она не узнала в этих словах конкретной истории — решила, что речь о каком-то глубоко личном, невысказанном страхе. — Будь я на твоём месте, — медленно произнесла кошка, её кошачьи ушки настороженно дёрнулись, — я бы… обернула это в свою пользу. Выполнила бы то, что нужно, но не до конца. Не так, как от тебя ждут. Нашла бы способ обмануть сами обстоятельства. План, обрывочный и опасный, начал складываться в сознании девушки. — Прости меня… Оникс хотела спросить — за что? Что она задумала? — но Нова уже выпустила её из объятий и быстрыми шагами направилась в сторону дворца. Кошка, озадаченная и встревоженная, осталась стоять на месте. Её взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру — Шен, наблюдавший за погрузкой. Она подбежала к нему. — Ты не знаешь, что с Новой? Чернокнижник лишь усмехнулся. — Блохастая, ты её фамильяр, не я. Моя голова и так забита более важными вещами. Оникс фыркнула, её глаза сверкнули обидой и злостью. — Ты отвратителен!

***

Империя Мести.

Идрис стоял в центре командного пункта на окраине города. Вокруг него, застыв в почтительном внимании, толпились офицеры и старшие сержанты. Сам Идрис, некогда главный разведчик, чьи рейды по вражеским территориям стали легендой, а теперь — верховный генерал, отдавал приказы. — Стоять до конца. Не отступать ни на шаг. Если патроны закончились — в ход идут ножи, спрятанные в поясах. Помните: против вампиров — только серебряные и осиновые клинки. Целитесь в сердце или отрубайте голову. В то время как Идрис настраивал военную машину, Риккардо Бароне занимался иной, не менее важной подготовкой. Как кардинал, он отвечал за духовную и магическую оборону. Под его руководством священники и матушки освящали цистерны с водой, превращая её в грозное оружие — святую воду, которая для магических существ была подобна кислоте. Другие заучивали наизусть сложные, древние молитвы-заклятия, чьи вибрации могли нарушить концентрацию магов, вывести вампиров из состояния боевого транса, заставить их потерять контроль над силой или даже над своей формой. К Идрису подошёл один из солдат. —Наш отряд успел помочь инженерам из центральной мастерской. Новое оружие — противотуманные огнемёты и резонансные излучатели — доставлены и распределены по расчётам. Идрис кивнул, на лице его мелькнуло редкое одобрение. — Хорошая работа. Пусть будут наготове. Тем временем Риккардо, формально долженствующий наблюдать за освящением последних партий воды, незаметно покинул суету центра. Его ноги сами понесли его на окраину, в тихий, почти забытый район. Дом был невысоким, с облупившейся штукатуркой и крышей, просевшей от времени и небрежения. После возвышения в кардиналы и переезда в апартаменты при соборе он не был здесь годами. Но именно здесь, в этих скромных стенах, он растил Нову. Он медленно прошёл по узкому коридору. Всё осталось почти как прежде: длинный, чуть покосившийся шкаф, массивный обеденный стол, за которым помещались лишь два стула, и на нём — одинокая маленькая тарелочка. Риккардо прикоснулся пальцами к полкам шкафа, смахнув толстый слой пыли. Под ней открылись фотографии. Вот крошечная Нова, сжимающая в пухлых ручках своего первого, неловко связанного медвежонка. Вот он сам, моложе и строже, сидит на стуле, а на его коленях, заплетённая в две аккуратные косички, смеётся дочь. Каждый снимок, каждый предмет дышал ностальгией такой острой, что её почти физически больно было вдыхать. Ему не хотелось выходить отсюда. Хотелось, чтобы время повернулось вспять, чтобы дверь распахнулась и в неё вбежала его девочка, чтобы обняла его, а потом они сели бы за этот стол, и он читал бы ей новую книгу, а она, уткнувшись ему в плечо, задавала бесконечные вопросы. Но дочери рядом не было. И, как он с горечью понимал, уже никогда не будет. Её ждала иная судьба, пробуждённые силы, жизнь в чужом ему мире. Раскол между империями разорвал не только границы, но и их маленькую, хрупкую вселенную. Риккардо зашёл в её комнату. Стены были выкрашены в мягкие, пастельные тона. Маленькая кровать, аккуратно застеленная, книжный шкаф, полки которого ломились от игрушек и книг. Он провёл ладонью по корешкам, чувствуя под пальцами знакомые названия. Его взгляд упал на небольшую деревянную шкатулку, стоявшую в уголке. Он приоткрыл крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал простой серебряный кулон. На его гладкой поверхности было аккуратно выгравировано: «Папа тебя любит». Он подарил ей это в день, когда ей исполнилось семь лет. Риккардо улыбнулся, но улыбка вышла горькой и печальной. Он бережно взял кулон в руку, а затем положил его во внутренний карман своей сутаны, прямо у сердца. Он чувствовал это — знал почти наверняка. Завтра, на поле последней битвы, он снова увидит её. После долгой, мучительной разлуки. И когда это случится, он передаст ей этот кулон. Пусть он напомнит ей, что какие бы пропасти их ни разделяли, эти слова, выгравированные в серебре, останутся нерушимой правдой. Тяжёлая ностальгия в сердце заставила Риккардо задержаться на мгновение дольше, чем он планировал. Он уже собирался развернуться и выйти, чтобы вернуться к своим обязанностям в церкви, когда позади себя услышал тихий, но отчётливый стук. Не по двери, скорее, по самой древесине стены, как будто кто-то постучал костяшкой пальца изнутри дома. Кардинал резко обернулся, его рука инстинктивно потянулась к нательному кресту. Длинная гостиная была пуста. — Кто здесь? — грозно произнёс он. В ответ раздался смех, лёгкий, мелодичный. Он будто исходил сразу отовсюду — из углов, из-под стола, из самой толщи воздуха. Риккардо закружился на месте, его взгляд метаясь, выискивал хоть тень, хоть движение. — Покажись, тварь! Голос заговорил прямо у него над ухом. — Ты выполнил свою миссию в этом мире, кардинал. Воспитал… прекрасный инструмент. Дочь, которая теперь будет вершить дела куда более грандиозные, чем твои жалкие молитвы. — Что тебе нужно?! Она появилась и встала там, где её мгновение назад не было. Прямо перед ним, в шаге расстояния. — Ты… Женщина лишь улыбнулась, и её улыбка была такой же прекрасной и бездушной, как тот смех. — Очень проницательно, кардинал. Но, увы, слишком поздно. Для тебя в этой игре больше нет места. Ты сделал всё, что от тебя требовалось. Теперь… ты лишь помеха. Она не сделала ни одного движения. Но в одно мгновение пространство вокруг Риккардо сжалось и выплеснуло его с невероятной силой. Он даже не успел позвать на помощь или вознести последнюю молитву. Его тело отнесло через всю комнату. Спина с грохотом ударилась о противоположную стену, старые доски треснули под ударом. И тогда она была уже рядом. Её движения были не быстрыми — они были мгновенными, вне времени. Смертельно опасные руки обхватили его голову. Он попытался что-то сказать. Возможно, имя дочери. Или проклятие. Но не успел. Одно резкое, точное движение и мир для Риккардо Бароне перевернулся, закружился в кровавом вихре, а затем наступила беспросветная темнота. Женщина стояла посреди пыльной комнаты, держа в руках то, что секунду назад было головой кардинала. На её безупречном лице было лёгкое, почти скучающее удовлетворение от хорошо выполненной задачи. Она бросила окровавленный трофей на пол, где он с глухим стуком покатился по старым половицам, оставляя за собой алый след. — Слишком поздно, — прошептала она в пустоту, её фигура дрогнула, начала терять чёткость, растворяясь в сгущающихся вечерних тенях, будто её и не было. Последняя нить, связывающая Нову с её старым миром, с отцом, который, несмотря на всё, любил её, была теперь безжалостно перерезана.

***

Империя Пустоши.

Веспер шагала по выжженной земле, где не росло ни травинки, а небо было вечно затянуто пепельной дымкой. Резкий, пронизывающий ветер трепал её белые волосы и полы плаща. В этом монотонном гуле послышался другой звук — шершавый взмах крыльев. Через несколько мгновений на её плечо, почти невесомо, опустился пепельно-серый филин. Он прикоснулся краем крыла к её виску. — Я тоже скучала, Саппо. — Что привело тебя сюда, госпожа? — Мне нужно поговорить с Хао. Саппо медленно повернул на неё свою голову. — Я чувствую твою тревогу. Веспер подняла руку и провела пальцами по гладкому клюву филина. — Завтра решающий день. Все будут сражаться. А я, как императрица, должна управлять, сидя в тылу. Но как я могу просто наблюдать, когда каждый вдох может стать для них последним? Саппо встрепенулся, мощно взмахнул крыльями и взмыл в воздух, сделав круг перед ней. — Народ верит в тебя не за твою силу в бою, а за твою волю, что привела Вуаль к этому дню. Если завтра тебе понадобится моя помощь — просто позови. Хотя, зная твоё упрямство, такого не случится. Поэтому я сам почувствую, когда что-то пойдёт не так, и окажусь рядом. И не спорь со мной. С этими словами, отдалёнными уже мысленно, филин растворился в серой дымке неба, оставив Веспер одну перед мрачным входом в скалу. Она знала этот путь наизусть, каждый выступ, каждую трещину. Внутри горы открывалось обширное помещение. Всё здесь осталось таким, каким было много лет назад. Из глубины покоев вышел Хао. Увидев её, его лицо стало строгим, в нём появилось что-то отцовское и осуждающее одновременно. Молча, он прошёл к своему простому каменному трону и сел, устремив на неё тяжёлый, вопрошающий взгляд. Он ждал, не начиная разговора первым. Веспер закатила глаза с выражением, которое она позволяла себе только здесь. — Долго ты ещё собираешься на меня обижаться? Хао слегка откашлялся. — Я предупреждал. Даже отсюда чувствую неспокойствие змеи. — Я сдержала её, — ответила Веспер. — Как ты и учил. Пусть не сразу, не идеально, но сдержала. Северус мёртв. Хао покачал головой, и в его глазах мелькнула тень глубокой печали. — Твоё чувство мести никогда не найдёт покоя. Пытки были излишней жестокостью. Ты могла просто отсечь ему голову и покончить с этим. Но ты жаждала, чтобы он страдал. Он помолчал, изучая её лицо. — Зачем пришла? Очевидно же, что не для того, чтобы посмотреть, как старик доживает свои дни. Веспер усмехнулась. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Окажи помощь. Нужно узнать, кто такая Нова Бароне. Хао внимательно посмотрел на неё, а затем жестом велел подойти ближе. Веспер повиновалась, остановившись перед его троном. Он пристально заглянул ей в глаза, и через мгновение на его строгих губах дрогнула едва заметная, понимающая улыбка. — Эта девушка…действительно тебя интересует. Знаю о ней. — Он откинулся на спинку трона. — О той, что носит в себе дар «Чистой души», если такой термин вообще применим к чему-то столь… сложному. Чжэн, погрузившись в магический вихрь, начал своё повествование.

***

Всё произошло до первой войны, когда границы были ещё призрачными. Кэдмон, граф из самой глубины Империи Тени. Сила его была неоспорима, он превосходил многих сородичей в скорости, в остроте восприятия, в древней магии крови. Но душа его... душа была иной. Слишком добр для вампира. За это его не уважали, считали слабым, ущербным. Он был одинок в своём мире, пока не встретил её. Саломея. Из рода древнейших ведьм Вуали. Она тоже была иной — её сила питалась не амбицией, а состраданием, редким и ценным качеством в те смутные времена. Они сошлись на этой общей почве милосердия, что казалось абсурдом для их рас. Полюбили друг друга со всей страстью, на какую были способны их вечные, но такие разные сердца. Любовь их не была тайной, но и благословения не получила. Кланы вампиров отвернулись от Кэдмона, выдвинув ультиматум: или свои, или чужестранка. Он выбрал её. Они бежали на нейтральные земли, в тихий уголок, ещё не тронутый грядущим безумием. Построили маленький дом. Наполнили его не богатством, а теплом, смехом и той чистой любовью, о которой в их мирах уже начинали забывать. Немногие, самые верные друзья, хранили их тайну. Саломея забеременела. Они оба знали — будет девочка. Решили назвать её Новой. Новой надеждой, новой душой, чистой от предрассудков старых миров. Они чувствовали её ещё до рождения — характер в них, а душа... душа будет светлой, почти священной. Девочка родилась. Янтарные глаза, в которых, казалось, застыл отблеск заката и глубина ночи одновременно. В ней уже тогда угадывался потенциал обоих миров — невероятный и пугающий. Но мир вокруг них рушился. Был обнародован указ о метисах. Саломея и Кэдмон внезапно оказались по разные стороны нового, безумного закона. Империи объявили: с этого дня вы враги. Но как могут быть врагами два сердца, бьющиеся в унисон? Как могут ненавидеть друг друга те, для кого дыхание одного стало смыслом существования для другого? Саломея, держа на руках спящую Нову, плакала беззвучно, её слёзы падали на детское одеяльце. — Что нам делать с ней, любимый? Кэдмон подошёл, его тень упала на них обеих. Он прикоснулся к плечу жены, в его глазах стояла влага. — Мы не переживём эту войну — прошептал он. Саломея зарыдала, прижимая дочь к груди. Тогда Кэдмон опустился на колени и обнял их обеих, заключая в свои объятия весь свой маленький, хрупкий мир. — Нужно сделать всё, чтобы она жила. Закон не должен коснуться её. Мир должен поверить, что нашего ребёнка больше нет. Саломея вытерла слёзы ладонью. Посмотрела в янтарные, невинные глазки дочери. И начала шептать. Золотистая аура, чистая и яркая, поднялась от неё, закружилась вокруг младенца. Это было заклинание сокрытия высшего порядка — печать, способная десятилетиями маскировать истинную сущность, делая её неотличимой от обычного человеческого дитя. Саломея отдавала часть своей собственной магии, своей сути, чтобы спасти дочь. Кэдмон приложил ладонь ко лбу Новы. — Я не могу дать тебе всю силу моего рода, дочь. Это выдаст тебя. Будут лишь... отголоски. Тени возможностей. То, что ты, возможно, никогда даже не осознаешь. И он наложил своё собственное, вампирское ограничение, приглушив в ней проблески наследственной мощи. Медлить было смерти подобно. Саломея передала завёрнутого в тёплую ткань младенца в руки мужа. — Спрячь её. Она наклонилась, в последний раз поцеловала бархатную щёчку дочери... и разжала руки. Кэдмон, приняв форму прозрачной тени, помчался прочь. Он знал только одно место, где их дочь могла быть в относительной безопасности — среди людей Империи Мести, которые ненавидели и вампиров, и магов с равным пылом. Там, среди слепой ярости, не заметят одну лишнюю сироту. Он достиг окраин города, где уже пахло дымом и звучали первые крики битвы. Высокий, мрачный Собор возвышался как символ той самой ненависти, что разлучила его семью. В тени его громады, опустившись на корточки, Кэдмон в последний раз взглянул на лицо дочери. Аккуратно подоткнул край одеяла, уложил драгоценный свёрток на холодные каменные ступени... и растворился, оставив частичку своего разбитого сердца на пороге чужой святыни. Путь обратно был пустотой. Вернувшись в уже холодный дом, он не нашёл там утешения. Из тени колонны вышел Константино. Он схватил Кэдмона за руку. — Ты станешь предателем в глазах всех, если не встанешь в строй против других империй. Война началась. Нейтралитета не будет. Мужчина резко дёрнулся, высвобождая руку. — Я уже предатель своей родины. Но к этой бессмысленной бойне я не прикоснусь. — Где твоя дочь? Метисы подлежат уничтожению. По законам всех трёх сторон. — Её забрали, — солгал Кэдмон, глядя ему прямо в лицо. — Как и других невинных. Константино усмехнулся. — Я проверю каждый уголок каждой империи, Кэдмон. Чтобы удостовериться. А пока... прими подарок. За твоё... благородство. Он сделал шаг в сторону, открывая обзор в глубину комнаты. На полу, в луже уже темнеющей крови, лежала Саломея. Её прекрасные глаза были широко открыты, смотря в никуда. На горле зияли глубокие, аккуратные раны — работа быстрых, опытных рук. Мир для Кэдмона рухнул. Он издал звук, не принадлежащий ни человеку, ни вампиру — глухой, животный рёв абсолютной потери. Он кинулся вперёд, падая на колени рядом с телом любимой, его руки дрожали, не смея прикоснуться, пытаясь отрицать реальность. Он обернулся, ярость, горячая и слепая, вскипая в нём. Но Константино уже не было. В дверном проёме появился другой силуэт. Северус Болейн. Он увидел вампира, склонившегося над телом ведьмы, своей воспитанницы. В его взгляде не было места вопросам или сомнениям. Только приговор. Он даже не произнёс слова. Просто поднял руку. Сгусток сконцентрированной, убийственной магической энергии вырвался из его ладони и пронзил Кэдмона насквозь. Граф не успел даже вскрикнуть. Его тело, лишённое воли к жизни ещё секунду назад, рухнуло на пол рядом с Саломеей. Они упали лицом к лицу, их пальцы почти соприкасались. Но глаза их больше не видели друг друга.

***

Веспер стояла, делая вид, что ей безразлично, хотя на самом деле внутри всё пустело с каждым словом старца. Хао прокашлялся. — Дальше… — его голос замедлился. — Забрал её мужчина. Высокий. Статный. У которого, казалось, вся жизнь — впереди. Семьи не имел, сам сирота. А на пороге своей одинокой жизни нашёл… комок, завёрнутый в простую ткань. А внутри — маленькая девочка, которая даже не плакала. Словно весь ужас вокруг уже выжег в ней все слёзы. — Думал, заледенела от страха, — продолжал Хао, глядя куда-то поверх головы Веспер, в прошлое. — А вокруг — грохот, взрывы, небо в огне. Нельзя такое показывать ребёнку. Инстинкт сработал чище любого разума. Схватил и побежал. Прочь от войны. Он сделал паузу, давая словам осесть. Веспер медленно кивнула, коротким, деловым движением. — Война закончилась. Границы закрылись. Враги определились, — констатировала она. — Да, — вздохнул Хао. — И перед ним встал выбор. Отдать в приют, где её бы вырастили чужие руки по чужим правилам. Или… Он не смог, привязался. Полюбил как свою плоть и кровь. Воспитал. Да, в Соборе, среди догм и ненависти, которым её учили. Но по ночам… — старик слабо улыбнулся, и в его морщинистых глазах мелькнул отсвет далёкой теплоты. — По ночам он приходил к ней в келью. Со сладостями, которые для других воспитанников были греховной роскошью. Хотел вырастить из неё самое чистое создание. Такого человека, в ком не было бы и тени той скверны, что плодила войну. Голос Хао на мгновение сорвался. — А она… податливой была. Могла нашалить, ослушаться суровых правил. Но всегда потом приходила и каялась. К восемнадцатилетию… Он замолчал. Резко. Веспер, до сих пор не шелохнувшись, наклонилась чуть вперёд. — Что случилось? Хао поднял дрожащую руку, прижал ладонь к виску. Его губы беззвучно зашевелились. Потом он пробормотал что-то на древнем наречии, его глаза вспыхнули изнутри ослепительным белым светом. На мгновение в них не осталось ничего человеческого, лишь бездонное, всевидящее знание. Затем свет погас, оставив после себя лишь усталость и глубокую тревогу. Он с трудом перевёл взгляд на Веспер. — Большего… тебе лучше не знать, Кейн. Узоры судьбы сплетаются в узел. Одно неверное движение, одна попытка их распутать — и картина будущего рассыплется. — Я не прошу намекнуть на исход. Я требую факты. Мне необходимо знать. Хао покачал головой. — Зная тебя… твою ярость против несправедливости, твою потребность всё контролировать и исправлять… ты бросишься менять то, что менять нельзя. И тогда, Вес, мира не станет. — Он тяжело выдохнул. — Я расскажу, ты же не отстанешь… Но запомни: всё, что должно случиться завтра, должно случиться именно так. Без твоего вмешательства. Она почувствовала, как мороз пробежал по позвоночнику. Веспер не пошатнулась. Просто медленно, с видом человека, принимающего тяжёлый, но неизбежный приговор, покачала головой. Она верила его дару. Доверяла ему. Хао, видя её молчаливое согласие, продолжил. — К этому времени девушка уже видела разницу. Она наблюдала из окон Собора за другими. За теми, кто жил в городе. Они были свободны. Бежали куда хотят. Влюблялись. А её мир ограничивался стенами, гулом молитв и пылью на страницах молитвенников. Надоело ей это до тошноты, до внутренней дрожи. Она стала сбегать. Поздно ночью, через потайные ходы. Делала что вздумается: лазила по крышам, смотрела на звёзды с городской стены, слушала бродячих музыкантов. А на утро… на утро её ждал отец Иоасаф с розгами. Риккардо требовал прекратить, кричал, что она позорит его имя. А ей было плевать. Словно в ней проснулся не дух противоречия, а бес, рвущийся на волю. Веспер слушала, и перед её внутренним взором вставал другой образ Новы — не тихой служанки, а мятежницы с огнём в глазах, задыхающейся в тесных рамках предписанной святости. — И тогда, — голос Хао понизился до шепота, в пещере сгустились тени, — к ней пришла тень. Голос из темноты, когда девочка плакала от боли и бессилия после очередной порки. Тень пообещала помочь, избавить от оков, показать её настоящую сущность, ту, что скрыта под слоями чужих молитв. Рассказала ей правду о её рождении. И Нова… поверила, как отчаявшийся верит последнему спасителю. Словно в её сознание вползли и завладели им. Она стала выполнять всё. Каждый приказ, каждое задание. Лишь бы поскорее избавиться. Лишь бы стать наконец свободной. Веспер резко выпрямилась. — Что именно ей нужно было сделать? Хао поднял на неё взгляд. — Найти, — наконец выдавил старик, растягивая каждый слог, — ту, чьё тело навеки отмечено проклятьем. Ту, на чьей спине извивается и жалит нарисованная кровью и болью… змея. Сердце Веспер остановилось. Она опустила взгляд, будто пытаясь сквозь ткань своего строгого костюма увидеть тот самый шрам, скрытый под ним. Внутри неё бушевал ураган — ярость на того, кто посмел использовать невинную душу как оружие, леденящий ужас от осознания замысла и странная, щемящая боль за Нову, не ведавшую, что творит. Но ни одна из этих эмоций не достигла её лица. На нём застыло лишь одно — совершенное, абсолютное опустошение. — Говори дальше… — Тень проложила ей путь. Помогла обманом пройти через Портал. И этот обман… он действовал на её сущность, как яд. Дар Чистой Души не может лгать, не может служить тьме, не разрушая сам себя. Каждая ложь, каждый тёмный поступок по чужой указке — это трещина. — И что будет, — её вопрос повис в воздухе, — когда она выполнит это последнее задание? Хао провёл ладонью по своей седой бороде. — Дар будет свергнут. Осквернён, разбит в прах. Она станет… пустой. Или, что хуже, сосудом для чего-то иного. Вот только она сама этого не понимает. Идёт на поводу, потому что иного выбора тень ей не оставила. Ультиматум: либо она служит и получает призрачную свободу, либо… — Он не стал договаривать, махнув рукой. — Она не остановится. Голос в её голове не умолкнет, пока договор не будет исполнен. Заметив безличие на лице Веспер, Хао медленно поднялся. Его кости затрещали. Он подошёл и осторожно, с отеческой нежностью, положил свою руку поверх её ладони. — Завтрашний день всё расставит по местам. Нельзя тебе вставать на его пути. Нова должна сама сделать свой выбор. Веспер медленно, с трудом, покачала головой. — А если… — голос её стал хриплым, — если я просто поговорю с ней? Лицо Хао окаменело. Вся отеческая мягкость исчезла, сменившись суровостью древнего стража рока. — Твоё вмешательство лишь ускорит роковой финал! Всё, что ты можешь сейчас — осознать, что у неё нет вариантов в том выборе, что ей предлагают. И если то, что ты к ней чувствуешь… — он искал слово, — …если это и вправду что-то большее, чем интерес, ты должна найти в себе силы простить. Губы Веспер дрогнули. — Простить того, кто пришёл ко мне с намерением убить? Хао посмотрел на неё с всепонимающей грустью. — Знаю, что можешь простить только её. Веспер резко одёрнула руку, разрывая прикосновение. — Кто эта тень? Хао отступил на шаг. — Ответ… он лежит на самой поверхности. Ты сама всё видела. Просто не сложила картину. — Логика проста, — заговорила она быстро, почти про себя. — Эта тень знает о моём проклятии. Значит, знала меня до… до того, как я ушла в Пустошь. Она была рядом. Но убить меня сама не могла. Нужно было орудие. Неподкупно чистое, способное пройти сквозь любую защиту, коснуться самой сути проклятия… Такую, как Нова. Значит, следила, ждала. — Она подняла на Хао взгляд, полный смятения. — Я не понимаю! Старик покачал головой. — Такими темпами, Кейн, ты заподозришь каждого. Отпусти контроль. Завтра ты всё узнаешь. Почувствуешь. А может… — Он замолчал, взгляд стал пронзительным, — и сейчас… Тело Веспер покрылось мурашками. — Как сейчас? — прошептала она. И тогда понимание обрушилось на неё всей своей тяжестью. — Нет. Она не станет ждать завтра. Веспер даже не взглянула на Хао, не сказала ни слова, шагнула вглубь пещеры, к дальнему углу, где в самой скале зиял портал для экстренного возвращения. Она взмахнула рукой. Воздух вокруг затрепетал, заискрился ядовито-зелёным светом. Веспер, не замедляя шага, шагнула прямо в эту пустоту. Она материализовалась в тронном зале дворца. Резкий переход из тишины пещеры в громаду зала заставил её на мгновение ослепнуть. Веспер не стала звать стражу. Не стала тратить время. Её каблуки застучали по мрамору, когда она почти бежала через огромное пространство к боковому выходу, ведущему в жилые покои. Веспер остановилась перед знакомой дверью. — Нова? — позвала она. — Открой! Кейн отступила на шаг, её рука взметнулась в резком, рубящем жесте. Изумрудный сгусток энергии ударил в замок. Раздался оглушительный хлопок, звон разлетающегося металла, и массивная дубовая дверь с треском распахнулась, ударившись о внутреннюю стену и отскочив назад. Веспер ворвалась внутрь. Ночной ветер гулял внутри, трепля страницы книги, оставленной на столе, и раскачивая пустой кувшин для воды. Всё было на своих местах. Кровать — застелена, но на покрывале была лёгкая вмятина, будто кто-то недавно сидел на краю. Всё говорило о быте, о жизни. Но не о присутствии. Девушки не было. Она подошла к окну, выглянула наружу. Ни движения, ни силуэта. Лишь ветер шумел в листве деревьев, словно насмехаясь над ней. Она опоздала.